Почему я ненавижу свою тёщу?

ОТ АВТОРА

Прежде чем вы начнёте читать эту книгу, хочу сразу сказать кое-что важное.

Я люблю свою тёщу.

Нет, подождите. Не закрывайте. Я не сошёл с ума и не пишу это под давлением — хотя последнее, признаю, звучало бы как хорошая завязка для детектива. Просто я понял это не сразу. Примерно через восемь лет совместного семейного существования, три ремонта, четыре новогодних праздника, бесконечные борщи, мнения о моей карьере, советы насчёт плитки и телефонные звонки такой продолжительности, что за это время можно долететь до Токио и ещё немного погулять по набережной.

Книга, которую вы держите в руках — честный рассказ о том, как я несколько лет искал виноватого в своих семейных неурядицах и в итоге обнаружил его в самом неожиданном месте. А именно — в зеркале ванной комнаты, утром перед работой, когда случайно встретился с собственным взглядом.

Все имена изменены. Все ситуации — правда. Все выводы — мои собственные.

Если они кажутся вам знакомыми — добро пожаловать в клуб.

ГЛАВА 1

Это решение называется «её родители живут в двадцати минутах езды».

Двадцать минут — это не далеко. Это не так далеко, чтобы визит требовал планирования. Это не так близко, чтобы они жили в соседней квартире. Двадцать минут — это идеальное расстояние для незапланированного появления, которое трудно оспорить. «Мы просто мимо проезжали» — фраза, теряющая смысл только на расстоянии более пятидесяти километров. Двадцать минут эту фразу вполне поддерживают.

Мою тёщу зовут Галина Михайловна. Ей шестьдесят два года. У неё крашеные волосы цвета «каштан с претензией на рыжий», мягкие руки, натруженные десятилетиями готовки, пять сортов варенья в холодильнике одновременно — вишнёвое, смородиновое, абрикосовое, яблочное и какое-то экспериментальное из крыжовника с лимоном — и абсолютная убеждённость в том, что она всегда права. Не агрессивная убеждённость, не злобная — спокойная, как уверенность хирурга перед операцией. Она не повышает голос. Она не настаивает в лоб. Она просто знает, и это знание излучается ровно и без перебоев.

Мою жену зовут Наташа. Ей тридцать четыре, она работает в проектном управлении, умеет параллельно делать три вещи и при этом не терять нить ни одной. Она дочь Галины Михайловны, что иногда очень заметно — в интонации, в том, как она расставляет тарелки на столе, в привычке звонить маме после любого важного события, иногда прямо во время него, — а иногда совсем не заметно, и я за восемь лет так и не научился предсказывать, когда именно.

Меня зовут Вячеслав. тридцать семь лет, в меру организованный, в меру педантичный и, как выяснилось довольно скоро, совершенно не готовый к тому, что произошло в один октябрьский вечер.

Мы поженились в июне. К октябрю уже обустроили квартиру, купили диван, за который долго спорили — я хотел серый, Наташа хотела синий, взяли серо-синий, что по-моему всё равно ближе к серому, — и в целом чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы пригласить её родителей на ужин. Не впервые: мы виделись на свадьбе, несколько раз до неё, пару раз после. Но именно в тот раз что-то пошло иначе.

Галина Михайловна позвонила в дверь ровно в семь, как и договорились. Это было приятно — я ценю пунктуальность, сам всегда прихожу вовремя. В руках она держала большую сумку, из которой торчали три батона, что-то завёрнутое в фольгу и ручка зонтика, который ей явно было некуда деть.

— Я тут принесла, — сказала она вместо приветствия, проходя мимо меня в прихожую.

— Здравствуйте, Галина Михайловна, — ответил я.

— Здравствуй, здравствуй. — Она уже разматывала фольгу на кухне. — Котлеты сделала. У вас же наверняка ничего нет нормального.

Я посмотрел на плиту, где с трёх часов томилась курица с овощами в горшочке. Запах в квартире стоял хороший — это я знал точно, потому что специально открыл духовку за полчаса, чтобы немного вышел.

— У нас есть курица, — сообщил я.

— Курица — это не еда, — ответила Галина Михайловна тоном, каким произносят медицинский диагноз. — Слава, принеси мне сковородку. Ту, большую.

Вот тут и случилось оно. Не скандал. Не конфликт — ничего драматичного. Просто маленький сдвиг в основании мира, который я не мог бы тогда объяснить, но отчётливо почувствовал.

Я стоял в собственной кухне, в квартире, за которую платил ипотеку, рядом с горшочком, который сам поставил на плиту в три часа дня, и тянулся к шкафу за сковородкой, которую попросила взять женщина, чьи котлеты никто не заказывал.

И я взял сковородку.

Именно этот момент я потом назову точкой невозврата. Не потому что котлеты были плохие — котлеты, если честно, были отличные, сочные, с румяной корочкой. Но что-то изменилось в конфигурации пространства, и я это почувствовал — как чувствуешь сквозняк раньше, чем замечаешь открытое окно.

За ужином нас было четверо: я, Наташа, Галина Михайловна и тесть Владимир Семёнович — высокий, немногословный, с большими руками и привычкой говорить то, что думает, коротко и без предисловий. Мы уже доедали, когда Галина Михайловна огляделась и сказала:

— Шторы надо бы поменять. Слишком тёмные, давят.

Наташа посмотрела на шторы — тёмно-зелёные, плотные, мы выбирали их вместе в «Икее» и оба решили, что это именно то, что надо. Я посмотрел на Наташу.

— Мам, мы сами выбирали, — сказала Наташа.

— Я понимаю, что сами. Просто говорю.

Владимир Семёнович наклонился ко мне и сказал вполголоса, но вполне отчётливо:

— Не обращай внимания, она всегда так.

Это тоже был диагноз — только другого рода. «Она всегда так» — четыре слова, в которых содержалась вся история отношений внутри чужой семьи, спрессованная до минимального объёма. Он говорил это без усталости и без раздражения. Как говорят о погоде: она всегда так, это её природа, просто живи с этим.

После ужина Галина Михайловна вымыла посуду — я не успел ничего сказать, она встала и просто вымыла, — переставила несколько тарелок в сушилке «чтобы правильно стекали», упаковала остатки котлет в ту же фольгу и оставила на столе. В половине десятого они уехали.

— Хорошо посидели, — сказала Наташа, закрыв за ними дверь.

— Да, — ответил я. — Хорошо.

Я пошёл переставить тарелки обратно. Наташа сделала вид, что не заметила.

В ту ночь я долго лежал и думал: ничего страшного не произошло. Никто ни с кем не поссорился. Котлеты были вкусные. Тёща приехала, помогла, уехала. Всё нормально.

Но я уже понимал — не умом, а каким-то более глубоким и менее образованным органом — что это было только начало.

Шторы мы поменяли через три недели. Наташа сказала, что и сама давно хотела. Я промолчал, потому что поспорить было не с чем, а новые шторы — светлые, бежевые — и правда оказались лучше. В комнате стало немного приятнее.

Этого я Галине Михайловне никогда не скажу. Это принципиально.

Принцип у меня такой: признавать очевидное только наедине с собой, чтобы сохранить хотя бы иллюзию собственной правоты. Психологи, наверное, назвали бы это как-то умно и длинно. Я называю это стратегией выживания.

Первый год был в целом ничего. Галина Михайловна приезжала раза два в месяц — иногда с едой, иногда с советами, иногда со своей специальной тряпкой для пыли («правильная, не размазывает, а собирает»). Я пытался воспринимать это философски. Наташа воспринимала это как норму, потому что для неё это и была норма: она выросла в этой системе и поэтому не замечала её так, как замечал я, человек, попавший в неё в тридцать один год.

— Ты просто не привык, — говорила Наташа.

— Привыкну, — отвечал я.

Привык. Примерно к шестому году — с некоторыми оговорками.

Но это уже другие истории.

Та первая осень запомнилась мне ещё одним эпизодом. В ноябре Галина Михайловна приехала и сказала, что у нас неправильно стоит холодильник.

— Как — неправильно? — спросил я.

— Дверь открывается не в ту сторону. Неудобно же.

Я открыл холодильник. Он открывался туда, куда я хотел, чтобы он открывался. Мне было удобно.

— Мне удобно, — сказал я.

— Тебе — может быть. А Наташе? Она же у плиты стоит. Ей неудобно.

Я посмотрел на Наташу.

— Мне нормально, — сказала Наташа. Потом добавила, чуть подумав: — Хотя иногда задеваю дверцей.

Я посмотрел на холодильник. Потом на тёщу. Потом снова на холодильник.

— Это стационарная модель. Дверь не перевешивается.

— Тогда надо было другой покупать, — заключила Галина Михайловна и пошла ставить чайник.

Это была не победа и не поражение. Это было что-то третье — ситуация, в которой никто не выиграл, но я почему-то чувствовал себя проигравшим.

Именно тогда я понял: спокойная жизнь закончилась. Не потому что стало плохо. Просто жизнь стала другой. Более населённой. Более комментируемой.

И холодильник у меня открывается в ту же сторону, что и всегда. Я каждый раз беру оттуда что-нибудь и думаю: вот, всё нормально, дверца не мешает. И немного злюсь — не на тёщу, а на то, что она была немного права.

Это, как я потом выяснил, будет самым неприятным открытием этих восьми лет.

ГЛАВА 2 ВЕЛИКАЯ БИТВА ЗА БОРЩ

Рецепт у меня простой: говядина на кости, свёкла запечённая — не варёная, это принципиально, — капуста в самом конце, помидоры в собственном соку, чеснок в конце, варить долго, есть на следующий день. Всё. Без лишних движений.

Галина Михайловна узнала, что я варю борщ, в субботу в час дня — позвонила Наташе просто так, Наташа упомянула. Через сорок минут тёща была у нас.

— Я просто посмотреть, — сказала она, снимая пальто в прихожей.

Борщ был в финальной стадии. Капуста добавлена, огонь убавлен, запах на весь коридор — хороший, глубокий, правильный.

— Ты свёклу варил? — спросила она, заходя на кухню.

— Запекал.

Пауза. Небольшая, но ощутимая.

— Зачем?

— Так вкуснее, — сказал я.

Она подошла, заглянула в кастрюлю без приглашения — с тем спокойным видом, с каким врач слушает лёгкие через стетоскоп: это не бестактность, это рабочий процесс. Понюхала.

— Цвет бледный, — констатировала.

— Нормальный цвет.

— Борщ должен быть тёмно-красный.

— Будет, когда настоится. Я варю на завтра.

— На завтра? — Это «на завтра» прозвучало примерно как «в следующей жизни» или «когда рак свистнет».

— Борщ лучше на второй день, — объяснил я. — Все так говорят.

— Я знаю, что лучше на второй день. Сегодня вы что есть будете?

— Вчерашние макароны.

Она посмотрела на меня. Я смотрел на кастрюлю. Кастрюля ни на кого не смотрела.

— Принесла бы котлеты, — сказала она — не мне, не ей, а куда-то в пространство над плитой.

— Галина Михайловна, — сказал я ровно, — у меня всё под контролем.

— Я вижу, — ответила она тем особым тоном, с которым «я вижу» означает нечто среднее между «я вижу» и «это именно то, о чём я говорю».

Наташа в этот момент находилась в комнате и занималась чем-то, природу чего я никогда не выяснял: она обладает редким даром физически присутствовать там, где её не будет в самый напряжённый момент.

— Наташ! — позвал я.

— Что?

— Иди сюда.

— Зачем?

Хороший вопрос. «Чтобы ты была буфером между мной и твоей мамой» — честно, но непрактично.

— Просто так.

Наташа пришла, оценила диспозицию — мама у плиты, я у плиты, борщ между нами — и немедленно встала на сторону мира.

— Мам, он хорошо готовит, — сказала она.

— Я не говорю, что плохо. Цвет бледный.

— Цвет нормальный.

— В борщ надо добавлять уксус, тогда свёкла держит цвет.

— Я не добавляю уксус, — сказал я.

— Почему?

— Не нравится привкус.

— Ты его не почувствуешь, он улетучивается.

— Тогда зачем добавлять, если улетучивается?

Она посмотрела на меня с выражением человека, которому задали вопрос, ответ на который настолько очевиден, что объяснять его — само по себе задача.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.