Вагнера. Музыканты войны

Часть вторая

«Грибы»

Лагерь назывался «Мухомор». Их было несколько – учебных центров, разбросанных по лесополосам. И все они носили грибные названия: «Поганец», «Сыроежка», «Опёнок», «Боровик». Наш был «Мухомор». Почему – никто не знал. Может, из-за цвета крыш. Может, из-за того, что внутри всё было ядовито-опасно. Может, просто для маскировки.

– «Грибы», – объяснил инструктор на первом построении. – Так называют наши лагеря. Запомните. В разговорах, в рациях, в письмах домой – только «грибы». Никаких названий, никаких координат. Мы – грибники. Понятно?

– Понятно! – гаркнули мы.

– Не слышу!

– ПОНЯТНО!

Лагерь стоял в лесополосе, изрезанной глубокими оврагами.

В склоны оврагов были врыты деревянные сооружения, больше похожие на входы в шахты, чем на жильё. Дверей не было – только занавески из туристических ковриков или старых спальников.

Внутри – двухъярусные нары, сколоченные из горбыля. Никаких матрасов. Только спальные мешки, туристические коврики и рюкзаки – они же подушки, они же столы, они же единственное имущество.

В углах – буржуйки. В одной уже топили, и тепло, тяжёлое, сырое, смешивалось с холодом, тянущим от входа.

Никаких занавесок внутри не было. Вообще. Всё на виду. Тридцать человек в одном пространстве – спи, ешь, переодевайся, живи. Личное пространство начиналось там, где открывался спальник.

Застегнулся – и ты один. В своём коконе, в своём мире, в своей голове.

Вылез – ты часть общего организма.

Первое утро началось с подъёма.

В пять утра кто-то уже вставал, уходил на завтрак, собирался. Можно было поспать до шести – и тогда бегом на построение без еды.

Я выбрал золотую середину: половина шестого. И поспать чуть больше, и на завтрак успеть.

Выходил из землянки – и замирал. Лагерь просыпался. У костров грелись те, кто встал пораньше. Кто-то уже пил чай, кто-то просто курил, глядя в небо. Дым смешивался с туманом, поднимался к верхушкам деревьев, и казалось, что лагерь горит медленным, холодным огнём.

Плац был в полукилометре. Я шёл, проваливаясь в колеи, матерясь, выдирая ноги из чернозёма. Лёд хрустел под ногами, грязь чавкала, мат становился ритмичным.

Строй собирался долго.

Мы не были военными. Мы были сборной солянкой: бывшие зеки, бывшие менеджеры, бывшие таксисты, бывшие мужья, бывшие отцы. У каждого была своя жизнь, и все эти жизни кончились здесь.

Имён у нас не было. Только позывные, полученные при подписании. Гвоздь, Септик, Латышка, Космос, Пельмень, Шпрот, Баклажан, Циклоп – строй звучал как зоопарк, как овощная база, как аптека.

Мы запоминали друг друга. Кто есть кто. Септик – угрюмый мужик лет сорока, молчаливый и надёжный. Латышка – здоровенный детина из Рязани, которого компьютер наградил зачем-то женским позывным. Космос – вечно сонный пацан, парящий в облаках. Пельмень – круглый, добродушный, всегда с шуткой.

– Номера! – орал старший группы.

Мы называли свои жетоны: цифры, буквы, комбинации. Память человеческая – штука капризная, особенно в шесть утра, особенно когда ты мокрый, грязный и хочешь спать.

– Гвоздь! Номер?

Я отчеканивал. Без запинки. Выучил.

Иногда кто-то не выходил на построение.

– Где Космос? – спрашивал командир.

– Спит, – отвечал кто-то из его землянки.

– Спит? – Командир улыбался. Это была страшная улыбка. – А ну, группа, за мной.

Мы шли к землянке. Вся толпа, всем строем, в грязи, в темноте. Откидывали занавеску, заходили внутрь. Космос спал на нижних нарах, завернувшись в спальник с головой.

– Космос, подъём!

Ноль реакции.

– Космос, вставай!

Он переворачивался на другой бок.

– Выносите, – командовал командир.

Мы брались за спальник и несли его, как бревно, как куль с картошкой. Ставили в грязь перед строем. Космос просыпался, стоя в спальнике босиком, с глазами размером с чайное блюдце.

– Доброе утро, Космос. Займите своё место в строю.

Он занимал. Дрожал не столько от холода, сколько от стыда.

Больше Космос не просыпал.

Часть третья

Зима

Учебка пришлась на зиму.

Декабрь, январь – морозы, снег, оттепели. Чернозём превращался в ледяное месиво, колеи замерзали, и каждое утро начиналось с хруста льда под ногами. Мы мёрзли. Даже в спальниках, даже у буржуек. Спальники были мокрые от конденсата, одежда не просыхала, берцы никогда не были сухими.

– Тепло, – говорил инструктор, позывной Дед. – Вы сейчас думаете: главное – тепло. Поставлю печку, натоплю, заживу. А я вам скажу: тепло – не главное. Через месяц вы поймёте, что главное – не умереть. А согреться можно движением. Или просто привыкнуть.

Мы не верили, но привыкли.

Полигон находился в поле.

Кусок непаханой земли среди бескрайних пашен. Почему его не пахали – неизвестно. Может, земля была плохая, может, хозяин умер, может, просто забыли. Он стал нашим учебным местом.

Вокруг – чернозём, колеи, грязь. А здесь – твёрдая земля, поросшая жёсткой травой.

Инструкторы не орали, не унижали. Они учили: спокойно, терпеливо, по-деловому.

– Ваша задача, – говорил Дед, – довести всё до автоматизма. Чтобы, когда прилетит, вы не думали: «Ой, мамочка, страшно!» А просто падали, стреляли, бежали, перезаряжали. На войне думать некогда. На войне жить некогда. Надо успевать.

Отработка действий с оружием.

Вставить магазин – передёрнуть затвор. Снять магазин – убрать в подсумок – достать новый – вставить – передёрнуть. Сотни раз. Тысячи раз. Пока пальцы не сотрутся в кровь, пока тактические перчатки не протрутся до дыр.

– Магазин! – командует инструктор, и ты меняешь магазин, не глядя, на ощупь.

– Смена позиции! – И ты падаешь, перекатываешься, ползёшь, встаёшь, бежишь, снова падаешь.

– Граната! – И ты падаешь плашмя в грязь, в ледяную жижу, не думая, не разбирая.

– Контроль ствола! – напоминает инструктор. – Контроль курка! Всегда!

Мы контролировали. Даже когда падали, даже когда ползли, даже когда просто стояли в строю.

Между занятиями – минуты отдыха.

Мы разводили костры прямо на полигоне. Собирали сухие ветки, щепки, всё, что горит. Садились вокруг, грели руки, курили, молчали.

Лежали прямо на бронежилетах. Снимали разгрузку, подкладывали под спину, закрывали глаза. Пять минут – и солнце светит в лицо, и ветерок дует, и кажется, что ты не на войне, а на пикнике.

Пять минут – это бесконечность. За пять минут можно вспомнить всю жизнь. За пять минут можно забыть всё. За пять минут можно просто посидеть и ни о чём не думать.

Мы сидели и ни о чём не думали.

В туалет ходили с автоматом.

Это правило вбивали с первого дня. Никогда не выпускать оружие из рук. Всегда контроль ствола. Всегда контроль курка. Всегда быть готовым.

– Понимаете, – объяснял Дед, – вы сейчас в учебке. Здесь безопасно. Но привычка должна быть въедена в подкорку, чтобы потом, там, вы даже срать садились с автоматом на коленях. Потому что тот, кто расслабляется, – умирает.

Мы садились. Автомат на коленях, палец на предохранителе, уши слушают, глаза смотрят.

Потом, через месяц, это спасло жизнь не одному.

Часть четвёртая

Быт

ПАЙКИ – это была отдельная тема. Сухой паёк – картонная коробка, в которой лежало всё, что нужно бойцу для счастья: банка тушёнки, две банки каши, паштет в банке, галеты, шоколад, чай, кофе, сахар, джем.

В первый день это казалось пищей богов. Мы ели и нахваливали. На второй день – просто ели. На третий – начинали ворчать. На четвёртый – готовы были убить за что-нибудь свежее. На пятый – привыкли.

– Знаете, – сказал как-то Латышка, жуя галету, – я раньше в рестораны ходил. Устрицы, фуа-гра, трюфели. А теперь ем это и кайфую. Потому что это – жизнь. Мы засмеялись. Но он был прав.

Разговоры у буржуйки.

Вечером, когда занятия заканчивались, мы собирались вокруг печки. Кто на нарах, кто на ящиках, кто просто на корточках. Курили, грели руки, говорили.

Говорили о разном: о доме, о семьях, о работе, о том, что будем делать после войны. Кто-то мечтал открыть бизнес. Кто-то – купить машину. Кто-то – просто вернуться и обнять жену. Никто не говорил о смерти. Хотя все знали: вернётся каждый десятый.

– Слышь, – сказал однажды Космос. – А ведь мы сюда через полгода вернёмся. Только из нас тут никого не будет.

– Почему?

– Потому что те, кто выживет, сюда не вернутся. Зачем? А те, кто не выживет… ну, ты понял.

Мы помолчали.

– А лагерь будет стоять, – продолжил Космос. – И другие будут приезжать. И так же будут строить строй по утрам, и так же будут падать в грязь, и так же будут сидеть у костров. А нас не будет.

– Философ, – усмехнулся кто-то.

– Нет. Просто вижу.

Буржуйка гудела. Мы кашляли, тёрли глаза, но не уходили. У печки было тепло.

Ночные подъёмы по тревоге.

Землянка погружалась в темноту – светомаскировка. Крики: «Тревога! Подъем!» – и ты вскакиваешь с нар, ничего не видя, на ощупь ищешь своё снаряжение.

Берцы. Где берцы? Под нарами. Разгрузка. Где разгрузка? Висела на гвозде. Автомат. Где автомат? Стоял в углу.

Ты собираешь себя по частям, как конструктор. Пальцы дрожат, путаются в ремнях, застёжках. Кто-то рядом матерится – надел штаны задом наперёд.

Через минуту ты должен выбежать наружу, построиться. Через минуту – это много. В бою на сборы дают секунды.

Мы бежали в темноту, на плац, строились, дрожали от холода и ждали команды. Потом бежали обратно, ложились и снова – тревога. И так по пять раз за ночь.

К концу второй недели мы научились собираться за тридцать секунд, потом за двадцать, потом за десять. Это ох как пригодилось потом.

Часть пятая

Марш-бросок

О нём говорили много.

Марш-бросок был легендой, мифом, страшилкой для новичков. Говорили, что его придумали специально, чтобы сломать тех, кто ещё держится. Говорили, что после него люди седеют. Мы не верили, но готовились.

Началось на рассвете. Построили, пересчитали, выдали дополнительный боекомплект. Ящики с патронами, гранаты, сухпаи на трое суток. Рюкзаки раздулись, как шары. Лямки врезались в плечи.

– Загружаемся! – скомандовал Дед.

Мы полезли в «Урал». Теперь, наученные опытом, загрузились быстро и плотно. Пятьдесят человек, ящики, рюкзаки – всё встало как влитое. Я сидел на корточках, прижатый к борту, и в спину мне упирался чей-то ствол. Нормально. Привычно.

Машина тронулась. Час тряски по просёлку – и мы на месте.

– Бегом! – скомандовал Дед.

Мы выпрыгнули и побежали. Сначала по полю: пашня, чернозём, колеи. Ноги увязали, дыхание сбивалось. Через километр я понял, что рюкзак весит тонну, а ботинки – два пуда грязи.

Потом начались овраги. Овраги здесь были глубокие, с крутыми склонами. В оттепель они превратились в грязевые реки. Снег растаял, земля раскисла, и каждый шаг давался с трудом.

Подъём на склон – это было восхождение на Эльбрус. Только без ледорубов, без страховки, без кислородных масок. Ноги скользили, руки хватались за корни, рюкзак тянул назад. Мы поднимались цепочкой, держась за автоматы друг друга. Один поскользнулся – двое держат. Двое поскользнулись – трое держат. Если падаешь, вставай. Если не можешь встать – ползи. Если не можешь ползти – тебя потащат.

Бросать никого нельзя. Это правило вбили так же крепко, как контроль курка. Тот, кто отстал, – не отстал. Он просто идёт медленнее, и его надо подождать.

На марше мы несли двоих. Первый – Цыган, высокий парень из Ростова. У него подвернулась нога, стопа распухла. Мы сделали носилки из автоматов – скрестили стволы, набросили куртки, посадили сверху. Второй – Космос. Он просто выдохся. Упал лицом в грязь и лежал. Мы подняли, дали воды. Через километр упал снова. Тогда взяли под руки и потащили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.