Счастливое время романтиков. СССР. Москва. Общежитие

4. Дворовый гитарист

Санин, конечно, не был гитаристом-виртуозом, а скорее дворовым музыкантом-самоучкой. В классе седьмом друг научил играть на одной струне «Кузнечика», после демонстрации которого, родители в части приобщения к хорошему начинанию купили ему недорогую гитару, предложив тратить свободное время с большей пользой, чем бестолковое катание с друзьями на велосипедах, или, по крайней мере, разбавлять его обучением музыки. Кроме того, в детстве у Артема обнаружился довольно приличный дискант, открытый новой учительницей пения на первом же уроке при индивидуальном прослушивании учеников. Она тут же прибежала к его родителям с предложением срочно отдать ребенка в музыкальную школу, предсказывая блестящее будущее на этом поприще. Эмоциональная речь, свойственная практически всем представителям подобных профессий, обильно сопровождаемая характерной жестикуляцией, убедила отца и мать Санина в исключительности сына, и буквально на следующий день они привели его в местный Дом культуры, где преподаватели за небольшую плату давали уроки музыки практически всем желающим.

– На каком инструменте хочешь обучаться? – спросила у Артема преподавательница игры на фортепьяно, единственно оказавшаяся на месте.

– На аккордеоне, – безапелляционно заявил Санин-младший, как ему накануне настойчиво посоветовали родители, утверждая, что этот инструмент имеет «очень даже подобающе звучание».

– Аккордеониста у нас нет, – сразу же огорчила она его, – впрочем, для начала давай проверим слух.

Подведя Артема к пианино, она простучала на одной клавише незамысловатую комбинацию, после чего предложила повторить.

Санин без труда повторил.

– Неплохо. А так?

Санин повторил снова.

– Совсем неплохо! А так?

Все последующие тесты, усложняемые с каждым разом, Артем также повторил без ошибок.

– Гениально! Я его беру, – заявила пианистка, обращаясь к родителям.

Видимо разницу между стоимостью аккордеона и неподъемной стоимостью пианино, которое со временем, как ни крути, придется приобретать, родители мальчика в уме прикинули сразу, поэтому от неожиданности не сразу смогли дать согласие, однако, привыкшие ни в чем не отказывать сыну, смирившись, спросили у него:

– Будешь учиться на пианино?

– Еще чего! – неожиданно уперся Артем.

– Но почему? – крайне удивилась пианистка.

– Девчачий инструмент! – резюмировал ребенок.

Огорченная учительница попыталась поспорить, старалась убедить родителей, пуская в ход все свое эмоциональное обаяние, но безуспешно – маленький упрямец жестко стоял на своем.

– Но ведь и аккордеона у нас все равно нет!

– А баян? – вспомнил вдруг Артем первого своего учителя пения Махова Николая Петровича, немолодого краснолицего мужчину, который на уроках только и делал, что сам себе играл на инструменте и вдохновенно пел лирические песни, а когда кто-то заходил в класс из руководства школы, резко менял репертуар на революционно-патриотический. Иногда он просто жаловался малолеткам на свою неустроенную жизнь, пытаясь донести до их сознания непонятные взрослые проблемы, и они его жалели и любили, как «ненапряжного» учителя, на уроке которого исключительно отдыхали. Когда он по неизвестной причине исчез из школы, все очень сильно расстроились, тем более что случайно подслушанная фраза от кого-то из учителей «сильно закладывал» ничего не объясняла. Впрочем, «Петрович» или «Мах», как его часто называли взрослые, видимо, от потери столь престижной работы сильно не пострадал – ученики часто впоследствии могли наблюдать его явно помолодевшим на различных увеселительных мероприятиях города типа свадеб, проводов в армию и тому подобных.

– Баян у нас есть, – нехотя созналась пианистка, – Махов Николай Петрович преподает.

И Артем с удовольствием записался на баян, предвкушая в будущем иметь такую же завидную популярность, как и у бывшего учителя пения. Впрочем, мечтам его сбыться было не суждено – ни на первое, ни на второе занятие, утвержденное строгим графиком, баянист не явился, а на третье обиженный Санин сам не пришел.

Учиться играть на гитаре тоже оказалось непросто. Вроде, в городе чуть ли не каждый пятый пацан мнит себя гитаристом, а больше трех, от силы пяти аккордов не знает. Бренчат на лавках за семечками какие-то однообразные полублатные жалостливые песни, типа про молодого красивого парня, который на суде рассказывает, как связался со шпаной, стал грабителем и убийцей пока, в конце концов, по недоразумению не вырезал всю свою семью, включая шестилетнюю сестру.  При этом в зале все его жалеют и плачут, а концовка вообще не поддается здравому смыслу: «Народ хотел его простить, но судьи приговор читали…»  А профессионалу типа руководителя городского ВИА  Миши Безгина, короля местной танцплощадки и любимца молодежи, на какого-то начинающего гитариста Санина Артема плевать с высокой колокольни. Он ему даже руки не подаст при встрече, не то, чтобы дать несколько основополагающих уроков! А ведь Санину хочется не просто бренчать по лавкам, ему необходимо как-то выгодно отличаться от общей массы! Хоть и скромный, вроде, парень, а капля тщеславия все же гложет. Впрочем, без этой капли и прозябают на лавках горе-гитаристы, никакой от них пользы…

В библиотеке, куда направился Санин за помощью, на удивление обнаружилась ценная брошюрка под названием «Самоучитель игры на шестиструнной гитаре», а так как гитара у Артема была семиструнной, он тут же занялся ее модернизацией, благо эта проблема имела место почти у всех местных гитаристов, так как в маленьком их городке спрос никогда не успевал за предложением. Удалив лишнюю струну и наметив новые углубления для остальных, увеличив расстояния между ними, Санин получил без особого труда настоящую шестиструнную гитару, которую теперь предстояло осваивать. Дело это оказалось не таким простым, как вначале казалось, и потому уже через полчаса подушки пальцев левой руки болезненно ныли даже от простого прикосновения к струнам, не говоря уже о том, чтобы с силой притягивать их к грифу. Правда, все знакомые гитаристы предупреждали об этой неприятности, успокаивая, что очень скоро на кончиках пальцев появятся характерные мозоли, и все пойдет как по маслу.

И действительно, совсем скоро подушечки пальцев на левой руке задубели особенным образом, отчего брать аккорды стало намного легче. Уже через неделю, не особо углубляясь в дебри самоучителя, Санин смог подбирать простенькие известные песни и даже продемонстрировать определенное умение среди своей дворовой компании, чем, впрочем, особо никого не удивил, ибо таких гитаристов, как уже говорилось ранее, и без него хватало. Тем более что красивый детский дискант к тому времени превратился в заурядный юношеский тенор, хотя и весьма сильный. Но увлечение приносило все больше и больше положительных эмоций и, хотя, изучив основные аккорды и переборы, Артем уже давно забросил самоучитель, он трепетно продолжал заниматься гитарой.

В один из дней, импровизируя, ему, вдруг, показалось, что он придумал красивую мелодию, которую раньше ни у кого не слышал. Словно получив доселе неведомый заряд энергии, Санин начал на ходу придумывать слова, а так как голова у него в ту пору была забита исключительно исторической романтикой, которую он щедро черпал из многочисленных книг Дюма, Купера, Вальтера Скотта, незамысловатый сюжет о доблестном рыцаре, сраженным сарацином, тут же превратился в музыкальную балладу. Набросав ее на листе и расставив соответственно аккорды, чтобы потом не забыть, Артем тщательно доработал текст и, несколько раз исполнив, остался собой доволен. В другой раз, просматривая какой-то литературный журнал, он заинтересовался переводом с чешского стихотворения неизвестного ему поэта Иозефа Шимана под названием «Коррида». Санину оно настолько показалось мелодичным, что он тут же придумал нехитрую мелодию, и получилась простая грустная песенка о нелегкой судьбе быка и тореадора, которые, совершенно не питая взаимных враждебных чувств,  вынуждены убивать друг друга на потеху публике.

Увлекшись сочинительством песен, Санин постепенно чисто технически совершенствовался в игре на гитаре, однако интеллектуальное развитие его в этом направлении разом остановилось и заглохло. Заставить себя изучать, к примеру, нотную грамоту или освоить более сложные классические композиции, он уже не хотел. Да и стоило ли идти дальше, если его песни и исполнение неожиданно произвели фурор не только в своей дворовой компании, но и далеко за ее пределами, а его сольные выступления с восторгом встречали даже на школьной сцене. То есть, по сути, он все равно так и остался обычным дворовым гитаристом, разве что периодически мог сочинять и исполнять свои песни, и этот успех вполне удовлетворял его скромное самолюбие.

– А не выпить ли нам по глотку доброй чешской муляки, – неожиданно предложил Литовченко, когда все письма наконец-то были помещены в камин и их остатки медленно догорали, тем самым наводя легкую грусть и желание наблюдать за этим бесконечно, – по случаю расставания, так сказать…

– Ночь на дворе, Вова, – попытался урезонить его Санин, хотя и сам вдруг почувствовал непреодолимое желание, как можно дольше ощущать этот последний армейский день в части, день, казавшийся когда-то таким далеким и несбыточным, до наступления которого солдаты порой считают часы и постоянно в мечтах пытаются представить, каким он будет. Это ведь не просто день, а день накануне Дембеля, а значит Свободы, и, как бы там ни было, именно в этот день к долгожданной радости подмешивается и немного грусти. Расставание с друзьями – это понятно. Но оказывается еще и расставаться с любым периодом жизни, даже далеко не безоблачным, тоже грустно хотя бы потому, что понимаешь – ты выдержал, победил и теперь за это получаешь награду – былую Свободу. И это тоже была Жизнь, хоть и нелегкая. Но твоя Жизнь.

– Ну и что? – подозрительно уставился на неожиданно глубоко задумавшего друга Литовченко.

– Где возьмем в такое-то время?

– Это уже детали, – успокоил его Вова, – было бы желание. Дежурный по штабу!

В кабинет вбежал заспанный сержант из переправочно-десантной роты, пост которого находился как раз возле комнаты уничтожения секретной документации.

– Корчму «У Марека» знаешь?

Сержант понимающе кивнул.

– Вот тебе двадцать крон. Купишь нам с сержантом бутылку вишневой или клубничной муляки – какая будет, а на сдачу можешь себе конфет или еще чего… Только быстро! Приказ понятен?

– Так точно.

– Ну, одна нога здесь – другая там!

– А если товарищ старший лейтенант Ярош, дежурный по части, ненароком встретится?

– Скажешь для прапорщика Литовченко, пусть привыкает.

– Понял. Разрешите выполнять?

– Да давай уже!

После первого стакана вишневой муляки, которая по вкусу напоминала родное домашнее вино, грусть не исчезла, а как-то начинала даже нравиться.

– Тёма, а прочитай что-нибудь своё из последнего, – попросил Литовченко.

– Про армию?

– Нет, любовное, что ты ей посвящал.

– Зачем? И так грустно.

– Все равно почитай. Про фотографию.

– Ладно, – согласился Санин и начал читать, —

«Ты проснешься и снова вспомнишь,

Что на свете совсем не одна.

Фотографию пальцами тронешь,

Но молчит, как обычно, она.

Полистаешь тихонечко письма,

Может быть, как—то даже взгрустнешь,

Бросишь взгляд на опавшие листья,

И нескоро, наверно, уснешь.

А приснится тебе зимний вечер,

Где меж сосен ходили с тобой…

Заметает следы наши ветер —

Твой, а рядом всегда только мой.

Это помнить придется нам вечно,

Раз подарено было судьбой.

Снег весною растает, конечно,

Не растает лишь только любовь».

– Признайся, брат, наверняка она тебя за стихи да песни полюбила, – уверенно предположил Вова после затянувшейся паузы.

– Не знаю, – честно признался Артем, – я и сам не представляю, за что можно полюбить такого избалованного и неприспособленного к жизни парня вообще.

– Помню, каким ты в часть пришел после учебки. Я еще подумал, этому маменькиному сынку тяжеловато придется. А еще сержант, да с высшим образованием! Откуда таких набирают? А сейчас смотрю – заматерел!

– Учителя хорошие были, – усмехнулся Санин.

– Но ведь это на пользу только! Армия – суровая школа, но плохому не научит. Так что невеста твоя только рада будет, когда настоящего мужчину встретит вместо мальчика, которого со слезами провожала.

– А она, напротив, пишет, что боится меня другим увидеть.

– Странно. Это почему же?

– Боится, что взгляды на любовь поменяю.

– Глупость какая! Ты же совершенно точно сказал: все в этом мире меняется, но только не любовь! – и Литовченко с чувством продекламировал, – «Снег весною растает, конечно, не растает лишь только любовь!»

5. Как нужно лечить похмелье

– Можно я попробую? – робко спросил Санин.

– Что? – не сразу понял Жора, так как пауза после того, как Люда положила гитару, сильно затянулась, да еще мытищинские ребята поспешили воспользоваться ею, чтобы наполнить свои стаканы. – Водки? Не советую, дружище. Мешать нельзя. Утром голова болеть будет. Начал с вина – его и пей.

– Я, в смысле, на гитаре…

– Серьезно? А умеешь? Не можно, а нужно! – воодушевился Жора. – Друзья мои, оказывается и среди нашей мужской половины не перевелись таланты. Попросим, товарищи, попросим!

– Давай, Артем! – подбадривали и остальные.

И Санин сначала тихо, затем более уверенно, чувствуя, что его внимательно слушают, запел детскую романтическую песню про летучего голландца, которую сочинил когда-то под впечатлением прочитанной не то энциклопедической, не то просто газетной статьи. Его летучий голландец, как и всемерно известный, также таинственным образом появлялся и исчезал на океанских просторах, но, в отличие от традиционного, предвестником гибели ни для кого не являлся, а просто олицетворял одиночество и отчаянную грусть, так свойственную в этом возрасте романтическим натурам вроде Санина. Все абитуриенты были ровесниками, а потому не удивительно, что слушали песню затаив дыхание.

– Ну, ты, старик, даешь! – под одобрительные возгласы присутствующих восторженно воскликнул Жора, когда прощальный звук струны растворился в легкой дымке догорающего костра. – Артист! А ну, давай еще!

– И, вправду, Артем, спой еще что-нибудь! – поддержали остальные.

Артем не стал ломаться, тем более что под воздействием выпитого вина, он чувствовал в себе какой-то ранее неведомый прилив энергии, позволяющий вести себя раскованней и уверенней, отчего песни звучали легко и свободно, будто он пел их не на публике, а в полном одиночестве сам для себя. Следующую, чтобы не утомлять друзей однообразием, он спел веселую, хоть и несколько глуповатую песенку про робота, который влюбился в стиральную машину, а закончил дворовым хитом про корриду, больше всего понравившуюся девушкам. Люда даже выразила желание непременно включить ее в свой репертуар.

Между тем, выяснилось, что в компании присутствует еще один гитарист – Саша Колосов из Мытищ. Переняв эстафету, он довольно профессионально спел популярную в то время песню из репертуара «Машины времени» «Марионетки», которую все с энтузиазмом подхватили, а потом пели еще и еще под его умелый аккомпанемент. При этом компания будущих студентов не забывала наполнять стаканы, но Санин не чувствовал себя пьяным, как это обычно бывает впервые. Он сразу и не заметил, как кто-то подсел к нему очень близко и зябко прижался. Как ни странно, это оказалась Люба, которая только сегодня утром флиртовала с Жорой на их общей кровати в общежитии.

– Сигарету тебе нормальную принесла, – пояснила она смутившемуся Артему, – ты же не негр, чтобы кубинские курить!

Артем нерешительно принял из ее тонких пальцев протянутую сигарету и, стараясь скрыть растерянность, в унисон спросил;

– А что, кубинские сигареты только негры курят?

– Ладно, проехали, – снисходительно усмехнулась девушка, ловким движением поджигая спичку, – закуривай! Я ее уже для тебя размяла.

Санин, как ему показалось, заправски закурил, в то время как Люба продолжала с чуть заметной доброжелательно-насмешливой улыбкой рассматривать его лицо. От этого вызывающего продолжительного взгляда Артем и вовсе смутился, тем более что ее рука при этом хоть и нежно, но довольно бесцеремонно гладила его по спине. Будет глубоко нечестно утверждать, что до этого Санин не имел ни одного романа с девушками, более того, у вчерашнего школьника их было более чем предостаточно для своего возраста. Ему даже перепало пережить пару-тройку любовных драм с недетскими переживаниями, однако все они развивались, как правило, медленно, с обязательным длительным платоническим периодом, а апогеем отношений считалось страстное соприкосновение ладоней на совместной прогулке или дворовых лавочных посиделках.

– Почему ты так странно на меня смотришь? – наконец не выдержал Артем.

– Ты очень смешно куришь, – заметила Люба.

– Почему?

– Все время внимательно смотришь на кончик сигареты.

– А разве нельзя?

– Можно, но как-то это смешно.

Санин спешно перевел взгляд в сторону реки, хотя в кромешной тьме, далее трех метров уже ничего не было видно.

– А ты смотри лучше на меня, – улыбаясь, предложила девушка, – разве я тебе не нравлюсь?

Столь прямой вопрос, хотя и прозвучал в несколько шутливом тоне, и вовсе смутил парня, тем более что где-то рядом находился его новый друг Жора, который совсем недавно предлагал Любе замуж.

– Нравишься, конечно, – согласился Артем, понимая, что другой ответ будет в данных обстоятельствах звучать не просто нетактично, а в высшей степени оскорбительно.

– Ты мне тоже нравишься, – как-то непривычно по-взрослому прошептала Люба, – может, убежим потихоньку?

– Куда? – испугался Санин.

– Не важно. Просто убежим куда-нибудь вдвоем.

Отбивать чужих девушек в тех кругах, в которых вращался Санин, считалось делом на редкость позорным и недопустимым, даже если девушка действительно нравилась, поэтому Артем сразу для себя исключил вариант, предложенный ею. Вспомнил, как в классе девятом, когда уже, казалось, завоевал сердце ровесницы, вдруг узнал, что она предпочла друга, который и сообщил ему об этом с заверениями, что этому не бывать, потому что они друзья, и еще сильнее укрепился в своих намерениях. Вопрос, как отказать тактично? Да и нравится ли ему Люба? До этого момента он и не думал об этом, а сейчас ему казалось, что, возможно, и да. Она симпатичная, приятная, такая открытая и доверчивая в своих чувствах. Как она может не нравится? Но порядочность по отношению к другу и честь дороже.

– Неудобно как-то, – попытался сгладить обстановку Артем, – пришли ведь вместе…

– Да и правда, – ничуть не обиделась девушка, – давай, что ли выпьем тогда?

И Артем охотно согласился, радуясь, что побег Люба готова заменить безобидной выпивкой.

– Но пить будем на брудершафт, – безапелляционно предложила она, – знаешь как это?

– Нет.

– Сейчас научу. Так пьют люди, которые очень уважают друг друга.

Санин кивнул, но, когда увидел, что она в оба стакана наливает водку, попробовал запротестовать.

– Нет – нет! – возразила Люба. – А то брудершафта не получится.

Происходящее, естественно, уже не могло не привлечь внимания остальных, и потому со всех сторон послышались неодобрительные возгласы:

– Люба, прекращай человека спаивать! Ему ведь плохо будет.

– Артем, тебе разве плохо? – голосом, не терпящим возражений, спросила девушка.

– Нет.

– Тогда пей!

Брудершафта, конечно, не получилось. Водка неприятно обожгла горло и даже вызвала резкую тошноту, отчего Санину стало не до поцелуев. К счастью, Люба это вовремя заметила и под смешки абитуриентов начала насильно запихивать ему в рот какие-то кислые не то фрукты, не то ягоды, с помощью которых желудочная среда моментально нормализовалась, что нельзя было сказать о психическом состоянии, так как с этого момента он уже перестал адекватно воспринимать происходящее и, попросту говоря, опьянел. Позже он даже не смог вспомнить, кто первым проявил инициативу долго и страстно целоваться у затухающего костра под несмолкающий нестройный хор подвыпивших молодых людей, которые их с Любой, похоже, уже не замечали, возможно, занимаясь тем же. По крайней мере, Жора, находящийся в зоне видимости, давно уже обнимался и целовался с девушкой из новой компании.

Проснулся Санин на следующее утро, как и следовало ожидать, не в лучшем самочувствии и, что еще хуже, сгорая от стыда, так как почти не помнил окончание вечера. Будучи уверенным, что безнадежно вчера опозорился, он вообще предпочел бы не просыпаться, однако обитатели комнаты №8 почему-то так не считали, напротив, отнеслись с должным вниманием и заботой, особенно Саша Колосов, который тут же предложил стакан горячего чая.