Окна счастья

Глава

«Кто знает, не приведёт ли последний предел прогресса через миллионы веков к абсолютному мировому сознанию и не разбудит ли в этом сознании всё, что жило? Сон миллионов лет не дольше одного часа… Верно то, что нравственные и добродетельные люди получат воздаяние, что настанет день, когда чувство честного бедняка будет судить мир, и что идеальный образ Иисуса явится тогда на смущение человеку суетному, не верившему в добродетель, эгоисту, не сумевшему достичь её… Как будто какое-то грандиозное прозрение руководило несравненным учителем, поднимая его на высоту той беспредельности, откуда он мог разом обнять разные роды истин».

Предисловие

к книге «Окна счастья»

У этой книги длинная история, и началась она задолго до того, как у меня появилось само название. В конце 80-х годов XX века, будучи старшеклассником, я впервые всерьёз задумался о формах движения материи и их эволюции. От отца, профессора биологии, я узнал, что физическая, химическая, биологическая и разумная формы не просто перечисляются, а возникают одна из другой. Мне казалось, что качественные переходы между ними должны подчиняться какому-то общему принципу. Этому вопросу помогали созревать мои тогдашние увлечения химией, биологией и термодинамикой. Я читал П. Эткинса «Порядок и беспорядок в природе», книгу А. И. Опарина о происхождении жизни, журналы «Наука и жизнь», «Техника молодёжи», «Химия и жизнь». Настольной книгой стала «Вселенная. Жизнь. Разум» И. С. Шкловского; я обращался к трудам В. И. Вернадского и был восхищён книгой Э. Шредингера «Что такое жизнь с точки зрения физики?». Идея моего отца о том, что жизнь есть иерархия ферментных систем, легла на подготовленную почву. Мой школьный учитель биологии Дмитрий Вадимович Дубиковский разбирал с нами альтернативные теории эволюции и происхождения жизни. Запомнилась его фраза: «В результате эволюции в мире умножается любовь». Сейчас я понимаю, что именно тогда возникли мои собственные определения жизни и разума, а вместе с ними слова Пансоциум и Панэнцефалон. Эти мысли никогда не исчезали, хотя долго оставались в заметках и отдельных фразах. Мне предстояло окончить школу, поступить в вуз, стать врачом, затем психиатром и судебным психиатром. Медицина отодвинула юношеские «открытия», но не отправила их в забвение.

Рядом с этой линией очень рано возникла другая, более острая и более личная. В детстве, ещё в дошкольном, я впервые ясно понял, что люди смертны. Не “в кино” и не “в телевизоре”, а буквально здесь, рядом, физически и необратимо. Отец говорил мне о раке (он занимался гепатоазоканцерогенезом, паразитологией и аминокислотными спектрами), о том, что жизнь заканчивается, и это знание озадачило и взволновало меня. Тогда же у меня появилась наивная и одновременно серьёзная мечта: изобрести таблетку от смерти. Я не был способен сформулировать это философски, но внутренний вопрос уже стоял: если разум появился в мире как нечто особое, значит ли это, что у него есть путь дальше, чем просто исчезновение?

Позже, после смерти моей мамы, эта онтологическая линия как будто получила второе рождение и стала более явной. Вскоре после похорон я шёл по Кировскому району в городе Кемерово, через Берёзовую Рощу, мимо детских садиков, мимо мест, по которым любил ходить, и меня накрыло ощущением прозрения: словно открылось внутреннее окно и стало ясно, что “рай” можно понимать как операционную среду, а человеческое сознание как операционную систему, чем-то похожую на Windows. Тогда мне казалось, что это не просто метафора, а намёк на реальную общность, на принадлежность к одной среде, к одному “уровню бытия”, и что задача человека может состоять в том, чтобы уловить, как происходит его преображение, боговоплощение, уподобление Богу, если говорить религиозным языком, или эволюционный переход в новую форму психического существования, если говорить языком естественных наук.

Именно поэтому работа «Коэволюция сознания и операционных систем» стала для меня важной предтечей того, что вы держите сейчас. Она была попыткой впервые связать мои юношеские идеи об эволюции форм движения материи, Пансоциуме и Панэнцефалоне с темой сохранения и продолжения сознания. А «Окна счастья» выросли уже как следующая, более личная и более широкая попытка: не только объяснять, но и проживать эти идеи как опору, как возможность видеть в мире не одну лишь конечность, а также просветы, окна, через которые ощущается связь с чем-то вечным.

Название книги родилось из этой же связки. Сначала в нём была почти прямолинейная игра с образом Windows: окна как интерфейс, как вход в разные режимы, как способ взаимодействия со средой. Когда-то мне даже хотелось сделать обложку в виде “окон” операционной системы. Но со временем смысл названия стал глубже. “Окна счастья” для меня это не про радость как эмоцию и не про лёгкий оптимизм. Это про моменты, когда мысль, метафизика и наука вдруг сходятся так, что возникает переживание ясности и причастности: как будто на секунду открывается правильная перспектива, и жизнь ощущается не только как биология, но и как смысл. Словами Апостола Павла: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан». Эта книга, пронизанная сквозным дискурсом «закона сохранения сознания» во многом является сборником эссе, многие из которых сами выросли по сути из лоскутков мыслей, записываемых на протяжении многих десятилетий. То, что мне удалось собрать все в более-менее единое повествование уже личное достижение, особенно если учесть, что первый черновик с названием «Окна счастья» появился в 2005 году, после перевода множества рукописных записей в электронный вид.

Я думал о многом. И, конечно, я понимаю меру своей ограниченности. Есть научные школы, профессиональные традиции, научные дисциплины со своей строгостью, методами и авторитетами. Во многих вопросах я неизбежно остаюсь дилетантом по сравнению с теми, кто всю жизнь занимается теорией языка, эволюционной биологией, когнитивной наукой или кибернетикой. Но, зная близко хотя бы одну область, психиатрию, я не могу не видеть, насколько много и в ней конвенционального, авторитетного, местами неясного и даже спекулятивного, того, что удерживается как знание потому, что лучшего инструмента пока нет. Пройдёт время, и многое изменится до неузнаваемости. И это нормально. Знание вообще часто оказывается адаптивным механизмом: один инструмент изнашивается, ему на смену приходит другой. Поэтому я не считаю, что право думать и писать принадлежит только узким специалистам. Может быть, мои интеллектуальные поиски окажутся не совсем пустыми и будут кем-то оценены. А может, они не стоят почти ничего. Но право на существование у них всё равно есть.

Итак, эта книга стала для меня способом свести в единое целое разрозненные заметки и мысли, которые я носил годами. Это было трудно, но удивительно радостно. Я пишу не для того, чтобы поставить точку или убедить любой ценой. Скорее, чтобы честно предъявить линию размышлений, которая прожита, выстрадана и постепенно обрела форму. Если чтение принесёт вам пользу, интерес или просто даст повод для собственного внутреннего движения, значит, эти окна открывались не зря.

Я часто думаю, насколько обязан тому подростку, который в 1988 году, в поезде из Шепетовки в Кемерово, записал на промокашке свою формулу эволюции и придумал слова Пансоциум и Панэнцефалон. Любитель Древней Греции и терминов с древнегреческими корнями, он мыслил свободно и смело, ничего не зная об интернете, социальных сетях и искусственном интеллекте. Эти идеи до сих пор питают меня. Спасибо тебе, мой старый знакомый. Взрослому мне остаётся выполнить обещание, которое ты тогда ещё не мог сформулировать: собрать разрозненные мысли в книгу и вернуть хотя бы часть долга родителям, поддержавшим твоё дерзкое любопытство. Эту книгу я посвящаю Вячеславу Романовичу и Алле Александровне, которые как никто другой верили и верят в меня.

Книга выстроена как последовательность переходов. Сначала я излагаю свою схему движения материи и пытаюсь понять, как организованная жизнь рождает разум. Затем рассматриваю отдельный разум как психический организм и прослеживаю, как его внутренняя жизнь выходит наружу в языке и тексте. Отсюда возникает тема посмертного цифрового мемориала: что может сохраниться, когда живой автор исчезает. Следующая ступень связана с коэволюцией сознания и созданных им операционных сред, после чего можно перейти от внешних органов отдельной психики к возможному организму психик, Панэнцефалону. Лишь в финале открывается самый неопределённый горизонт, сверхразум. Такая последовательность не доказывает неизбежность каждого перехода, но показывает путь, по которому развивалась моя мысль: от субстрата к организации, от индивидуального сознания к его следам и от следов к возможному новому целому.

Движение материи по версии автора

Существует мнение, что давать определение жизни в среде биологов считается почти моветоном. Мол, не строй из себя умника. И всё же именно с этого вопроса для меня начинается путь книги. В семнадцать лет я сформулировал: «Жизнь есть система упорядоченных химических реакций», а позднее уточнил: «Жизнь есть система упорядоченных во времени и пространстве химических реакций». Мне было важно подчеркнуть не только сами превращения веществ, но и их архитектуру. Реакции ограничены мембранами и компартментами, соединены в циклы обмена, поддерживают внутренний порядок и воспроизводят систему. Иначе говоря, жизнь я представлял себе химией в основании, но химией, организованной так, чтобы сохранять и продолжать саму себя. Мне нравилось и определение профессора В. Р. Богданова, моего отца: «Жизнь - это иерархия ферментных систем». Оно точно отражает важнейшие свойства земной жизни, поскольку соединяет идеи катализа и иерархической организации, а также мысль о том, что жизнь есть способ существования белковых тел. Моя формулировка казалась мне более общей и более глубокой: она оставляла место для мысли, что жизнь во Вселенной может оказаться не только белково-нуклеиновой и не обязательно будет опираться на привычный ферментный катализ, но всё равно должна представлять собой устойчивую систему организованных химических процессов. То есть самое главное в ней – это особый способ организации химических реакций.

Именно это определение навело меня на следующий вопрос: чем вообще является каждая новая форма движения материи по отношению к предыдущей? К выводу я пришёл не постепенно, а как-то сразу, после какого-то, довольно протяженного периода «переваривания» разных сведений из книг и собственных мыслей. Я понял как-то вдруг, что всякий раз, когда в природе возникает новая сложность, ранее ей не свойственная, у неё появляется потенциал для организации в системы и если эта система становится упорядоченной, то мы получаем новую форму движения материи. Новое качество вещества, уже возникшее в мире, может подвергаться упорядочиванию, и в результате появляется следующая форма движения материи. Так физическая форма создаёт возможность химической. Из взаимодействия элементарных частиц и атомов возникает новый порядок, химическая связь, в которой вступают в игру уже не атомы как неделимые целые, а их электронные оболочки. Химия не отменяет физику, а организует её на новом уровне. Из сравнительно небольшого числа химических элементов рождается гигантское разнообразие соединений. Мир начинает комбинировать себя несравнимо богаче. Точно так же и жизнь, в моём понимании, есть новая организованность химии. Не просто наличие молекул и реакций, а их устойчивое упорядочение во времени и пространстве, такое, при котором система начинает поддерживать саму себя, воспроизводить себя и сохранять внутреннюю форму вопреки внешнему распаду. Жизнь не отменяет химические процессы, а поднимает их на иной уровень организации. Химические реакции превращаются в обмен веществ.

Разумеется, дальше начинаются трудные и пограничные вопросы. Например, вирусы. Живые они или нет? Я долго об этом думал и пришёл к выводу, что их статус двойственен (ничего нового в этой мысли нет, кстати). Вне клетки вирус не живёт. Это, скорее, паразитический геном, способный сохраняться и при определённых условиях вмешиваться в клеточную организацию, используя её для собственного воспроизводства. Поэтому вирусы удобно считать живыми из практических соображений, но в строгом смысле слова они стоят на границе живого и неживого, будучи вне клетки органической химической формой. «Вне клетки жизни нет» - это утверждение я понимаю как «вне химических реакций нет жизни», клетки – это биохимические фабрики. И тогда получается, что вирус вне клетки – это проект химического живого процесса, его план, чертёж. Лишь встроенный в клетку он становится биохимическим процессом, а вне её – квазикристалл, микрокристалл из нуклеиновых кислот и пептидов. Вирус, по сути, это геном, научившийся сохраняться вне клетки и возвращаться в клетку как в среду собственного воспроизводства. В таком случае перед нами не самостоятельная жизнь в полном смысле, а своеобразная дегенерация жизни, один из её обходных путей оказавшийся эволюционно крайне удачным. Вирусы не дали того богатства организации, которое дали клеточные линии, однако оказались практически неистребимыми, пока существует сама жизнь как планетное явление.

Для жизни, для этой химической фабрики, необходим компартмент. Коацерватная капля, древнейшая клетка, бактерия, цианобактерия, археи - всё это формы такой организации. На фармацевтическом заводе тоже можно увидеть высокую упорядоченность химических превращений, но завод не живёт сам по себе. Его порядок поддерживается внешней технологией, то есть разумом, пришедшим извне. Живое же отличается тем, что несёт принцип своей организации в себе.

Следующий великий переход, который меня занимал, это переход от одноклеточности к многоклеточности. Где начинается настоящий многоклеточный организм? С вольвокса? С губок? С гидры? С эукариотической клетки? С какого момента набор клеток становится уже не просто скоплением, а новым целым? Для меня ответ был связан прежде всего с дифференцировкой. Многоклеточность начинается там, где клетки уже не просто соседствуют, а различаются по функциям и вместе образуют систему, которую нельзя свести к простой сумме её частей. С этого момента нарастает интеграция: появляются ткани, органы, системы органов. Именно поэтому образ вольвокса всегда казался мне важным, не потому, что именно вольвокс из школьного курса биологии был предшественником многоклеточных, нет, конечно. Но структурно он таков, хотя эволюционно это может быть и не так. Колония клеток уже представляет собой нечто большее, чем простое множество, но ещё не является полноценным организмом в том смысле, в каком им является животное с тканями и органами. Вольвокс для меня, это наглядная метафора перехода: ещё не организм в полном смысле, но уже и не просто соседство. Такие формы помогают увидеть, что эволюция движется не скачком из пустоты, а через нарастающую интеграцию и специализацию. На определённом этапе жизнь организует уже не только обмен веществ и воспроизводство, но и сигнальные взаимодействия между своими частями. Возникают рецепторы, каналы, синапсы, специализированные клетки и, в конечном счёте, нервная система. Часть клеток как будто отказывается от ряда прежних возможностей, в частности от способности к делению, ради предельного развития другой функции, передачи и координации сигналов. Там, где митоз на каком-то этапе клеточных линий прекращается, на первый план выходит электрогенез или сокращение миофибрилл. Когда-то мы с профессором А. М. Селедцовым, одним из моих учителей и наставников, рассуждали о том, что в многоклеточном организме существуют глубинные альтернативы клеточной судьбы: деление, сокращение, электрическая активность (статья «Церебральные пароксизмы, эпилептогенез, митоз ионы кальция и апоптоз»). Сейчас для меня важна не столько сама специальная гипотеза, я не держусь за неё, сколько общий вывод из неё: развитие сложной сигнализации требует специализации и даже жертвы. Чтобы стать носителем тончайших взаимодействий, клетка отказывается от части прежней универсальности. Именно так природа и создаёт новые уровни организации: не только прибавлением, но и ограничением, не только приобретением, но и отказом от некоторых возможностей ради других. Появление электрических токов в мозге стало возможным потому, что нейроны утратили одно из фундаментальных свойств живых компартментов: способность к размножению, но взамен вся их структурная и энергетическая организация была брошена на резкое усложнение межклеточных взаимодействий. Синапсы, дендриты, аксоны, медиаторы, мембранные потенциалы, всё это существует ради предельной плотности и тонкости сигнализации. И именно в этой среде, в этой новой степени организации, возникает разум.

На этом уровне появляется уже не просто жизнь, а психический организм, или, если угодно, психический орган. Он, в каком-то смысле, становится внешним по отношению и к телу и к мозгу, но при этом неотделим от них и несводим к ним. Здесь мне всегда была близка мысль профессора В. Р. Богданова о том, что психика есть экстракорпоральный орган по отношению к телу. Эта формулировка кажется мне глубокой именно потому, что она позволяет увидеть в психике не побочный продукт вещества, а новую форму его организации.

Если теперь подвести общую черту, то формула эволюции от физических форм до разумных для меня выглядит так: каждая следующая форма движения материи есть новизна по отношению к предыдущей, подвергшаяся организации. Или ещё проще: новая форма движения материи, это организованная новизна. Химия есть организованная новизна физического мира. Жизнь - организованная новизна химии. Разум - организованная новизна жизни. Из этого я ещё в школьные годы сделал следующий вывод: если разум не является последней случайной вспышкой, или «венцом», а продолжает общую логику эволюции материи, то за разумом должна следовать ещё одна форма организации. То, что я позднее назвал довольно тривиально назвал сверхразумом, так как ничего лучше не смог придумать. Но, как и в случае с переходом от одноклеточности к многоклеточности я подумал и о переходе от индивидуальных сознаний к сверхразуму. И если для последнего у меня так и не нашлось подходящего названия, то для переходных форм нашлись достаточно самобытные, отражавшие и в какой-то мере отражающие и по сей день представления термины. Тогда, ещё в юношестве, родились мои представления о Пансоциуме и Панэнцефалоне. Пансоциум я понимал как высокоинтегрированное и высокодифференцированное общество, в котором отдельные человеческие разумы всё теснее связаны друг с другом, но ещё сохраняют индивидуальную обособленность, примерно так же, как клетки в колониальных формах жизни. Панэнцефалон, это следующая стадия: высокоинтегрированный и высокодифференцированный организм индивидуальных психик Homo sapiens. Здесь аналогия уже не с колонией, а с подлинным многоклеточным организмом, имеющим внутреннюю среду, функциональную связанность и целостное реагирование. В этом смысле образ вольвокса помогал мне не только понимать прошлое биологической эволюции, но и воображать возможное будущее разума. Как жизнь «венчается» разумом (в каком-то смысле, с оговорками, потому что эволюция это не стремление к совершенству или от простого к сложному), так и разум, вероятно, должен (или может) быть «увенчан» сверхразумом. Разница между разумом и сверхразумом будет, если эта линия верна, не просто количественной, а качественной. Примерно такой же, как между физической и химической формами движения материи, между химической и биологической, между биологической и разумной.

Такова моя авторская схема движения материи. Физика создаёт возможность химии, химия - жизни, жизнь - разума, а разум, возможно, создаёт условия для сверхразума. На каждом этапе материя не просто усложняется, а организует себя новым способом. Но схема пока лишь обозначает ступень под названием «разум». Прежде чем рассуждать о Пансоциуме, Панэнцефалоне и сверхразуме, необходимо понять, что именно возникает вместе с психической жизнью и что затем может объединяться в более крупное целое. Поэтому следующая глава посвящена психическому организму.

Психический организм

И ныне пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем.

"Человек — это текст, судьба его — текст. У каждого свой стиль текстосложения, свой почерк. Анализ текстов человека позволит воспроизвести его не хуже, чем если бы мы знали код ДНК."

От движения материи к психической жизни

Предыдущая глава остановилась в точке, где организованная жизнь становится разумом. Но слово «разум» легко превратить в пустую ступень лестницы, если не описать возникшее целое. Поэтому, прежде чем переходить к объединению индивидуальных сознаний и сверхразуму, нужно рассмотреть саму психическую жизнь изнутри.

Именно здесь появляется вопрос, ради которого написана эта глава. Что возникает, когда многоклеточная жизнь создает нервную систему, а затем доводит интеграцию и дифференциацию нейронных взаимодействий до необычайной степени? Мне недостаточно сказать, что появляется набор рефлексов, вычислений, перцепции, апперцепции, реакций или отдельных психических функций. Возникает новое целое, которое живет во времени, сохраняет собственную историю, отличает свое от чужого, воспроизводит способы чувствовать и понимать мир, меняется, болеет, разрушается и иногда восстанавливается. Это целое я называю психическим организмом.

Речь не идет о жизни в обычном биологическом смысле. У психики нет собственного обмена веществ вне тела, она не делится как клетка и не существует после прекращения работы мозга. Поэтому я говорю именно о психической жизни. Живая клетка невозможна вне химических процессов, однако ее нельзя исчерпывающе описать простым перечнем реакций. Точно так же психика невозможна вне нейронных взаимодействий, но не равна сумме разрядов, синапсов и локальных функций ядер или корковых полей. В обоих случаях решающее значение имеет организация процессов, их согласованность, границы, память и способность поддерживать целое.

Эта глава выросла из моих прежних текстов, врачебного опыта и последующих попыток сопоставить собственные догадки с нейронаукой, когнитивной психологией, психопатологией и философией сознания. Здесь неизбежно соседствуют факты, теоретические модели и мои авторские гипотезы. Я не хочу выдавать метафоры за установленный механизм, но не хочу и отказываться от них только потому, что они еще не превратились в формулы. Иногда удачный образ позволяет правильно взглянуть на явление.

Поэтому психический организм, смысл как его элементарная единица, любовь как связующая сила смысловой жизни, психический митоз и язык как операционная система следует читать как элементы моей авторской модели. Ее ценность определяется не тем, насколько буквально психика похожа на тело, а тем, помогает ли эта модель увидеть целостность там, где научные дисциплины привыкли рассматривать раздельно нейронную активность, субъективное переживание, личность, культуру или болезнь.

Почему я называю психику организмом

Слова "разум", "сознание" и "психический организм" близки, но для меня не тождественны. Разумом удобно называть функциональную сторону психики: способность различать, связывать, прогнозировать, выбирать, удерживать цели и перестраивать поведение. Сознание указывает на переживаемость этого процесса, на первое лицо, присутствие, чувство принадлежности собственных состояний. Психический организм объединяет обе стороны и добавляет исторически складывающуюся способность целого поддерживать, воспроизводить и изменять собственную организацию.

Мое рабочее определение звучит так: психический организм есть воплощенная в мозге, открытая телу, другим людям и культуре, самоорганизующаяся система воспроизводимых смысловых состояний. Она сохраняет относительное единство во времени, строит модель мира и самой себя, регулирует поведение и меняет собственную структуру под действием опыта.