Фёкла. Сборник рассказов

Фёкла

Шел четвертый год войны. Фекла Михайловна брела со станции неспешным и сбивчивым шагом. Слез уже не было, казалось, что выплакала всё без остатка. А в голове путались разные мысли. Да, теперь она вдова, хотя и похоронку с фронта не получала, как все бабы деревенские. Но всё же грудь жгла казенная бумага с круглой печатью о том, что её муж Лобанов Василий Петрович помер.

На фронт Васю не взяли. Не годен он был, как сказали, к строевой службе. И ростом мал, и здоровьем слаб. Сказывала как-то свекровь, что в детстве еле выжил. А его брат-близнец покинул этот мир сразу после родов. И даже не успели окрестить дитятку.

И жених Василий был незавидный. Замуж Фёкла пошла за него только из-за того, чтоб не остаться в старых девах. К 23 годам все её подруги уже были выданы замуж, и нарожали малышей.

Красивая она была, ладная и по хозяйству хорошо управлялась. Спасибо за всё маме — Марии Сидоровне. Но приданого за ней не было. У батьки да мамки Фёкла уродилась не одна. Шестеро ртов, и все девки — батьке не помощники. Эх, что там говорить! Самые бедные они были в округе. Видно, не зря фамилию носили Бессоловы.

Так и оказалась она в чужой деревне. Жениха разглядела только на свадьбе. Ростом он был не выше невесты. Только потом Фекла узнала, что в сапогах находились подкладки для росту. Бабы говорили: «туфли внутри сапог». Но это они брехали.

Мужа она своего любила. Дружно жили. Не перечила Васе никогда. И детишек нарожать успели шестерых. Вернее, выжили столько.

У Петра Наумовича, свекра ее, и свекровушки Анастасии Артемьевной было крепкое хозяйство. И лошади, и коровы, и даже пчелы. Трудолюбивые они были. Всего своим трудом добивались Лобановы, и людей не нанимали на них работать. Потому и не раскулачили их. Да, и в колхоз вступили одни из первых, а Петра сразу поставили бригадиром.

Даже зимой её новые родители находили работу по дому. А бывало и в город ходил свекр на шабашку. Многому её научила и свекровь. Мудрая была женщина. «До смерти ее не забуду», — думала Фёкла. Слова мамы Василия, сказанные ей на ушко, навсегда остались в памяти: «Барыня — это жена барина». А уж вслух вырвалось: «Дай бог им обоим доброго здоровья и многая лета! Благодаря их помощи мы новый дом поставили». За зиму молодые сруб сложили. А следующую уже зимовали отдельно.

Это не родители Феклы, которые всю зиму играли в карты. Никогда она не понимала, что это за игра такая «сека»? Стыдно за них. В особенности стыдно было и за щербатый порог, на котором дрова рубили зимой прямо в избе, чтобы печь протопить. Вот, у Петра Наумовича дома всё ладно и красиво. И она в замужестве стремилась делать так, как говорил Вася.

Долгое время держали корову — кормилицу. Но пала Зорька в 1932 году, аккурат весной, когда была съедена прошлогодняя солома с крыши сарая. Сезон выдался такой неурожайный, что люди пухли с голоду. Каждый день, или почти каждый день, были слезы в деревне. А погост разрастался и разрастался. Казалось, что живых уже меньше в деревне, чем в сырой земле за околицей.

И все же сколько было у них счастливых дней! Взять хотя бы появление первенца Володи. Это ли не счастье?!!! Ведь помощник отцу родился. Девки они что? Выкорми их, а они фамилию сменят. «Эх, Володя! Володя! Касатик мой! Поди, не сладко ему сейчас», — думала Фекла. Вот ведь, окаянный, что удумал: годков прибавил в комиссариате. «Хочу», — говорит, «фашистов бить». Тихий-то тихий, но упрямый, как отец. Что удумает — всего добьется.

И ещё она до сих пор вспоминает с улыбкой, как её сын Толя ел мед ложкой у деда на пчёльнике и плакал оттого, что дед заставил ложку держать правой рукой. И затих только тогда, когда разрешили ложку взять в привычную левую руку. А как сама втихую мед ела, хотя он всегда был на столе? Ложку по пути зацепить. Долго не могла наесться. Сейчас смешным это кажется.

В голове до сих пор звучали слова фельдшера: «Фёкла Михайловна, мы похороним Вашего мужа за счёт государства. Ступайте к своим детишкам. Вы им нужнее сейчас». Какой уважительный дядька! Никто её в деревне по имени и отчеству не величал.

И прав был медик. Надо идти к детям и думать о них. «Как там мои ребятишки»? Прошло уже два дня и две ночи, как они одни остались на хозяйстве.

Жалела женщина только о том, что опоздала. Не успела простится. Когда она зашла в эту холодную комнату, где лежал её Василий, и упала ему на грудь, рука почувствовала, что он был теплый, и Фёкле показалась, что он живой. «Вася! Милый мой вставай! Я приехала…» — запричитала она. Но Василий Петрович уже не дышал и глаза не открыл. Душа его тело уже покинула и наблюдала эту трагическую сцену где-то сверху.

И вот идет вдова со станции этим утром и думает о старшем Володе, который ушел добровольно на фронт бить немцев, и о малых, которые ей ещё не помощники. Правда старшая Маша, которой было уже одиннадцать, работала в колхозе в бригаде и зарабатывала трудодни. Толе было девять лет. И он теперь остался за мужика в семье. Маленький был мальчуган от недоедания, худенький и плохо рос. Не зря кликали его татары «Белекей», что по-нашему значит «малыш». Но помощник во всем. Сегодня Анатолий пас табун коров односельчан. И это было хорошо потому, что он был сыт. Работал за еду, как говорится. По очереди его кормили сельчане утром и вечером. А некоторые и с собой давали: кто хлеба кусок, кто пару картошек, которые ребенок чаще всего приносил сестре Любе, братьям Михаилу и Николаю. И говорил, озорник этакий, что лисичку в лесу встретил, и это от нее гостинец. Правда Николай мог только титьку сосать. А молоко пропало у Фёклы на третий день. А с чего оно будет? С кваса? Коровы своей у них не было. Приходилось жевать ржаной хлебушек и через тряпку давать малышу сосать обманку. И ещё она вспомнила, как Толя ходил на базар лапти продавать. А на вырученные деньги купил фунт пряников. И ведь мужик он, а не «Белекей»: ни одного пряника по дороге не съел.

Холодное было утро, но день солнечный. Десять километров лесом от станции Тюкунь через Кордон до Адвокатовки. Дорога знакомая. Хорошо, что лапти и обмотки просушила она ночью у сестры Дуси, что жила на станции. Там-то она и выплакала все слезы.

Сейчас голова забита уже другими мыслями: Анатолий второй год бросает школу. Нет, табун он пас только летом. Причина была другая: снег выпал и ногам стало зябко. А школа была только в Липовке, в соседней деревне. Его снова записали в первый класс. И снова ему дорога на печку. А парень то смышленый. Буквы и счёт он выучил ещё в прошлом году. И читать умел. Письма, которые приходили от Володеньки с фронта, он перечитывал ей по нескольку раз. Опять слезы подкатили к глазам.

Но вот и кордон. Слава Богу, липовой коры припасли много в этом году, полная запруда. План по заготовке мочала будет выполнен. И норма по сдачи ржи в колхоз обеспечена. На трудодни только выдали меньше фунта за день. Нет, не хватит на зиму. Снова будем мороженую картошку по весне на пашне собирать и тюрю варить. Осенью то нельзя — могут посадить за кражу с колхозного поля. А те две курицы, что в сарае, столько ртов не прокормит. Да с них ещё и налог заплатить. С каждого клюва 100 яиц в год. Немыслимое дело!

Мысли снова путались. И когда же эта проклятая война закончится? Который год от немца покоя нет. Вот и мужа забрала трудармия. А думала, что беда минует её избу. И слезы снова подступили…

«Нет, нельзя мне плакать. Надо сильной быть. Дети на мне. Мой то бабий век закончился… 42 года уже. Не молодая. Бабий век, говорят, сорок лет. А как жить дальше? Надо сначала дров во двор завезти. Лошади своей нет. В колхозе остались только хромые да старые. На них и пахать то боязно. Могут околеть от тяжкой работы. Всех здоровых забрали на фронт. Опять бабы в соху впрягутся, и друг на дружке будут пахать. Завтра отправлю детей в лес на санках. Справятся. Все так делают. Уже большие. Лапти Толик уже всем новые сплел. Как он ловко кочедыком управляется. Фекла так не сможет. Да, что там лапти?! А какой он рожок пастуший смастерил из коровьего рога и гусиного пера без инструментов, одним ножом. Любо дорого было смотреть, как коровы, телки и башмаки шли под музыку за этим важным пастухом. Машу да Толю отправлю. Решено».

Так и дошла до околицы. А вон (по левую руку) и виднелась крыша её дома. Из трубы шел дым. Молодцы дети! Сами растопили печь. Обычно Фекла, чтобы разжечь огонь, посылала Толю за угольком к тем, у кого уже коптил дымоход. А здесь они сами сообразили.

«Ладно. Надо дальше жить. Дети подрастают. Я с ними не пропаду и им пропасть не дам. Сейчас обрадую тюрей из белой муки, что выменяла на лапти. И откуда барышники берут такую муку? У нас в колхозе только рожь сеют».

Фекла Михайловна услышала плач младшего и ускорила шаг.

Фекла и ее старшие сыновья

«Вовка Лобанов вернулся!» — кричали мальчишки, пробегая по деревне. Это средство связи работало более оперативно, чем сарафанное радио.

«Тетка Фёкла, Ваш сын идёт домой в форме и с медалью! Хромат немного. Я сам видел!» — голосил соседский мальчишка Гришка Артемьев. «Ну, ты чего уселась? Побегли встречать!» — не унимался пострел.

Фёкла Михайловна услышала эту радостную весть, и её покинули силы. Она привалилась к плетню, который предательски стал заваливается, у нее подкосились ноги. Из правой руки у неё вывалился серп, а из левой срезанная лебеда. Всё смешались у нее в голове.

«Ноги целые — хорошо. А руки? Чем же накормить сына? Когда же Анатолий починит плетень? Эти колья уже сгнили. А новые уже, наверное, почернели и готовы. Лес рубить запрещено. Только хворост и валежник. А вот колья надо покупать в лесничестве, если есть на что, или приходилось изловчаться — тихонько приносить и „чернить“ в земле. Выглядеть будут как старые, зато будут прочные, и в сельсовет не пригласят с вопросом: откуда взяли лес? Слава богу, Володя живой! Вот, вместе братья и починят плетень на задах. И когда же эта проклятая война закончится?»

Прошло время. Володя хромать перестал. Молодость взяла свое. На груди остался только розовый рубец после операции, которую сделали в военном госпитале. Травки да припарки помогли. А вот пальцы на правой руке не отрастали. Потому что они не могли расти. Это же не волосы. Остались только указательный и большой. И пока эти два пальца плохо справлялись за пятерых. А вот худоба была ещё пуще прежней. До фронта он выглядел гораздо лучше.

Фёкла уложила всех спать и думы одолевали её: «Опять дети полуголодные легли. А чем их кормить такую прорву — шесть ртов? Володя ещё не мог работать в колхозе, а если и начнет, то трудодни-палочки в ведомости есть не будешь. И когда их выдадут в натуральном виде, и в каком объеме? План бы выполнить! Хотя хлеба хорошие стоят. Урожай нонче будет. Сперва для фронта подводы уйдут. Потом уже в колхозный амбар будем засыпать. И что там бухгалтер насчитает? Ещё и на посев надо оставить крепкое зерно. На семя. И после того уж по дворам разделят. Ему бы хорошее питание как у Додоновых. Вот, интересный разговор был намедни с Додонихой. Она будто бы сватала, намекая на Володю. Да, да, так и есть. А что? Дуська давно перезрела. Товар надо вовремя было сбывать. Давно было пора этой старой девке замуж выйти. До войны нос воротила. Все побогаче жениха искала. А сейчас мужиков не стало в деревне. Да, и старше она Володьки моего. А с другой стороны, там ему будет и питание хорошее и в их доме места хватит. Надо завтра поговорить с сыном об этом. Дадоновы же сами сватать не придут.

Интересно, поговорил ли он с Анатолием за курево? Ещё и 13 лет нет, а всё туда же! И кисет где он нашел? Ой, вот я какая не внимательная! Они же вчера за амбаром вдвоем стояли и курили оба. Так и есть! Два дня от Толи запаха не было, а сегодня я учуяла этот табачище. И зачем мужики его курят? Теперь понятно. Володя слабохарактерный. Своего табака нет. Так они вчера мировую курили Толиным самосадом. Нашли общий язык. Вот окаянные!»

Прошло два месяца. Работа в колхозе отнимала все силы и время. Вчера она впервые увидела своего старшего сыночка поле сватовства. Свататься они ходили вдвоем. Сговорились сразу. Назавтра молодые пойдут в сельсовет подать заявление. А Володя сегодня же остаётся жить у сватов. Про венчание и разговор не вели. Больше говорили о колхозных делах и о том, когда эта проклятая война закончится. Выпили чекушку бражки со свахой и ее свекром, и домой она ушла одна. Сын получается в снохи пошел. Ну, и пусть. Зато сыт будет, не помрет. Вон какое хозяйство у них! И корова в сарае, и птица! А огород засажен и свеклой, и морковью, и капустой, и луком, и своей картошкой. А какой чеснок у них?! Всем на зависть! И репа крупная.

Владимир подошел и поздоровался. Фёкла обрадовалась свиданию с сыном, но его настроение ей не понравилось, и выглядел он больным, измученным. Бабы говорили ей, что Дадоновы держат его за батрака и не кормят досыта, а работу дают самую черную и самую тяжелую. Якобы, держат на хлебе и воде.

Мужики на конюшне подговорили Володю сказать свое веское мужское слово, и вот он решительно шел домой. Только, чем ближе к дому подходил, тем тише и осторожнее был его шаг, а уверенность куда-то исчезала. Тихоней он всегда был, никогда даже голос не повышал. Любила Фекла его больше всех. Нет, скорее жалела. Любимчик был у неё Анатолий.

И вот всё думала мать, что брешут люди из зависти. А сходить в гости и посмотреть она не смела. До свадьбы-то не общались. Додоновы всегда смотрели на них свысока, а сейчас, когда сын жил у них, робости стало больше.

И вот увидела она все своими глазами. Нет, он не жаловался. Но сердце матери почуяло беду. Она шла домой и её желание забрать домой первенца переросло в окончательное решение. «Завтра с Анатолием, когда тот пригонит табун, они пойдут и приведут старшего в родной дом!».

За Толю она была спокойна. Несмотря на разницу в семь лет, тот был самостоятельным. За него меньше переживала. Он себя мог прокормить, работая пастухом на ферме. Его и доярки молоком подкармливали, надеясь на какие-то отношения с ним. Он об этом рассказывал смущаясь. Эх, бабы, бабы! И что они хотят с малого? Ясно, что женская природа требует любить, но мал он ещё! Хотя был основным кормильцем в семье. И в колхозе он трудодней зарабатывал больше неё. И лапти плел на продажу. Даже на базар не надо было идти торговать. Татары из соседней деревни и те приходили на дом к нему, и заказывали нужный размер. Они немного по-другому плели и пятка у них была неказистая, а самое главное неудобная. Толя плел лапти «по-лобановски», красивые и прочные. Когда он успевал этим заниматься, находясь с табуном?

От младших пока помощи не было. Особенно от девок. Следили друг за другом, и за младшими Мишей и Колей. И то хорошо. Предстоящая зима должна быть добрее. И урожай должен быть лучше, и дети подросли. Стали смышленее. Да и немца погнали. Ох, говорят, как погнали! Уже шел четвертый год войны. Научились наши мужики воевать. Скорее бы уж победа!

Послесловие

Владимир Васильевич в конечном итоге сошёлся с женщиной немного старше его, у которой был дом и двое детей. Брак они не оформляли, чтобы вдова участника войны получала пособие. Нажили двоих совместных детей, которые и настояли на оформлении законного брака незадолго до смерти матери, чью фамилию оба и носили. А еще Володя получил третью группу инвалидности и ежегодного проходил ВТЭК. Приходилось показывать врачам, что пальцы за истекший период не выросли. Убедившись в чем, врачи подтверждали законность 3 группы.

Анатолий Васильевич в армии освоил профессию шофера. Женился на молоденькой девушке. Построил дом и дал жизнь дочери и двоим сыновьям. Разумеется, и дерево посадил. И не одно. Каждую весну яблони радовали белым цветом. И десять внуков ели сладкие яблоки. Всем хватало!

Политзанятие

Лобанову Анатолию повезло. Служил он в группе Советский войск в Германии. Нравилось ему там. Особенно поражали дороги — встречные полосы разделялись саженцами груш и яблок. Иногда, возвращаясь со стрельбища, машина останавливалась, и солдаты высыпали из машины. Плоды деревьев были недозрелые, но казались вкусными. Красиво было и в городе. И хоть в увольнение ходили редко и группами, но кое-что разглядел. Шел четвертый год его службы…

А дома всегда лучше. И Анатолий скучал по своей деревне. Немного осталось до демобилизации. О чем он не спешил думать. Ну, вот вернётся Лобанов в родной колхоз «Светлый путь», и другого пути не будет, как новый кнут свить. И путь-дорожка ему вокруг деревни сзади табуна коров с утра до ночи. То есть пока светло. А чем ещё заниматься? Образования нет, специальности нет. Да, ходил он в школу две осени. И оба раза в первый класс. До первого снега. Отсидит в плохоотапливаемом классе уроки, снег на лаптях и обмотках растает. Но не высохнет. Отчего ноги, когда шел из школы, мерзли ещё больше. Домой бегом бежал, чтобы ноги не обморозить. Залезал на печку и долго не мог согреться. Так и пришлось бросить эту науку. Читать, писать, считать научился. И всё. А это было не мало в те годы. Ипотому в военном билете написали в графе образование — «4 класса». Правда, на специалиста его отправляли из колхоза учиться в ФЗО на каменщика. Но фабрично-заводское обучение не понравилось Толику из-за плохого питания, вшей в общежитии и постоянных поборов городскими ребятами. И он сбежал, за что отсидел полтора месяца в райцентре, в тюрьме, хотя суд присудил полгода. С тех пор он стал счастливым обладателем воровских наколок. После «амнистии» вернулся в колхоз. И никто, нигде и никогда об этом не вспоминал.

А вот, где равных Анатолию не было во всей деревне: лучше всех он умел плести. Нет, не языком. И не корзины из ивы. И даже не лапти. Хотя он и на это мастер. Или плетень, на которую тень наводят некоторые его командиры. А плел он лучше всех кнуты из мочала. Тут сноровка нужна особая. Верёвку в три жилы любой мог сплести. А кнут надо в четыре. Да с постоянным уменьшением в толщине от рукояти. И длина должна быть не мене четырех метров. А лучше все шесть. Корова ближе не подпустит. Да и щелчок не получится. Сколько кнутов Толя свил? Именно свил. Это лапти да плетни плетут. Не перечесть. С девяти лет он был пастухом. Сначала частных коров пас за еду. В каждом дворе поочередно его кормили утром и вечером. А потом колхозных пас за трудодни. Некоторые доярки подкармливали молочком. Напьется, бывало, живот полный, а кушать всё равно хочется. Денег не видел. Если удавалось лапти продать, то деньги уходили там же на ярмарке на что-то очень нужное.

И вот вчерашний пастух — нынче отличный солдат. Намедни на полигоне Анатолий вновь отстрелял на «Отлично». За что ему объявили отпуск на родину. Лобанов был горд этим. Ему давно доверили пулемет. Это же не винтовка, из которой гораздо легче уложится в нормативы. И он не подводил своих командиров. Но зачем ему отпуск? Съездить и расстроится. Мать в последнем письме написала, что на трудодни в этом году выдали всего фунт хлеба. Письмо было в кармане. Оно одновременно и грело теплом матери и жгло сердце этой новостью. А в фунте, известно, всего 400 граммов. Это очень мало. Война закончилась, уже скоро одиннадцать лет минет с победного мая 1945 года. Опять мамка с братьями и сестрами голодать будут. И мужика в доме нет. Батя помер в трудармии в 1944 году, после чего его деревенские дразнили «безотцовщина». И Толик ничем помочь не может самому близкому человеку.

Вот, если бы на танкиста выучиться или на шофера, то он был бы в колхозе уважаемым человеком. Так размышлял Анатолий. И был прав. Трактористы, да шофера в почете. О чем он и попросил своего взводного. Тот твердо обещал решить вопрос положительно. Пусть заменят «отпуск на малую родину» обучением специальности. И рядовой Лобанов верил своему старшему лейтенанту Тарасову. Более того они были ровесники и были «на одной волне». Анатолия призвали поздно, очень поздно. Он и думать уже перестал о призыве на службу в Красную Армию. Видно, солдат хватало. Не всех же сразу после войны демобилизовали. И участок был важный — Германия, о чем им на политзанятиях постоянно напоминали.