Пневматика снов и слов

Внимание: все описанные события происходили в сновидениях, и к действительности отношения не имеют. Дело в том, что иногда в снах бывают некоторые ассоциации — когда что-то наводит на то, что случается или могло случиться…

Плач от гнева и тоски учит не смотреть на себя

Чтобы видеть многое, надо научиться не смотреть на себя. Только не смотрящий на себя будет всматриваться назойливым оком в другие вещи, и увидит в вещах больше, чем только их фасад.

Кто захотел видеть основу и подоснову всех вещей, должен подниматься над самим собою, пока его голова, глаза и уши на ней не окажутся под ним.

Но не могу — подняться! Смотреть вниз на самого себя и даже на свои «сокровища» — даже это остаётся для меня недостижимой вершиной!

Я боюсь, поэтому и не поднимаюсь. Сильно опасаюсь, что все мои сокровища — это пыль, сдуваемая даже слабым ветерком. Ну, ладно, если бы лёгкая пыль! Лишь бы не стали они пылью, покрывающей чьи-то романтические экскременты.

Я боюсь, потому что везде внизу вижу чёрное, печальное море. Тяжёлое, мрачное недовольство. Я чувствую его тяжёлое дыхание. Оно стонет от тяжких воспоминаний! Или от недобрых предчувствий!

Я разделяю всю печаль моря, и досадую на себя самого. Нет, если подумать — уже не досадую, я смеюсь с тоскою над самим собой. Я, полное никто, ещё собираюсь утешать море?! Да я же просто боюсь, что должен буду спуститься ниже, чем когда-либо спускался. Глубже погрузиться в страдание, до самой его черноты!

Я ещё не готов. А когда же я буду готов, если уже сейчас усталость от пути и тоска всё сильнее и сильнее?

Но я же хочу быть готов! Я временами хочу добраться до самых высоких вершин! Но… откуда берутся вершины? Они выходят из черноты моря. Из самого низкого должно вознестись самое высокое!

Откуда только берётся это желание — подниматься? Моя глупость и моя трусость поистине, достойны смеха! А смеющийся легко может заплакать. Заплакать от гнева и тоски. Гнев и тоска растворяют жалость к себе. И в плаче можно научиться не смотреть на себя. Только так и можно научиться… не смотреть на себя, а значит — увидеть, куда и зачем подниматься!

04.11.2016

Стул, стол, книга, собака, гном и сон

Я сажусь за стол, подсаживаюсь на высокий дубовый стул. И стол — массивный, большой, тоже дубовый.

Сажусь и собираюсь прочитать что-то интересное. Похожее на книгу.

И вдруг похожее на книгу становится похожим на… собаку! Собака рыжая, как лиса, а хитрая она или нет — поди-ка, разбери!

Собака увидела, что её хотели читать и залаяла. Залаяла так, как будто засмеялась.

А может, она засмеялась? Но засмеялась так, как будто залаяла.

На кого лает или над кем смеётся?

На меня разве можно лаять? Я же просто хотел прочитать!

Или смеётся надо мной, над тем, что сел почитать? А может, над тем смеётся, чтО я хотел прочитать?

Она хвостом не виляет, явно не хочет отплатить почитанием и благодарностью тому, кто с нею так обошёлся.

Но я её не звал! Я взял читать книгу, откуда я знал, что это — собака?! Это как же это, это что же — книга меня обманула? Или собака такая хитрая? Недаром похожа на лису.

А как же стол и стул? Они же были, и были — дубовые!

И тут я понял: у собаки нет хвоста! Хвост у собаки не может не вырасти. Значит, он был отрезан! Бедный пёсик!

А если собака — это только книга, то хвост мог и не вырасти. И если книга — как собака, то и не должно быть хвоста! Ну и как здесь на сухую разобраться?!

Только подумал, собака заднюю ногу подняла… Сука!

Нет, не она сука. Сука — это к слову пришлось. Может, и кобель — из-за струи не видно.

И рука моя потянулась, чтобы с собакой обойтись так, как обходятся с собакой. Впрочем, и с книгой уже так часто обходятся. Только собака может укусить. А от книги этого не ждут и не опасаются.

Но тут на месте собаки появился… похоже, Гном. В шапке-колпаке. Маленький, но сука, важный. Сука — это к слову пришлось. А у него очки на маленьком носу.

Он смотрел и вёл себя как учитель. Он меня учил! Он учительским тоном, не допускающим иных мнений, говорил:

— Вот так, веря, что знаешь лучше других, становишься смелым и оставляешь многое открытым для нападения… Пока вдруг струя, которую ты пускал в лицо другим, не отбросит своих брызг на тебя самого!

И ещё сказал:

— Привычка к иронии портит характер! Она придаёт ему черту злорадного превосходства… Ты начинаешь походить на собаку, которая, умея лаять, к тому же научилась и смеяться. А собака всегда хочет кусаться, но не каждая осмеливается. А которая осмеливается, называется — сарказм.

И опять превратился в собаку, похожую на… Уже не разобрать, потому что стол… Это уже потолок.

Вот тебе сон. И, не отходя — толкование. Два в одном. Экономия времени и умственных усилий. Но не успел я так подумать, как пришло беспокойство, не дающее покою до сих пор: а ведь Гнома я где-то встречал…

30.11.2016

Как не думать о себе?!

— Меня нет… Нет. Нет мыслей о себе, нет! Я только вижу!

Я хочу увидеть город, которого нет на карте, но я знаю, что он есть. Я его один раз уже ощущал в светящемся тумане, но он мне так и не открылся. Отключиться от мыслей о себе — это «исходное положение» для начала «пути».

Несколько дней не покидает это неуёмное желание. И вот, всё же, куда-то я «пошёл».

Иду по дороге через поле, вдоль леса. И где же город? Припекает солнце, изнуряет зной. В лесу — тень, там мягкая трава. Но отдыхать некогда, мне надо спешить и идти напрямую. Почему — не знаю, только чувствую, что надо, — и я тащусь по солнцепёку.

Вспоминаю, что здесь была речка. Я её когда-то видел! С ней связаны мои детские воспоминания. Я шёл здесь с другом, и было так хорошо, что я запомнил это место. Маленькая речка, по берегам невысокие кусты, плавно и быстро текущая чистая вода.

Может там, за холмом? И я устремляюсь за холм. Во рту всё пересохло, нельзя глотнуть. Начинает накаляться и раскалываться голова. Состояние тяжёлого похмелья. А воды нигде нет!

Уже нет дороги. Трава всё реже, видна сухая растрескавшаяся земля, как засохшая глина. Не хочу уже идти! Куда идти, зачем? Зачем я вообще куда-то иду? Я не понимаю, почему и зачем я пошёл! Но я должен был идти! Кому должен? А мне кто-то должен хотя бы помочь?

Ужасное состояние. Его можно назвать изнеможение. Я падаю…

В воду! Оказывается, кругом была вода. Я не пью воду — я её впитываю, как губка!

Смотрю — везде, до самого горизонта, вода и песок. Где вода, где песок. И я вспоминаю про людей. И понимаю, что стал думать о себе, а обо всех других забыл. Не думать о себе! Я — из стада. Я не могу без стада!

Вы думаете, что я увидел тучные стада на злачных пажитях? Нет. Я увидел взрослую девчонку, почти девушку, которая бежала прямо на меня. Я почему-то не отошёл в сторону, а приготовился к тому, что мы сейчас столкнёмся, прямо ударимся лбами!

Но она прошла сквозь меня! Или это я прошёл сквозь неё? Я не чувствовал, что растворился, значит, это я оказался твёрже? Я где-то видел эту девчонку, но — не узнал. А куда она тогда бежала, если не ко мне?

Я оборачиваюсь — а за мной ничего нет. Вернее — есть, но там тот же, уже знакомый светящийся туман. Откуда-то я знаю, что заветный город — там. И слышу свой голос, но не из себя, а со стороны:

— Ты не можешь не думать о себе! Зачем ты держишься за себя? Посмотри, ты — одна вода!

Смотрю — вижу под собой воду, а в стороне — лёд. И понимаю, что лёд — это неспроста. Ничего хорошего не будет, если вмёрзнуть в лёд. Он задержит так, что… В общем, не добраться мне до города. И даже не увидеть! Но как не думать о себе?!

26.01.2017

Это вот и есть ад?!

Я вижу голубое, светлое небо. Такое высокое, сияющее небо бывает в утренние часы. Я как будто просто стою и мне хочется просто радоваться.

Я чувствую, что небо озаряет ясным светом всё, что будет впереди, а впереди — целая жизнь. Чувствую надежду на то, что всё будет хорошо. Какое-то чуть ли не блаженство.

Но что-то не даёт просто стоять и радоваться. Я становлюсь какой-то тяжёлый… И начинаю проваливаться, потому что земля, на которой я стоял, так меня притягивает, что ноги начинают в неё погружаться! И какой резкий контраст: ясное небо и тёмная земля, да ещё местами покрытая каким-то тёмным дымом, как будто мраком. И тяжесть, тяжесть!

Только что была невесомость и блаженство, и сразу — тяжесть, страдание, гнёт чего-то ужасного, непоправимого. Даже воздух стал удушливый, не могу дышать, чувствую бессилие. В этом бессилии ещё хочется что-то сделать, чтобы выбраться на твёрдое, хоть бы камень какой!

Но земля подо мной колеблется, она рыхлая и осыпается куда-то вниз. Сердце замирает в ужасе, и тут я понимаю, что выход есть только один — взлететь. Но как?! Я рванулся — не могу! Совсем ослабел, не взлететь — никак…

Всё, я проваливаюсь… И вижу — вокруг корни. Корни каких-то деревьев. Я даже не хватаюсь за них — я просто на них повисаю, а тонкие отростки корней меня опутывают. И я понимаю, что через корни могу просочиться наверх, но тогда это буду уже не я. Мне надо выйти из того, что есть, оставить то, что было мною!

Я чувствую… Нет, не видя, уже знаю: через дерево как через канал есть выход в какое-то пространство, в котором ничего нет, есть только мрак, а сквозь мрак пробивается яркий свет, и мрак как бы светится. Но там будет всё то, что ты захочешь. Даже всё то, что у тебя было! И ничего не будет того, чего не захочешь.

И мне нужно быстро-быстро определить, нужно ли мне всё то, что у меня было, а если мне нужно что-то другое, — то что?! Или всё прежнее, которое уже осыпалось для того только, чтобы было всё новое, — или новое? Но если новое — то что?!

И я судорожно начинаю решать, что мне надо. Надо ли мне то, что имел и что хочу иметь. А если не иметь, а просто — жить? Но хочется же что-то вернуть… Или — что-то заиметь, чего хочется? А чего хочется?

И тут с ужасом понимаю: если сразу не выбрал — всё, так и буду теперь бесконечно мучиться и выбирать, ведь время уже кончилось! Полностью кончилось — времени уже вообще нет!!!

Это ужасное состояние, это такая мука! Это что — это вот и есть ад???!!!

31.01.2017

Это, быть может, и есть жизнь?!

Кто-то зовёт меня. Оборачиваюсь — никого нет. Но остаётся ощущение, что кто-то есть. Где-то совсем рядом.

Я делаю шаг — и чувствую кроме своего движения какое-то другое. И вижу какую-то тень. Моя тень? Вроде бы моя: я приближаюсь к ней — она отходит, как тень. Но ощущение того, что вместе с тенью кроме меня кто-то ещё движется, не покидает. Этот кто-то связан с тенью, и он — невидимый, видна только тень… Но тень бывает только тогда, когда свет идёт сбоку. А когда свет идёт отовсюду, или когда света нет? Надо посмотреть, откуда свет…

Вместе с этой мыслью я почувствовал, как вибрирует почва. И я вдруг стал видеть вокруг себя вещи, которые возникали из теней. Это были какие-то заросшие деревьями горы, похожие на китайские пейзажи, здания, как будто слепленные из глины, а стены между ними — из камней.

Эти каменные стены одна за другой становились волнообразными и прозрачными, и за ними появлялись красивые пейзажи и какие-то люди. Там было столько надежд и возможностей! Люди чем-то занимались, а те, что оказывались рядом, приветливо и добро улыбались. Захотелось идти туда…

И я как-то сразу понимаю: я раньше этого не видел потому, что просто не хотел видеть!

И продолжаю понимать ещё дальше: всё, что я мог увидеть, было невидимым. И всё видимое производится невидимым, и между видимым и невидимым есть полная противоположность: видимое не может ни видеть, ни понять невидимого. А невидимое не понимает видимого, потому что и для невидимого видимого не существует!

Но для себя не могу сделать никакого вывода! Ведь я же что-то вижу! Что это?

Только я про это стал думать, как… Ну да, всё мною увиденное становилось волнообразным и прозрачным. Но не исчезало совсем, а оставалось в памяти, в образах, осознавалось — как существующее!

Стоило мне решить: оно не существует — и всё становилось темнотой. И как только я вызывал образ — опять всё вырывалось на свет, производя какой-то шум, суету и ощущалось как ветер. Что за игры? Чьи игры — разума? Если не разума, то…

Только про это стал думать: а не я ли такой великий, что управляю миром? — как всё стало переплетаться между собою, все холмы и горы, города и поля входили одни в другие. Потом они стали то скрываться, то появляться опять. Это было раздражающее глаза мигание, и непонимание умом, которое хотелось во что бы то ни стало остановить!

Появлялись какие-то стеклянные блюда, исписанные формулами, вроде бы химическими, а в блюдах — непонятные предметы, вроде бы буквы, или знаки. Я могу что-то взять? Но если бы я знал, что это и зачем… Я не знаю — и не беру…

И всё это не только раздражало глаза и ум, это дёргало нервы — напрямую!

И я почувствовал, что мои нервы — как тонкие ниточки, вплетающиеся в вибрирующие пучки нервов, похожие на токи-потоки чего-то магнетического… Притягиваются, к чему-то тянутся и притягиваются. От чего-то отталкиваются. Может, это и не нервы, но всё это так чувствительно… Слёзы сами капают.

И видимо это, или невидимо — никакого значения не имеет. Если есть вера и доверие, рождается симпатия. А может любовь? Ведь даже если не видишь — ты чувствуешь и это переживаешь.

Если нет веры и любви — это пустота.

И тут… Нет, не понял, а как будто кто-то мне сказал, что это потоки одного течения — течения всего, что есть… Все эти то ли живые, то ли наполненные энергией потоки переходят из темноты на свет… Их протяжение — непрерывно.

Именно — протяжение, а не движение. Куда протяжение? Наверное туда, куда и притяжение — где нет пустоты…

Если они, эти потоки, живые — то это, быть может, и есть жизнь?!

07.02.2017

Гараж, эстакада и как стать крайним

Года три уж минуло, как я продал гараж. Нормально так продал, за хорошую цену. Гараж был в козырном месте, недалеко от автомойки с шиномонтажкой, которую держал Рыжий. Ему-то и продал.

Перед этим полгода клеил по всему гаражному блоку и прилегающим улицам объявления. Звонили часто, редко приходили посмотреть, а вот покупатель никак не появлялся. И тут Рыжему понадобилось помещение под склад, а места возле автомойки уже не оставалось. Он стал интересоваться соседними гаражами и ему притащили моё объявление.

Рыжий был известной личностью. Известной не только как руководитель автосервиса на неширокой, но бойкой улице, за поворотом переходящей в шоссе. Про него рассказывали, что он разбил подряд две дорогущих машины, которые приобретала его мамочка. Рыжий её возил днём по делам, а ночами катал девок. Первый раз разнёс только машину, а второй раз — машину вместе с подружкой. За что лишился водительских прав. Мама и поручила ему руководить автомойкой, которых у неё было несколько. И ещё был магазин автозапчастей.

Говорили, что его мамочке этот бизнес достался от мужа, этот муж был «при делах», за которые его грохнули ещё в «девяностых». Был ли это отец Рыжего, я не знаю, не интересовался, а сам он не говорил. Но мамочку свою он очень уважал и последнее время вёл себя в меру солидно. После того, как мамочка не раз вытаскивала его не только из цепких лап закона и блюдящих его правоохранителей, но и из-под пресса более «конкретных» ребят, не уважающих долги.

Так вот, звонит мне Рыжий и начинает очень серьёзно укорять за то, что я поступаю не по-пацански. Гараж вот ему продал, а теперь к нему нельзя проехать.

Я ему говорю, что давно там не живу и ни к каким местным делам отношения не имею.

А он мне: ну ты ж начальник, ты ж наверное знал, что так будет, и поэтому гаражик свой быстро спихнул.

А я ему: что знал-то? Что будет? С чего ты тут на меня бочку-то катишь, вообще не понимаю!

Тогда Рыжий поведал, что въезд-выезд из гаражей со стороны улицы перекрыли забором, а оставили только со стороны лесопарка с озером. А чтобы, значит, не наносить ущерба окружающей природе, от шоссе до блока гаражей соорудили эстакаду. Соорудить-то соорудили, а только через месяц эстакада развалилась и по ней нельзя проехать. И никто ничего. Даже не помнят, кто строил. Работали таджики, а договаривались с армянами, те тоже — вообще не местные.

Спрашиваю его: я-то тут при чём? Я тебе гараж продал с парадным подъездом и выездом, а начальник я совсем в другом месте был. Вас там развели как зябликов, а мне что, ответ держать? Не хрен тут предъявлять, да ещё кивать на понятия, понимаешь!

Ну ладно, — Рыжий говорит, — а ты хоть помоги! Надо, мол, проверить, как это так строили, что всё развалилось, и нигде теперь не проехать? Надо же разобраться. Мужики-то все страдают.

Так бы сразу и сказал. Мужики страдают — это святое. Я же многих там знал, и немало с некоторыми из них выпил. Даже когда не сам бутылку брал. Только, говорю, транспорта у меня сейчас нету. Персональную тачку отобрали, а самому рулить уже лень.

А Рыжий: да я тебя сам возить буду! И поляну накрою, да вот хоть — в шашлычной у Исуба!

Я интересуюсь, как же он меня возить будет, если у него права отобрали, ведь разговоры были, что насовсем?

Нет, оказывается, не насовсем. Получил права, катается. Опасно, конечно, с ним ездить, но чего ж теперь? Опять же, у Исуба когда я так вот запросто побываю? Там уже за месяц вперёд, наверное, места надо бронировать.

И мы с Рыжим поехали. Съезжаем с шоссе, смотрю: разве ж это эстакада?! Какая-то насыпь, и как будто плугом перепахана, полосами. Для чего? Чтобы не ездили? Хорошо, что у Рыжего теперь внедорожник. Прыгаем по полосам.

Выезжаем наверх, на площадку. А на ней — с десяток пустых автомобильных прицепов. Чего они тут стоят?

— А с прицепами дальше нельзя.

— А без прицепов можно?

— Можно, только не всякая машина проедет, эстакада совсем узкая. Вот «Лексус» уже не войдёт.

— А почему прицепы пустые?

— А кто ж их загруженными оставит?

И то верно.

Мы оставляем машину и спускаемся с дамбы. Оттуда открывается сногсшибательная картина. Над деревьями вдаль уходит… Ну да, эстакада. Похожая на китайскую стену. Но только отдалённо. Со стороны города стена выложена камнем. Но камень уже обваливается, а под ним… брёвна. Охренеть!

На лужайке стоит несколько мужичков в белых строительных касках. Вроде бы они ждут проверку, а проверяющий — это же я! Больше никого поблизости и нет.

И говорят: сейчас надо думать не о том, как наказать тех, кто это построил, а над тем, как исправить недопустимое положение, при котором люди не могут проехать. Понятно, что и вопрос о том, кто допустил такое недопустимое положение, тоже снимается, как уже несущественный.

Если сломать, то ничего уже не построишь — деньги из бюджета выплачены, больше никакие затраты бюджетом не предусмотрены. Вот есть одно решение, давайте заслушаем специалиста, внёсшего предложение.

Специалист, оказывается, уже успел заранее рассчитать все нагрузки и определил, что ремонтировать сооружение обычными средствами, навроде бетонирования, никак нельзя: не выдержит и рухнет. Но есть одно ноу-хау. Нужно сделать дорожное покрытие из прочной плёнки, подобно натяжному потолку. Только это будет не потолок, а наоборот — пол. Плёнка по новой технологии будет держать хоть танк!

Позвольте-позвольте, какой тут танк, если вон наш «Лексус» между бортами не вписывается? — это звучит моим голосом критика проекта. На меня все начинают смотреть. И потом… расходятся. Остаюсь я один. И даже Рыжего уже нигде не видно. И я понимаю: меня оставили. Оставили крайним.

Проснулся — лежу на краю своей широкой кровати. Для меня очень широкой, а вот «Лексус» в неё не впишется…

03.02.2017

Я шёл и не дошёл

Иду я по голой, сырой и чёрной земле, грязь липнет на ботинки. И вокруг какая-то хмарь.

А в голове — хрень. Думаю: …ять, где же дорога?! Что за поле? И куда, зачем и с какого… такого я иду?!

Я не понимаю. Как-то всё совсем безнадёжно.

И тут слева — растут красные цветы. Вижу, что это маки. Быстро так растут! И начинают ко мне тянуться.

Ёпрст, это уже не маки — это губы! Губы на маковых мордах, а морды становятся вполне так симпатичными женскими лицами. А зачем ко мне они тянутся? Мне не надо столько много!

Не хочу с ними целоваться — брезгую. Или предрассудок у меня такой — чего без любви целоваться?!

Смотрю, как бы выбрать по фигуре. Для любви что ли — по фигуре?! Ну, вроде для неё, любви. Любовь-то тоже должна — видимость иметь!

А фигур-то не видно, блестят какие-то платья по последней моде…

По какой такой последней, когда платья сейчас не в моде? Сейчас всё в обтяжку, всё!

А вот платья я, жизнь прожил, а никогда вот не задирал! Задрать, что ли?

Ну, или глаза бы хоть посмотреть, глаза бывают красивые — и про фигуру не вспомнишь. А глаз тоже не вижу, они все не на меня смотрят. Они уже смотрят на других. Хотя никого рядом вроде и нет, но я знаю — есть.

Может, кого-нибудь в щёчку? Хочу к щеке прикоснуться губами… А там будь что будет… Хоть не люблю, но поцелую.

Чего-то меня качает… Я же не пил! Нет, это не меня качает, это они все — пьяные. А я какую-то пьяную обнимаю, и от неё меня качает. А когда я её обнимаю — вспоминаю, что грязь кругом. Ни травки, ни досочки. Падать в грязь я не хочу…

Нет, я бы… Что-то во мне хочет куда-то определиться. Но пьяные… В грязь… И напряжённость растёт, но очень я сомневаюсь.

И тут смотрю, и опупеваю: все эти, б-бывшие цветочки селфи делают! И родственникам с друзьями раздают. Уже где-то их скабрезно смотрят.

А меня знать никто не хочет. А я тем более никого из этих смотрящих знать не хочу! Как подумал, что и мне надо будет кого-то узнавать, со всеми знакомиться и всех их угощать, — так тоскливо стало… Лучше я буду один, лучше я стану пьяный, но никогда не придётся вспоминать, то ли я пошёл, и не дошёл, или это жизнь куда-то ушла…

02.03.2017

Дорога от порога и до конца времени

У дома есть порог — высокие белые ступени. Что делают на пороге? Ждут? Ну, и я вроде бы стою и жду. Просто жду и ни о чём не думаю. Мне нравится стоять на пороге.

Пахнет дымом, дым — из трубы, по запаху не перепутаешь с другим дымом. А чего это дым опускается? Я уже стою в дыму и не вижу, на чём стою. А в стороне — дом без окон и дверей, как огромная кирпичная труба.

Как бы вот мне достоять… Но вижу, что падаю. И не боюсь падать. Но как-то не так падаю, или не туда падаю? Падаю… прямо в небо. А небо не голубое, а серое — серая облачная хмарь, как при осеннем дожде, от которого всё темнеет и мокреет.

Падать — не подниматься, никаких сил тратить не надо. И не надо никаких крыльев, никаких воздушных шаров.

У тех, кто падает в воду, в глазах будет вода. Это я знаю и могу об этом сказать, и многие мне поверят.

Значит, у тех, кто падает в небо, в глазах будет небо. Тому, что небо может попасть в глаза, ещё поверят. А про то, что можно упасть в небо, поверит только тот, кто падал.