Счастливое время романтиков. СССР. Москва. Общежитие
- -
- 100%
- +
– Что, совсем плохо? – поинтересовался он, когда Артем после его употребления лишь безнадежно махнул рукой.
– Прямо в первый раз со мной такое, – честно признался он.
– Чаем душу не обманешь – тут другое нужно, – с видом знатока заметил Илья, – что-нибудь осталось после вчерашнего?
– Вряд ли, – пожал плечами Колосов.
– У меня бутылка коньяка в чемодане, – вспомнил Виген.
– Это отпадает, – махнул рукой Колосов, – ты ее на подарок хотел…
– Подарок еще некому давать, – многозначительно заметил Виген, – мне скоро еще привезут, а человеку сейчас плохо. Хотя, конечно, Артем-джан, я бы тебе не советовал привыкать с утра…
– Что же ему умереть теперь? – удивился в свою очередь Илья. – Я если переберу, то завсегда. Ооочень помогает!
– Не надо коньяка! Ничего не надо! – взмолился Артем, которого чуть не потянуло на рвоту, когда заговорили о спиртном. – Никогда больше в рот не возьму!
– Просто перебирать не надо, – посоветовал Гиа, – и особенно мешать. У меня на родине никогда этим не лечатся.
– Потому что воздух другой, – вмешался Сергей из Краснодара, самый взрослый и авторитетный среди ребят, успевший отслужить в армии, уже этим вызывая всеобщее уважение – а тут это первое лекарство. Доставай, Виген, я тоже не откажусь. Пятьдесят граммов никогда не помешают.
Выпить «по пятьдесят граммов» выразили желание практически все выходцы из России, однако, когда поднесли стакан Санину, тот, почувствовав запах спиртного, сразу же ощутил сильную тошноту и решительно отказался. Впрочем, сердобольные товарищи не собирались так просто сдаваться.
– Да ты выпей через силу, тут же полегчает! – настаивал Илья. – Мне первый раз вообще насильно в глотку заливали. Будь мужиком!
Терять звание мужика, которое, как казалось, вчера он только приобрел, не хотелось, поэтому Артем, подавил отвращение неимоверной силой воли, залпом залив содержимое в рот. Еще секунда, и, казалось, Санин избавится не только от содержимого ротовой полости, но и желудка.
– Глотай скорее и не дыши! – посыпались со всех сторон дельные советы, не воспользоваться которыми значило бы однозначно перевести впустую ценные продукты, употребленные накануне, а потому, выдержав испытание, облегчив его долькой лимона, услужливо подсунутой кем-то из ребят, Санин уже через минуту почувствовал неимоверное облегчение не только физических, но и, как ни странно, нравственных страданий.
– Ну, что убедился? – радостно констатировали факт успешного лечения недуга абитуриенты, ни минуты не сомневаясь, что он свершился.
– Да, вроде, прошло, – согласился Артем.
– Но больше сегодня не пей, – участливо посоветовал Гиа.
– А и нечего уже, – бросая пустую бутылку под кровать, заметил Илья, – благо, коньяк хороший, крепкий – для лечения много не надо.
– А где же Жора? – только сейчас заметил Артем.
– За Жору не переживай – он редко здесь ночует, – засмеялись абитуриенты, – дела амурные.
– Неудобно как-то с Любой его вчера получилось, – покраснел Санин, вспомнив детали вечера.
– Да брось, старик, он уже себе новую пассию нашел! Еще спасибо тебе скажет, – успокоил его Гиа, а Олег, казавшийся самым серьезным и рассудительным из всей компании, добавил:
– Ты от Любы этой все же держись подальше.
– Почему?
– Ну, просто не годится тебе эта девушка… – уклончиво посоветовал он.
Последнее замечание, сказанное о Любе, Санин предпочел пропустить мимо ушей, так как его сознанием полностью овладела более важная для него новость о том, что Жору больше эта девушка не интересует. А пара она ему или нет, откуда Олегу знать? Может быть, она и не особо привлекала Артема, но ее неожиданное влечение к нему, какой-то доселе неведомый и нескрываемый порыв чувств, проявленный накануне, подкупали с головой молодого человека черпающего сведения о любви исключительно из романтических книг и лирики классиков. Воодушевленный последними событиями и слегка подогретый алкоголем он жаждал вновь увидеть ее, притом немедленно, однако не знал, где искать и как вообще вести себя в этой ситуации, сохраняя достоинство и благоразумие. На помощь неожиданно пришел Жора, который явился в комнату несколько помятым, но как всегда веселым.
– Как себя чувствует главный герой вчерашнего вечера? – недвусмысленно намекнул он на Санина.
– Уже хорошо, – поспешил его успокоить Колосов.
– Вижу, что подлечились, – подмигнул Жора, – и, конечно, мне не оставили.
– Для некоторых и любовь лекарство, – осадил его Олег.
– Да, любовь – это великое лекарство, но в смеси с хорошим вином становится эликсиром от всех болезней. Честное слово, Артем, у меня до утра вертелись на языке твои песни! Особенно вот эта: «Однажды он увидел стиральную машину и почему-то красным стал металл…» И дальше, как там? Забыл… Ах, да! «Не могу я понять, как такое мне назвать?» А Анжела все время напевала «Корриду». Нет, правда, старик, ты настоящий талант! И главное, с легкостью увел у меня Любашу. Теперь придется жениться на Анжеле, но ты не смущайся – я умею с достоинством проигрывать, а главное – с твоей помощью я понял, что ее чувства ко мне были непрочными. Так что спасибо тебе.
Смущенному Санину хотелось провалиться сквозь землю, хотя он уже и сам начал понимать, что жениться ни на Любе, ни на Анжеле Жора не собирался, а потому огорчаться по этому поводу не стоило.
– Кстати, – продолжил Жора, – я пригласил девчонок из вчерашней компании с гитарой в нашу берлогу, а потому не мешало бы к вечеру снова закупить чего-нибудь спиртного и хотя бы немного прибраться. Поход в магазин я беру на себя, а уборкой, как обычно, займутся Вера с Любашей. Они обещали подойти после обеда. Серега, сходишь со мной за компанию?
– А учиться когда? – неожиданно возмутился тот, чем несколько удивил Артема, которому уже начинало казаться, что только он переживает за подготовку к экзаменам.
– Перед смертью не надышишься? – парировал Жора.
– Вам легко рассуждать – только школу закончили, а у меня за два года армии все знания вытрясли на строевой и политической подготовке. Когда на подготовительные курсы начнем ходить?
– С завтрашнего дня! – заверил Жора и, умело картавя под Ленина, переиначил известный анекдот. – Девчонкам скажем, что ушли к другим девчонкам, другим – что к этим, а сами в институт и учиться, учиться и учиться! Кстати, школу я тоже два года назад как закончил, разве что послужить пока не пришлось. Впрочем, не исключено, что этой осенью при определенных неблагоприятных обстоятельствах придется.
– Я могу в магазин сходить, – услужливо предложил Санин, желая хоть чем-то быть полезным такому авторитетному новому другу как Жора.
– Только разве что в качестве носильщика, – согласился тот, – а то ты еще тетю Капу не знаешь. Вмиг раскусит, что ты несовершеннолетний, и вместо водки фигу получим. Она женщина принципиальная. На улице постоишь, пока я скупаться буду, а Серега, так и быть, пусть на подготовительные курсы сходит. Хоть расскажет потом, стоит ли туда вообще ходить?..
По дороге в магазин Санин решил у Жоры поинтересоваться, почему рассудительный Олег не советовал ему иметь дело с Любой.
– Видишь ли, старик, – серьезно задумался Жора, – Люба не та девушка, за которую ты принимаешь. Как бы тебе объяснить подоходчивей, чтобы не обидеть… Ты парень, по всему видно, молодой еще, интеллигентный, а она шалава обычная. Бьюсь об заклад, что ты раньше таких не встречал. Верно? А ей нравится учить молодых и неопытных.
– В каком смысле? – начинал обижаться Артем больше за Любу, чем за себя.
– Ты не кипятись, – как можно мягче успокаивал его Жора, – я твой друг и плохого не посоветую. Пообщайся, конечно, потискай, коли желание есть, а на большее не соглашайся, а то, не ровен час, попадешь в неприятную историю. Эти девушки такие ушлые – не успеешь оглянуться, как получишь душевную травму с сюрпризом.
– Какую травму? – никак не мог понять Санин.
– Короче, я тебя предупредил, а там сам смотри. Пришли уже. Стой на улице и не вздумай показываться Капе на глаза, а то по твоему внешнему виду можно сделать вывод, что мы просто за мороженным пришли.
Вернувшись в общежитие, Санин вдруг вспомнил о сестре, которая в порыве волнения за него, вполне могла и приехать в институт на розыски брата.
– А можно ли отсюда позвонить в Москву? – поинтересовался он у ребят.
– На вахте телефон, – посоветовали ему.
На вахте сердобольная старушка воспользоваться телефоном разрешила, только предупредила, что, если ему самому начнут звонить – бегать за ним не будет. Сестра предусмотрительно написала на листочке Артему не только домашний, но и рабочий телефон с требованием незамедлительно сообщать о каждом шаге, проделанном вне поля ее зрения.
– Можно Веру Сергеевну? – услышав незнакомый женский голос, поинтересовался Санин.
– Это Артем? – неожиданно проявила осведомленность незнакомая женщина на другом конце провода. – Куда же вы пропали? Верочка очень за вас волнуется. Сейчас передам трубочку.
– Артем, мать твою так, – действительно взволнованно отозвалась Вера, – что же ты ночевать домой не приезжаешь?
– Но, я же записку написал! – пробовал оправдываться Санин.
– Что мне твоя записка?! Сестра волнуется, переживает, а он… Немедленно приезжай!
– Но я же не могу… Тут курсы… подготовительные. Я на них хожу.
– А ночевал где?
– В общежитии. Меня в комнату поселили с хорошими ребятами. Вместе к экзаменам вчера весь вечер готовились…
– Это в темноте-то на берегу Клязьмы, – поспешила устыдить вахтерша шепотом и укорительно покачала головой.
– Я и сейчас отсюда звоню, – закрывая трубку от посторонних звуков, продолжал бессовестно врать Артем, – на перерыв вышел.
– После курсов сразу домой! – безапелляционно приказала сестра.
– Вера, но я пообещал сегодня вечером ребятам помочь решить несколько задач с интегралами. Понимаешь, они уже давно школу закончили, и я могу освежить их знания. Вместе заниматься ведь всегда легче.
– С девчонками и алкоголем?
Проницательности сестры можно было позавидовать.
– С чего ты взяла?
– Что я сама не поступала?
– Ты не права. Если хочешь, приезжай и посмотри, – играл ва-банк Санин.
– Ладно, – сдалась, наконец, Вера, – но завтра чтобы появился! Мы с Олегом тебе комнату отдельную выделили, чтобы ты мог спокойно готовиться. Кроме того, я не понимаю, чем ты там питаешься?
– В столовой.
– Догадываюсь, что в столовой, но чем? Еще не хватало отравиться накануне экзаменов! Все, Тёма, разговор окончен – завтра ждем тебя у нас.
Санин облегченно вздохнул и положил трубку, боясь встретиться с осуждающим взглядом строгой и одновременно заботливой бабушки-вахтерши, которая сердито вернула телефон на прежнее место за стойкой и довольно убедительно предупредила;
– Если сегодня явитесь как вчера – не пущу! Хоть на улице ночуйте, лоботрясы…
6. Учебка [6]
– Да, вот так и подкрался дембель незаметно, – закуривая очередную сигарету, лениво рассуждал Литовченко, – парадокс: дни армейские медленно тянутся, а потом раз – и полгода прошло! Оглянулся – год пролетел! А там и полтора промчалось! Вам ученым хорошо – полтора года служить всего. Кстати, а как тебя после учебки за границу отправили? Насколько я знаю, редкий случай. Нужно ведь спецпроверку проводить, а служить всего год остается.
– Да, я тоже такое слышал. А еще говорили, что мы народ неблагонадежный – можем за кордон убежать. Так что заканчивал я учебку в полной надежде остаться в Союзе.
– Чтобы с ней видеться?
– Ну да. Она целых два раза приезжала в часть, хотя, согласись, от Москвы до той глубинки на Западной Украине, куда меня служить угораздило, около двух дней пути!
– И что же произошло? Почему тебя сюда забросило?
– Это целая история, дружище. «Добрые» люди помогли.
– Догадываюсь. На кого-нибудь из командиров пасквиль непотребный в стихах написал. Странно, что здесь ты в любимчиках. Впрочем, как я понял, в войсках у людей больше чувства юмора, чем в учебках. Один только начальник связи сколько от тебя натерпелся! Я бы на его месте сгноил бы тебя в нарядах, а он только ходит и зубами скрипит… А парторг Коровянский? Начальник штаба при любом случае твоими цитатами их клеймит, словно они дегенераты какие. Об особисте вообще молчу…
– Зря ты. Там же просто добрый юмор и ничего больше. Они же понимают.
– Это на гражданке юмор, а здесь за такие шутки получают сутки, – неожиданно срифмовал Литовченко и сам засмеялся своему каламбуру, – сутки на гауптвахте. Что, угадал? На отцов-командиров замахнулся?
– Не угадал, Вова. Мне в учебке не до стихов было – там расслабляться некогда. А у командиров я и там в почете был, как, впрочем, почти все ребята нашего взвода после вузов, которых собрали в один. Мы же по армейским понятиям считались что-то вроде вундеркиндов на общем фоне солдатской безграмотности. По крайней мере, могли без запинки на политзанятиях перечислить все пятнадцать республик СССР, страны социалистического содружества и капиталистического блока.
– Ну, это и я могу, – обиделся Литовченко, – в техникуме тоже проходили.
– Поэтому и в штабе служишь. А у нас, к примеру, вызывают к доске обычного солдата, кстати, той же национальности что и ты, только из глубинки, а он ни одной капиталистической страны не знает. Замполит роты просто в шоке: «Что я с вами на проверке делать буду? Меня же за одно место подвесят! Хоть одну капиталистическую страну на доске напиши…» А солдат не может, хоть и вправду подвешивай! Но солдатское братство разве даст пропасть – подсказать шепотом, конечно, пытаемся. И пишет что-то из двух слов, вытирая испарину со лба. «Не пойму, что ты написал, —морщится замполит, – переведи!» «Вэлыко Брытания! – с гордостью читает боец под общий смех, а бледный от отчаяния замполит, не дожидаясь проверки, уже сейчас готов застрелиться.
– У нас такая же байда, – не удивился Литовченко, – и ничего. Главное, чтобы проверяющие хорошо поели и попили за время проверки. Или к вам больные и зашитые приезжали?
– Там же учебка, младших командиров готовят! Понимаешь разницу? Ну, наш взвод поэтому за всех и отдувался. Разве что в спорте мы подусталые были, но и то не все. А я еще и комсорг, и газету выпускал, и в ансамбле играл, и даже занятия проводил с отстающими.
– Так тебя же должны были вообще сержантом в учебке оставить с такой общественной нагрузкой, как мне кажется.
– Планировали – как замполит по секрету сказал, но оказалось, что не всем это пришлось по нраву. Старшина роты, прапорщик Касторский невзлюбил.
– Старшина роты? Да кто он такой!
– Это здесь раздатчик белья и портянок, а в учебке даже простой сержант как в войсках офицер. Тем более что прапорщик Касторский это вообще уникальный экземпляр. Представь себе огромную тушу, облаченную в сшитую по заказу военную форму из дорогой ткани, как у генерала, едва сходившуюся на животе, такую же огромную фуражку-аэродром, из под козырька которой едва были видны два хитрых маленьких глаза и такой же остренький носик, вечно недовольную ухмылку в уголках рта и большие оттопыренные уши. Впрочем, не такая уж и отталкивающаяся внешность, если не брать во внимание постоянное нагловатое выражение лица, словно ему, прапорщику Касторскому, весь мир был чего-то должен. А я почему-то больше всех! Хотя, впрочем, сам виноват. Как только привезли нас в часть, сержанты построили в проходе казармы после бани в новой форме, сразу же появился прапорщик Касторский. Стал перед нашей необученной разношерстной публикой, уперев руки в боки и широко расставив ноги, и так пренебрежительно-высокомерно говорит:
– Что стоите, как в штаны наклали?! Руки по швам и ноги вместе! – а потом насмешливо добавляет, – Мне можно – я командир.
Тут я возьми, да скажи что-то ироничное шепотом соседу, касаясь личности хамоватого командира. Не помню что, но он засмеялся. А Касторский заметил, приказал выйти из строя, спросил фамилию и пообещал «сгноить в нарядах». И действительно, в первое время я из дневальных по роте не вылезал, пока замполит и другие офицеры части не обратили внимания на мои способности. Даже начальник санчасти нас совершенно здоровых вместе с одновзводником, окончившим художественное училище, в свою вотчину периодически определял с фальшивыми болезнями, чтобы мы наглядную агитацию вывели на должный уровень. Ну, начальник клуба, пожилой майор, ясное дело, нас музыкантов, как родных детей оберегал от всякого армейского произвола, а замполит роты и вовсе во мне души не чаял. И даже не потому, что получил готового грамотного комсомольского вожака с пятилетним институтским стажем – мы с ним еще и по интересам оказались близки: на одних книгах и фильмах выросли, одни жизненные убеждения имели, и потому оба в душе недолюбливали таких хамоватых «командиров» как Касторский.
А уж как старшина роты ненавидел замполита, это уже отдельный разговор! Надо заметить, что замполит – единственный офицер в части кто реально прошел афганскую войну. Был даже контужен взрывом гранаты, хотя никогда этим не бравировал. Будучи очень интеллигентным человеком, часто не обращал внимания на наглые выходки прапорщика в отношении себя, хотя был значительно старше по должности и званию. Доходило до того, что Касторский мог зайти на политзанятия и потребовать у замполита их окончания лишь потому, что ему приспичило отправить курсантов на уборку территории.
– Выйдите, пожалуйста, старшина, – сдержанно осаживал его замполит, – не мешайте проводить занятия!
– Да кому они нужны! – усмехался Касторский. – Все равно от ваших занятий никакой пользы!
– Покиньте немедленно класс!
– Хорошо, – лукаво соглашался Касторский, – если не верите, обратите внимание на портреты высшего военного руководства страны!
И тут после продолжительного коллективного просмотра курсанты среди множества парадных портретов маршалов и генералов удивленно замечают выполненное в том же духе до боли знакомое изображение прапорщика Касторского со скромными юбилейными медалями на груди, но с выражением лица достойного генералиссимуса.
– Неделю висит, между прочим, – победно заявляет старшина роты, крайне довольный хохмой.
– А и вправду прикольно! – засмеялся Литовченко. – Этот ваш старшина не лишен чувства юмора. Правда, наш замполит его бы за это отправил на гражданку шутки шутить… Может, у него лапа волосатая где-нибудь среди тех людей на портретах?
– Вряд ли. Скорее всего, однажды нечто подобное прокатило без последствий, а хаму только волю дай. Я же говорю, замполит слишком воспитанным был, чтобы мстить. При этом он столько раз Касторского пьяным в роте ловил и выгонял с территории части, но ни разу не заложил! А тот и вправду привычку взял – накатит самогона, придет и давай над курсантами издеваться! А может и не трогали его, потому что в роте всегда порядок присутствовал, хотя и показушный. Проверяющие прямо умилялись, когда их по расположению водили. Кристальной чистотой в армии никого не удивишь, а вот хорошей организацией культурного досуга – это действительно фишка! С самого начала службы Касторский приказал курсантам скинуться на приличный музыкальный центр, который установили в казарме и включали во время проверки, утверждая, что солдаты вечерами предпочитают пришивать подворотнички под классическую и популярную музыку. Иногда включали и в праздники, а также, если часть посещали чьи-нибудь родители. Для этой же цели и за те же средства по настоятельному требованию старшины был организован и живой уголок, состоящий из нескольких забавных хомячков – любимых животных Касторского. Радости они, правда, нам не приносили – одни неприятности. Нетрудно догадаться, как старшина роты ежеминутно проверял качество их содержания, начиная с питания и кончая уборкой клеток! Зато вечерами, когда он наблюдал за животными, присев в удобном кресле, его привычный нагловато-шутовской взгляд, как правило, менялся на мечтательно-умиротворенный. И так как в этот момент прапорщик Касторский был потенциально не опасен, курсанты могли спокойно заниматься своими делами, не боясь попасться ему под горячую руку. Иногда возле клеток присаживался и мой командир взвода, старший лейтенант Побегайло, который доставал самого толстого хомячка, комично изображал его избиение, при этом приговаривая: «По почкам! Получай жирная свинья по почкам! Ну, право, вылитый прапорщик Касторский!», – из чего можно было сделать вывод, что не любили старшину роты не только курсанты. А еще его каптерщик[7] как-то поделился, что Касторский периодически с командиром роты в бане парится. Может в этом причина его высокомерного поведения и непотопляемости? Говорит, что водку и пиво им туда носил. Это, конечно, веский аргумент.
Иногда мне казалось, что прапорщик Касторский не такой уж и негодяй, как видится. Однажды мне посчастливилось наблюдать его неподдельное смущение, и даже некоторую растерянность от своих не совсем благовидных поступков. А случилось это примерно через месяц службы, на следующий день после принятия присяги.
В то утро с КПП[8] прибежал дневальный и взволнованно сообщил мне, что нежданно-негаданно приехала моя невеста, которая и ранее сообщала в письмах, что собирается это сделать, а я ее настоятельно отговаривал, учитывая долгий путь и риск разочарования слишком короткой встречей. Я полагал, что вряд ли отцы-командиры позволят отлучиться молодому солдату за территорию части тем более по случаю приезда не матери и отца, коих наехало по поводу столь знаменательного события немало, а всего лишь знакомой девушки. Естественно, я и обрадовался и расстроился одновременно, а дневального попросил больше никому не распространяться, надеясь, что эта новость каким-то чудом не дойдет до главного врага – Касторского. Уж тот, будь уверен, пользуясь случаем, сделает все, чтобы совершить в отношении меня пакость по полной программе!
Впрочем, как я ошибался! Не успел я еще до конца осознать, как действовать дальше в столь щекотливой ситуации, как один из наших сержантов доложил мне, что прапорщик Касторский немедленно ждет меня… в сушилке! Не у себя в кабинете, не в канцелярии роты, как это предполагалось, а в тесной и вонючей сушилке среди мокрых х/б и портянок! Уж не собрался ли он меня там придушить от радости в связи с представившимся случаем без свидетелей?
Встретил меня старшина роты в сушилке, как и следовало ожидать, с издевательской улыбкой на губах, которая моментально переросла в серьезную мину, с которой он и начал разговор:
– Что, Санин, девушка приехала?
– Да, товарищ прапорщик.
– Это хорошо. Ты обязательно сходи к ней на КПП. А то неудобно как-то. С самой Москвы ведь добиралась?
– С Москвы.
– Объясни ей, что у нас война… то бишь, армия. Это вам не в Москве в институте. Тут дисциплина и порядок.
– Хорошо, товарищ прапорщик, – спокойно соглашался я, чтобы не дать этому упырю насладиться своим отчаянным положением, тем более что в уме уже хладнокровно нарисовал себе нехитрый план похода к замполиту, который наверняка сможет решить этот вопрос без участия некоторых самоуверенных нижних чинов, но тут крошечные глазки Касторского загорелись вновь лукавым огнем.
– Есть, правда, одно обстоятельство, когда старшина роты не заметит пропажи солдата из расположения части. Догадываешься, студент, что я имею в виду?
– Нет, товарищ прапорщик.
– Когда старшина роты будет пьяным, – недвусмысленно намекнул Касторский, очевидно, не желая долго мучить догадками нерасторопного курсанта в вонючей сушилке, – понял?
– Понял, конечно, – радуясь, что вопрос так легко, оказывается, решается даже на самом низшем уровне, – так я побежал?
– Куда?
– На КПП. Не думаете же вы, что у меня в прикроватной тумбочке или, тем более, прямо здесь в сушилке способ старшину роты сделать пьяным припрятан?
– Логично, – спохватился Касторский, – а у девушки твоей, если она не дура, конечно, все необходимое наверняка имеется! С пустыми руками навещать солдата никто сюда не приезжает.
Встретились мы с невестой на КПП весьма необычно: почти сразу отстранившись от традиционных объятий и поцелуев, я обратился к содержимому сумок.
– Что ты ищешь, – удивилась она.
– Водку привезла?
– Ты серьезно? Зачем? Нет, конечно! Но вкусностей всяких ооочень много.
– Беги в магазин за бутылкой!
– Зачем? Тебе же здесь нельзя!
– Беги, иначе не отпустят!
Повторять дважды не пришлось – мы понимали друг друга без лишних слов, поэтому уже минут через двадцать водка наряду с московской колбасой высокого качества, а также иная наспех собранная из сумок закуска была тщательно упакована в отдельный пакет, именуемый с этого момента магарычом. Дожидаться пока старшина роты «станет пьяным» я, естественно, не собирался, намереваясь немедленно отнести ему пакет и, хотя бы до вечера, исчезнуть, однако события развивались гораздо интереснее.
– Товарищ курсант, разрешите обратиться! – неожиданно за спиной услышал я голос Касторского и растерянно обернулся.