Китайский мир. Корни и крона

Люди и стихии

Китайцы, как все народы, смотрели на свою страну через призму ее идеальных, не лишенных утопических обертонов образов. Таковы, например, понятия Божественного континента (Шэньчжоу), пространства среди Четырех морей (Сыхай), Цветущего Ся (Хуася), Девяти областей (Цзючжоу) или всем известных Поднебесной (Тянься) и Срединного царства (Чжунго). Последний термин напоминает, что в представлениях китайцев о мире доминировала все та же идея центрированности, среды-средоточия, которая равнозначна вездесущей предельности. Согласно заветам древних, «правление начинается с установления границ». Административная планиметрия была первым признаком власти. Китаю, разумеется, отводилось место в центре – там, где космические силы находятся в равновесии. Как писал в XII в. ученый Ши Цзе, «Срединное государство находится внутри, а варвары четырех сторон света находятся вовне, и это разделение установлено самим Небом». Поэтому, согласно логике того же автора, в Китае в изобилии произрастают злаки и плоды, нравы там сами собой утонченны, а люди от природы добродетельны, талантливы и разумны. С древности правители Китая стремились внушить чужеземным посольствам, что Китай – могучая, процветающая страна, где «всего имеется в достатке», а жители Срединного царства наделены «правильным духом». Напротив, обитатели окраин мира уродливы и склонны к излишествам и крайностям. Они отличаются «порочным духом», а их уродства и душевная неуравновешенность отражают периферийное положение земель, в которых они обитают.

В пространстве, которое покрывает Небо, поддерживает Земля и освещают солнце и луна, Хуася находится посередине всех земель, и все живое там наделено правильной природой. Люди там благонравны и живут в согласии. Земля там плодородна и родит в изобилии. Поэтому там могут появляться мудрые и достойные мужи, которые поддерживают благой порядок, исправляют пороки и извлекают пользу из всех вещей.

Базовой схемой разграничения, т. е. творения, пространства служил квадрат – символ Земли (Небу соответствовал круг). На основе квадрата сложилась идеальная фигура землеустройства, совпадавшая со схемой Девяти дворцов из «Книги перемен»: один центральный квадрат в окружении восьми периферийных полей. Но за пределами технических схем китайцы преклонялись перед грандиозной запутанностью природных явлений, «небесной искусностью» (тянь цяо). Если мир был для них «Небо и Земля», то ландшафт они рассматривали и оценивали в свете оппозиции или, скорее, двуединства «гор и вод», где горы были продуктом сгущения мировой энергии ци, а водная стихия – средой ее рассеивания. Пейзаж в китайском мировосприятии был живой, одухотворенной реальностью. «Горы и воды – духовный предмет», гласит первое правило китайской науки «гор и вод», восходящее к афоризму «Даодэ-цзина». Любовь китайцев к «древним деревьям» и «причудливым камням» объясняется как раз тем, что в таких утонченных предметах скапливалась энергия мироздания. На рубеже XVI–XVII вв. литератор Юань Хундао в своем славословии одной местности записал: «Здесь на каждом пике есть живые камни, и каждый камень хранит дух небожителей».

Карта «трех великих драконов» (север вверху). Рисунок из энциклопедии «Саньцай тухуэй», 1609 г.

На карте указаны три больших горных кряжа (дракона), разделенных двумя великими реками, а также Пять святых пиков и Великая стена

Физический мир китайцы уподобляли башне, у которой «центр выше краев». За центр мира они принимали гору Куньлунь на западных рубежах Китая. Ее китайцы называли «первопредком мира», вместилищем «изначальной энергии» мироздания. От этой Мировой горы расходились три главных и пять побочных горных хребтов, что как раз соответствовало схеме восьми триграмм. Конфигурация горных хребтов напоминала жителям Срединной державы большое дерево, у которого есть ствол, боковые ветви, а ветки заканчиваются листьями (таким был и общепринятый образ клана). Средневековый автор отмечал, что горные цепи «расходятся тысячами ветвей и листьев, всех и не сосчитать, и везде есть важные места, у каждого есть форма». Рассеивание для китайцев было организационным началом пространства: наполненная пустотность бесчисленных превращений Неба-Земли не имеет никакой «идеи», зато обладает качеством подлинности и в пределе раскрывается конкретностью места. Естественно, что и ландшафт китайцы воспринимали как совокупность точек, и уже в древнем военном каноне «Сунь-цзы» содержится на удивление подробная классификация видов местностей, составленная с точки зрения их ценности для военной тактики.

При всей важности гор в общем устроении Срединной империи главным критерием разграничения ее отдельных областей и уездов считались все-таки водные потоки. По преданию, древний правитель Юй, когда укрощал мировой потоп, установил девять областей Китая. Последние имели соответствия среди девяти областей звездного неба.

В древности ученый Цзоу Янь высказал мысль о том, что в мире имеются девять континентов с девятью областями в каждом. Континенты окружены морями, и их обитатели не могут сообщаться друг с другом. Китай составляет лишь одну область в своем континенте и, таким образом, занимает лишь 1/81 часть Земли, причем в своем континенте он находится в юго-восточном углу, примыкающем к великому океану. Это предположение в какой-то мере соответствовало познаниям древних китайцев о реальном мире, но не получило развития, поскольку не имело практического значения для государственной администрации. К тому же оно шло вразрез с верой китайцев в то, что их страна расположена в центре вселенной. Позднее распространилось мнение, что Китай занимает один из пяти континентов мира.

Естественно, в пространственных представлениях китайцев важное место занимала оппозиция центра и периферии. По преданию, уже упоминавшийся Юй, укротитель потопа и первый землемер Китая, учредил свою столицу в центре мира и определил пять зон вокруг нее (их изображали в виде концентрических квадратов): престол, место знати, «примыкающая» зона, «подвластное» пространство и «дикий простор». Позднее основатель династии Шан Чэн Тан выделил только три зоны: «срединное Шан», покорные шанскому правителю племена четырех сторон света и окраинные земли дикарей. Существовала и схема из девяти зон. Вообще в китайских схемах мирового устройства преобладают цифры 3, 5 и 9. Так, помимо Девяти областей в Китае имелось Пять великих озер и Пять святых пиков. Различались также Девять гор и Девять горных проходов, определявших рубежи собственно Срединных земель, а также Девять низменностей. В мире имелось Восемь Пределов и, соответственно, Восемь ветров. Кроме того, китайцы выделяли шесть больших рек (если девятка – символ кульминации активного начала Ян, то шестерка соответствует пределу Инь, ассоциировавшемуся с водной стихией).

Сеть святых гор указывает на «небесный» порядок мироздания, как бы скрытно вписанный в порядок Земли. Неформальное, нигде не прописанное единение того и другого – одна из самых примечательных черт китайского уклада и мировоззрения. Впрочем, сокровенный строй мироздания мог пребывать и под поверхностью земли. Считалось, что святые горы Китая были связаны между собой подземными переходами, которые известны только просветленным мудрецам.

Одна из важнейших черт китайской цивилизации – тесное и притом практическое сотрудничество людей и природы, более того – глубинная преемственность жизни природного мира и человеческой деятельности. Достаточно напомнить, что в Восточной Азии «письмена природы» и «письмена человека» складывались в одно целое, так что в акте письма, в самом движении писчей кисти, китайцы видели прообраз всех действий и явлений в мире. Когда китайский поэт писал, что его кисть «заставляет дрожать Пять пиков мироздания», это была не фигура речи, а выражение глубочайшей истины его жизненного опыта. На китайских картинах люди, дома, мосты и прочие признаки присутствия человека как бы растворены в грандиозном мире, но при ближайшем рассмотрении оказываются его внутренним фокусом. Горы славны, говорили в Китае, не своей высотой, а обитающими на них подвижниками; воды же ценны не глубиной, а таящимися в их пучине драконами. Фразу Конфуция: «Мудрый радуется водам, человечный радуется горам» – комментаторы толковали в том смысле, что вода воплощает качества благородного мужа: умудренность, степенность, мужество, а горы хороши тем, что «люди смотрят на них восхищенным взором» и они предоставляют место для жизни зверям и птицам, произрастания трав и деревьев и что благодаря им «Небо и Земля достигают завершенности, а государство – покоя».

Китайцы разделяли свойственное всем народам представление о связи обычаев, нравов и облика людей с природной средой их обитания. Считалось, в частности, что горы и бурные реки, благоприятствовавшие скоплению космической энергии, способствуют появлению талантливых людей, а на плоских равнинах, покрытых невысокой растительностью, «дыхание земли» не имеет большой жизненной силы.

Лесные жилища. Фрагмент картины Ван Мэна, XIV в.

Административная география Срединной империи считалась точным прообразом устройства небесной сферы, каждая ее область имела своего прототипа среди небесных созвездий. Поэтому государство в Китае во все времена называли «небесным». Единство человеческого и природного миров имело основание в превращениях универсального энергийного субстрата или, можно сказать, информационного поля мироздания, которое именовалось ци. В потоке ци человек, как считали китайцы, беспрепятственно сообщается с миром: он «находится в мире, а мир находится в нем». Поэтому врожденные свойства и даже нравы людей, их телесный облик, характер, душевные качества, способности и т. д. определяются особенностями ци их родной местности. Ученый IX в. Хань Юй отмечал, что в прекрасной местности не могут не рождаться люди высокой морали и больших талантов.

Связь природы и общества в Китае была взаимной и всегда рассматривалась в контексте человеческой практики. Если, согласно традиционной формуле, «человек обретает духовную силу благодаря земле» и получает чистейшее ци от прекрасного пейзажа, то и сила земли «выявляется благодаря человеку». Человек в китайской цивилизации не боготворил природу, но и не распоряжался ею самовластно, а, скорее, соработничал с ней, был ее разумным, рачительным пользователем. Его назначение состояло в том, чтобы «приводить к завершению работу Неба», высвобождать все потенции вещей, заложенные в них природой. Как заметил в XV в. ученый Цюй Жуй, «даже в превосходной местности от живущих в ней людей горы как будто становятся еще выше, а воды – еще шире!»

В конечном счете человек встречался с природой, жил наравне с ней в творческих метаморфозах самой жизни, в акте взаимного превращения, для чего даже необязательно было что-то делать. Достаточно было отдаться силе воображения, позволяющего увидеть в затейливых формах природы образы человеческого мира. Пожалуй, самый поразительный пример подобной игры фантазии – обычай украшать стены комнат и даже мебель полированными срезами мрамора, узор которых отдаленно напоминал пейзажные картины. Чисто китайская придумка: увидеть внутри камня образ мировых далей, сделать материальный предмет образом чистой мнимости. В итоге связь природной местности и духовного состояния в Китае опосредовалась системой символических связей, исключавшей совпадение физического и духовного миров.

Жизненный уклад и таланты людей обязательно следуют погоде жаркой или холодной, сухой или влажной. Долины и реки управляются по-разному, людские обычаи тоже разнятся. Распространяя благое учение, не изменяйте их обычаев. Делая управление одинаковым для всех, не изменяйте их привычек.

Из элементов природного мира наибольшее значение имела земля – стихия, с которой подавляющее большинство жителей великой земледельческой страны находилось в самом тесном общении. Можно сказать, что в Китае не столько человек был мерой всех вещей, сколько почва – мерой человека. По-китайски эпитеты «земляной», «земельный» (в китайском языке здесь нет различия) обозначают всё, что относится к родине и местным особенностям народной жизни – фольклору, быту, достопримечательностям, хозяйству. Сама же земля выступала как бы в двух измерениях. С одной стороны, она – плодоносящее, материнское тело-чрево, живой организм со сложной сетью каналов, по которым текут питательные энергии космоса. Таков космический лик земли. С другой стороны, земля – возделанное поле, выступающее прообразом не раздолья и дикости, а порядка и ухоженности. К этой земле у китайских крестьян отношение скорее деловито-заботливое. В геометрии крестьянских полей осуществляется мироустроительная роль власти. У кромки поля, под холмиками безымянных могил (так принято преимущественно на Севере) покоятся усопшие предки, так что поле, дающее урожай и с ним жизнь, служит еще и посредником между живыми и мертвыми. Таков очеловеченный лик земли. На самом деле перед нами, конечно, два профиля одного лика: землеустроение есть не что иное, как устроение мира, сеть полей – прообраз «небесной сети», пахота – подобие духовного подвига, произрастание семени – таинство духовного превращения. В китайской науке рельефа, так называемой геомантии, идеальной считалась местность, которая своей конфигурацией напоминала младенца – символа полноты жизненных сил.

Храм на скале, пров. Шаньси. Фото автора

Два указанных профиля земного лика суть две грани «согласного единства» небесного и человеческого. Человек в Китае пользуется природой, ставит ее себе на службу, но так, чтобы не разрушать или подавлять ее, а улучшать и совершенствовать – в своих же интересах! Он проводит оросительные каналы, превращает склоны холмов в террасированные поля, повышает урожайность почвы или даже застраивает огромные площади городскими агломерациями. Но в этих грандиозных стройках и технических совершенствованиях он не только сохраняет равновесие природы и культуры, но придает ему все больший размах и разнообразие.

Человек ценен благодаря земле. Земля проявляет себя благодаря человеку.

Силы того и другого питают друг друга.

Другая важнейшая стихия в земледельческой стране – вода. Потоки вод – и на поверхности суши, и в глубине земли – образуют как бы кровеносную систему тела матери-земли. Та же вода, вышедшая из берегов, подобно кровоточащей ране, сулит изнеможение и смерть. Задача мудрого состоит в регулировании тока вод. Но когда реки укрощены и мы погружаемся в созерцание струящихся вод, не напоминают ли они о течении самой жизни и непрерывности духовного подвига? Ученым людям Китая такое сравнение казалось естественным. Да и управлять людьми, по китайским понятиям, – все равно что управлять водным потоком: не нужно прилагать усилий для того, чтобы заставить воду течь туда, куда она стремится по своей природе, но горе тому, кто вздумает преградить ей путь! При этом все реки Поднебесного мира текут на восток и вливаются в Восточный Океан – наглядный прообраз вселенского простора. Человек живет в зиянии этого простора и принадлежит ему. Недаром в архаическом фольклоре царство мертвых именуется Желтыми источниками и, согласно тем же верованиям, где-то далеко в том же океане, в дымке морских испарений плавают волшебные острова, на которых тоже обитают души умерших, но достигшие блаженства.

Где земля красива, там и люди красивы, а где земля дурна, там дурны и люди. От дыхания гор возникает много мужественности, от дыхания озер – много женственности; дыхание воды ослабляет зрение, а дыхание ветра ослабляет слух; дыхание дерева делает горбатым, а дыхание камня – сильным…

Еще один важный элемент китайского ландшафта – горы. Эти гигантские «пузыри земли», пронзающие своими вершинами небеса, излучают тончайшую энергию мироздания. Разрезая землю на отдельные области, они свидетельствуют о вселенской планиметрии: пять святых пиков символизируют четыре стороны света и центр Вселенной, отдельные хребты устанавливают различия между севером и югом, западом и востоком. Горы – место обитания святых и блаженных и паломничества людей всех званий и сословий. Паломники оставляют о себе памятные знаки – каменные стелы и павильоны, кумирни и статуи, надписи назидательные или прославляющие красоты окружающей местности. Так горы в Китае стали средоточием культурной памяти народа, а главное – условием переживания той «инаковости» видения, без которой не будет целостного образа мира вообще. Поистине, плоский равнинный мир взывает к иному – таинственному, волшебному, недоступному – миру гор. Пример подал сам Конфуций, который, по преданию, поднялся на гору Тайшань и многозначительно заметил, что с вершины горы мир «выглядит другим». Первые упоминания об удовольствии созерцания «безбрежного простора» в Китае относятся к концу классической древности (III в. до н. э.). В самом начале Средневековья (III–IV вв.) появляются первые панегирики восхождению на горы. Позднее путешествия по горам и рекам стали важной частью жизни образованных верхов Срединного царства.

Лу Чжи, Яшмовая пещера, ведущая в страну блаженных небожителей. XVI в.

Среди многих примечательных мест, которые можно обнаружить в горах, наибольший интерес и даже благоговейное почитание вызывали пещеры – врата в мировую Утробу, где каменные стены сочатся живительными соками матери-земли. В ненарушаемой тишине и вечном мраке пещеры еще настойчивее ищешь внутренний свет и ждешь звуков небесной гармонии. В Китае имелась своя (созданная даосами) география священных пещер, которые называли «провалами в Небо», ведь подземный ход ведет нас в потусторонний мир – страну блаженных небожителей, где нет ни смерти, ни болезней, ни невзгод, ни нужды.

Важной категорией небо-человеческого порядка в Китае был ветер (фэн). Категория не совсем привычная для европейцев, но совершенно естественная для народа, ценившего жизнь за ее пустотность и силу перемен. Ветер даже лучше воды выражает идеал Великого Пути как ненасильственной ориентации, направленного движения души и тела. Тот же Конфуций утверждал, что государь должен управлять народом, как «ветер пригибает траву». В самом деле, ветер – лучший прообраз «мягкой силы» власти, ее воспитательной действенности, воплощенной в обычаях и нравах народа. Недаром слово «ветер» в Китае с глубокой древности обозначало также атмосферу, настроение в обществе.