Пока вы счастливы

Хорошее место

Глава первая. Пока не остыло

В тот четверг Антон Лунёв вышел за хлебом раньше обычного, потому что мать попросила купить батон с верхней полки, где корочка не отсыревала от стены. Он мог бы сказать продавщице, чтобы та выбрала посуше, но Зинаида Павловна не доверяла чужому пониманию сухости. Ей непременно требовалась верхняя полка, правый край, второй батон от дверцы. Сама она всё ещё ходила в магазин и безошибочно находила там то, чего сыну ни разу не удавалось купить без объяснений.

На кухне осталось приоткрытое окно. Пока Антон обувался в прихожей, мать дважды спросила, закрыл ли он его; на второй раз он ответил, что закрыл, хотя закрывать не собирался. Из подвала опять тянуло сыростью, и за ночь этот запах добрался до хлебницы.

- Тогда ключ возьми, - сказала она.

Ключ уже лежал у него в кармане. Он потрогал его через ткань и почему-то всё-таки вернулся к тумбочке.

Мать сидела у кухонного стола в выцветшем платье, поверх которого накинула кофту. Правую ногу вытянула на низкую скамеечку. За окном было ещё вполне лето, но в квартире на первом этаже август заканчивался раньше, чем в остальных местах.

- Ты чего вернулся?

- Посмотреть.

- Что смотреть? Иди, пока свежий.

Он кивнул, будто получил необходимое уточнение, и вышел.

Во дворе Семён Аркадьевич прикручивал к лавочке доску. Доска была новой, желтоватой, с двумя тёмными сучками; рядом с почерневшими планками она выглядела так, словно её принесли сюда ненадолго, примерить.

- Дать ключ? - спросил Антон.

- Дал уже. Не подходит.

- Там снизу гайка другая.

- Я вижу, что другая. Мне бы знать, кто её туда поставил.

Антон остановился, присел с обратной стороны лавочки и взялся за гайку пальцами. Та провернулась вместе с болтом.

- Держи сверху.

- Так я и держал.

Через минуту доска перестала ходить под рукой. Семён Аркадьевич сел на неё, осторожно перенёс вес и остался доволен, хотя по лицу постарался этого не показать.

- Всё равно до весны сгниёт.

- Вы её покрасьте.

- А старые тогда что, не красить?

Антон посмотрел на лавочку. Старых планок было четыре. Ему показалось, что теперь придётся принести сюда краску, и он пожалел, что заговорил.

- Зайду после работы.

- Ты матери хлеба возьми, - сказал Семён Аркадьевич. - Сегодня хороший привезли.

За домом пахло тополиными листьями и мокрым песком. Ночью прошёл дождь, но такой короткий, что под большими деревьями земля осталась сухой. Антон обошёл лужу возле водосточной трубы и невольно посмотрел на стык: течь шла из второго колена. Прокладку он менял в мае. Кто-то после этого снова затянул хомут до упора, смял резину и счёл работу законченной.

В диспетчерскую следовало позвонить сейчас, иначе потом забудется. Он даже остановился у телефонной будки, но вспомнил, что идёт за тёплым хлебом. На обратном пути, решил он.

У магазина стояли семь человек. Дверь была открыта, и очередь начиналась внутри, у прилавка, а наружу выходила только своей разговорчивой частью. Там стояли Костров и Тамара Ивановна из соседнего подъезда. Между ними на ящике сидел кот с ободранным ухом.

- Вот уезжаете, Михаил, - говорила Тамара Ивановна, - а кто тебя там ждёт?

- Квартира, которую я снял.

- Квартира не человек.

- Тем лучше. Я ей не обязан объяснять, зачем приехал.

Костров заметил Антона и подвинулся, будто освобождал место не в очереди, а в разговоре.

- Слышал? Я уже нехороший человек.

- Я этого не говорила, - возразила Тамара Ивановна. - Я сказала, что человек должен понимать.

- Так я для этого и еду. Понимать.

Он улыбался. Антон знал эту улыбку: Михаил пользовался ею на работе, когда начальство объясняло ему, почему оплаченных часов опять оказалось меньше отработанных. За улыбкой не было ни согласия, ни готовности спорить. Она помогала дождаться конца разговора.

- Во сколько поедете? - спросил Антон.

- В субботу, в половине седьмого. Сегодня ещё к Жарову. Последнюю печать.

- Ты вчера за последней ходил.

- Вчера предпоследняя была. Я тогда не знал.

Тамара Ивановна отвернулась к коту.

Антон хотел спросить, что говорит Марина, но при Тамаре Ивановне не стал. В прошлое воскресенье жена Кострова застала их в гараже и сказала, обращаясь почему-то к Антону: если они сейчас не уедут, она больше не будет ничего собирать. Михаил тогда полез под капот, хотя двигатель был заглушён и чинить они его не собирались.

За прилавком Нина раскладывала сдачу на блюдце. Её руки двигались быстро, но сама очередь продвигалась медленно: каждый покупатель вспоминал ещё что-нибудь, уже получив хлеб. Нужно было спросить про крупу, оставить банку для сметаны, передать, что тётя Лида сегодня не придёт.

Перед Антоном оказалась незнакомая женщина в лёгком сером плаще. Плащ был расстёгнут, рукава подвёрнуты слишком ровно; из нагрудного кармана выглядывал уголок белой карточки. С ней стоял мужчина помоложе, высокий, с короткой бородой. На нём была синяя рубашка без единой складки, хотя день обещал быть жарким.

Незнакомые в последнее время встречались всё чаще. Поначалу город обсуждал каждого: кто такие, к кому приехали, почему ходят по двое и без детей. Потом объяснение нашлось. Пансионат начали рекламировать за пределами района. Воздух здесь хороший, река рядом, кормят, говорят, вполне прилично. Люди платят за тишину - чего тут не понять.

Антон и сам однажды сказал матери, что они живут в месте, куда другие ездят отдыхать. Мать ответила: пусть бы эти другие хотя бы на неделю поменялись с ней квартирой, а она бы пока пожила в их ванной с горячей водой. Он тогда посмеялся и объяснил, что в пансионате свой котёл.

Женщина в плаще смотрела на весы. Потом наклонилась к спутнику и что-то сказала. Он улыбнулся, не разжимая губ.

- Вам чего? - спросила Нина.

- Батон, пожалуйста.

- Нарезной?

Женщина посмотрела на четыре одинаковых батона за стеклом.

- Да. Вот этот.

Нина завернула хлеб в тонкую бумагу и положила перед ней. Женщина открыла небольшой кошелёк, перебрала купюры, потом посмотрела на мужчину.

- А здесь настоящими деньгами?

Нина перестала держать бумажный край.

- А у вас какие?

- Нет, я не это… Я хотела спросить, картой нельзя?

- Нельзя.

- Конечно. Простите.

Женщина покраснела так быстро и заметно, что Антону стало неловко за неё. Он подумал, что она, возможно, больна: с такими людьми случается, они путают обычные слова, а потом страдают больше, чем если бы им вовсе не ответили.

Мужчина достал деньги и рассчитался. Прежде чем отойти, он посмотрел на Нину с какой-то настойчивой доброжелательностью.

- У вас всё очень… - начал он.

- Свежее, - помогла Нина. - Сегодняшнее.

- Да. Спасибо.

Они вышли. Костров проводил их взглядом.

- Вон люди. Даже хлебу рады.

- А ты не рад? - спросила Нина.

- Я рад, Нин. Я скрываю.

Антон купил батон с нужной полки. Выбранный матерью второй справа уже забрала незнакомая женщина, и он взял третий, хотя сразу почувствовал, что это придётся объяснять.

На улице пара стояла у доски объявлений. Мужчина рассматривал приглашение на субботний концерт. Женщина держала хлеб обеими руками, прямо в бумаге, и осторожно проводила большим пальцем по корке. Увидев Антона, она улыбнулась ему. Он кивнул и пошёл быстрее.

Почему-то именно её улыбка его задела. Возможно, потому, что в магазине ему стало за неё стыдно, а теперь выяснилось, что стыдиться она не собирается. Или потому, что в этой улыбке было узнавание, на которое он не мог ответить: лицо совершенно чужое.

Костров догнал его возле почты.

- Придёшь вечером?

- Куда?

- Ко мне. Шкаф донести. Марина решила соседям оставить.

- Продать бы.

- Она сначала хотела. Потом посмотрела на соседей и решила оставить.

Они прошли немного молча. Почта ещё не открылась. Под дверью стояла Галина Сергеевна, прижимая к животу плоскую бандероль, завёрнутую в коричневую бумагу. Завидев их, она подняла руку, но потом будто передумала звать.

- Ты серьёзно? - спросил Антон.

- Что?

- Ну, в субботу.

Михаил остановился.

- Ты тоже начинаешь?

- Я спросил.

- Серьёзно. Квартиру оплатил. Марина уволилась. Малого из школы забрали. Дальше тебе что предъявить?

- Ничего мне не надо предъявлять.

- Тогда вечером приходи.

Он пошёл в другую сторону, не попрощавшись, а Антон остался у почты с тёплым батоном под мышкой и почувствовал, что сказал что-то подлое. Не слова были подлыми - слова самые обычные. Ему хотелось, чтобы Михаил ответил: да нет, опять не получилось. Тогда можно было бы сочувствовать, ругать Жарова, нести вместе шкаф и оставаться такими же, как прежде.

У него самого тоже имелась папка. Тёмно-зелёная, с тесёмками. Лежала в верхнем ящике комода под отцовскими квитанциями. Он не открывал её лет восемь и всё ещё помнил, какой документ там лежит сверху.

Возвращаясь через двор, он нарочно не посмотрел на Семёна Аркадьевича, чтобы не пришлось говорить о краске.

Мать успела вымыть пол возле плиты. Скамеечка стояла в стороне, на столе остывали две чашки.

- Я же просил ногу не мочить.

- Я её не мочила. Пол вымыла.

- Ты бы подождала.

- Пока ты вернёшься? Ты от магазина через район ходишь.

Он положил батон на доску. Мать потрогала корку.

- Не тот.

- Второй забрали.

- Кто?

- Женщина.

- Ну, женщина, - сказала мать и подвинула ему нож. - Поешь, пока не остыло.

Он хотел уточнить, что именно не должно было остыть: хлеб, чай или яичница, уже накрытая второй тарелкой. Но она произносила эти слова каждое утро, независимо от того, что было на столе, и ему вдруг не захотелось ничего уточнять.

Яичница была с помидорами. Мать съела свою половину ещё до его прихода, хотя теперь заявила, что не хочет, и оставила на общей тарелке больший кусок.

- Мишка в субботу уезжает, - сказал Антон.

- Дай бог.

- Все ему одно говорят: кто тебя там ждёт.

- А кто его там ждёт?

Он посмотрел на неё.

- Мам.

- Я не говорю, чтобы не ехал. Пусть едет. Маринка хорошая девка, ей надоело.

- Что надоело?

Мать взяла нож, соскребла с деревянной доски крошки в ладонь.

- То и надоело. Не знаешь, будто.

Они ели. За стеной коротко заработала дрель и умолкла. В ванной набирался бачок - долго, с захлёбывающимся свистом. Антон слушал и решил, что вечером всё-таки снимет клапан. Мать уже неделю подкладывала под дверь свёрнутое полотенце, уверенная, что в трубах снова поднимается вода, хотя течи не было.

- Нина чего говорит? - спросила она.

- Ничего. Хлеб сегодня хороший.

- Я тебе и сказала.

Ему стало легче от этой маленькой победы, которую он мог ей оставить.

Перед уходом на работу Антон вынес мусор и поднялся по приставной лестнице к трубе. Хомут действительно перетянули. Он ослабил его, поправил прокладку и заметил на козырьке птицу.

Она сидела почти над самым его плечом, мокрая после дождя, с тёмным острым клювом. Антон не знал, что это за птица. Всю жизнь видел их в городе и всякий раз забывал спросить у кого-нибудь, кто разбирался.

- А ну, - сказал он, махнув отвёрткой.

Птица не двинулась.

Он постучал рукояткой по железу. Под козырьком задребезжало. Птица повернула голову - медленно, с маленькой задержкой, как бывает у людей, не сразу расслышавших обращение.

- Нахальная.

На кронштейне под её лапами белела свежая полоска краски. Антон провёл по ней пальцем. Краска не высохла до конца. Странно: фасад в этом году не красили, лестница до утра стояла у него в сарае, а другую высокую он в их дворе не видел.

Он вытер палец о тряпку, проверил хомут и спустился.

У калитки снова стояли двое из магазина. Женщина уже ела хлеб, отламывая маленькие кусочки, и спорила со спутником вполголоса. Когда Антон вынес лестницу за сарай, она замолчала.

- Вкусный? - спросил он, сам не зная зачем.

Женщина посмотрела на батон, потом на него.

- Очень.

- У нас по четвергам хороший. В понедельник другой пекарь.

Она улыбнулась, теперь без прежнего узнавания, почти печально.

- Спасибо. Будем знать.

Антон взял сумку с инструментом. Времени оставалось впритык, но уйти почему-то не получалось.

- А вы надолго к нам?

Женщина открыла рот. Мужчина мягко коснулся её локтя.

- Сегодня до двенадцати, - сказал он.

- Я не про сегодня. Вообще. В пансионате живёте?

Они переглянулись. Не испуганно, скорее с тем коротким недоумением, с каким люди обнаруживают, что в знакомом разговоре пропустили необходимое условие.

- Нет, - ответила женщина. - Мы в городе.

- Так вы и есть в городе.

- Конечно, - торопливо сказал мужчина. - Конечно. Хорошего вам дня.

Антон постоял ещё немного, потом кивнул и пошёл к мастерской.

За его спиной женщина что-то тихо спросила. Отдельные слова потерялись в стуке ворот, которыми Семён Аркадьевич загонял во двор велосипед, но ответ мужчины Антон услышал отчётливо:

- Я думал, это у них по сценарию.

Он даже обернулся. Оба смотрели на него, ожидая, пока он отойдёт.

Антон поправил сумку и прибавил шаг. За углом нужно было позвонить насчёт трубы. Потом заняться заявкой из детского сада. Вечером перенести шкаф.

До работы он постарался вспомнить, не снимали ли в пансионате какой-нибудь фильм. Вроде бы никто не говорил.

Глава вторая. Папка для новой жизни

Шкаф выносили втроём, хотя помогать пришёл один Антон. Марина поддерживала снизу дверь, которая всё время открывалась, и давала распоряжения, словно отвечала не за старую мебель, а за весь порядок предстоящего отъезда. В передней пахло влажной обувью. На обоях после снятой вешалки осталось светлое пятно в форме домика.

- Левее, - говорила Марина. - Миша, левее. Твоё другое лево.

На площадке шкаф застрял. Михаил поставил его на ребро и рассмеялся.

- Не отпускает имущество.

Марина отступила к стене. Оттуда, в полоске света, её лицо казалось совсем молодым и злым.

- Ты не начинай.

Дверь соседей открылась. Пожилой Фёдор Игнатьевич поглядел на шкаф с таким сожалением, будто предстояло взять к себе ещё одного нуждающегося родственника. Его жена из глубины квартиры спрашивала, целое ли зеркало.

Когда управились, Михаил позвал Антона на кухню. Сидеть пришлось на табуретках: стулья уже связали попарно, хотя перевозить их не собирались. Марина объяснила, что иначе муж опять поставит на них вещи.

Папка лежала на голом столе. Михаил развязал тесёмки, раскрыл её и принялся перебирать бумаги. Он не показывал их другу; просто проверял ещё раз, при свидетеле. Направление на трудоустройство. Выписка из ведомственного реестра жилья. Справка из поликлиники с двумя синими печатями. Наконец - лист на тонкой бумаге с подписью Жарова.

- Всё? - спросил Антон.

- Всё.

- А квартира?

- Перевёл через контору. Аванс. Есть расписка.

Михаил достал расписку так быстро, словно ожидал именно этого вопроса. Антон не взял её, и Михаил неловко подержал лист над столом.

- Не глядишь?

- Верю.

- Мне-то чего верить. Ты конторе верь.

Из комнаты вышел их сын Денис. Ему было восемь; на майке растянулась эмблема какой-то спортивной школы, куда его никогда не водили.

- Пап, там можно будет сразу собаку?

- Сначала сами въедем.

- Ты говорил, у нас нельзя, потому что квартира маленькая.

Михаил закрыл папку.

- Денис. Послезавтра рано вставать.

Мальчик остался стоять. Антон сунул руку в карман и нащупал гайку, которую забыл выбросить после ремонта. Почему-то захотелось отдать её ребёнку, как будто предмет мог заменить обещание.

- Там посмотрим, - сказала Марина из коридора. - Иди, я тебе постелю.

Когда они ушли, Михаил достал из шкафа две рюмки. Поморщился, оглянулся на дверь и убрал одну обратно.

- Ты хоть не говори, что вернусь, - попросил он.

- Не собирался.

- Мне все говорят. Как будто ждут.

- Приезжать-то будешь?

Михаил провёл пальцем по краю рюмки.

- Видишь. И ты.

Антон хотел возразить, но вспомнил утренний разговор. Некоторое время слышно было, как за стеной Марина объясняет сыну, почему собака не может ехать в одном чемодане с бельём.

- Я к автобусу приду, - сказал он.

Михаил кивнул и налил совсем немного. Себе одному.

С лестницы он вернулся за шапкой и застал Михаила одного. Тот стоял у пустой стены, где до вечера был шкаф с посудой. Пальцем отскребал от обоев полоску старой клейкой бумаги.

- Забыл, - сказал Антон и показал на табуретку.

Михаил кивнул, но не двинулся. За стеной Марина читала сыну. Через несколько фраз голос прерывался: Денис задавал вопрос, и ей приходилось объяснять что-то про большого медведя.

- Мы уже один раз собирались, - произнёс Михаил.

Антон помнил. Денис тогда ещё не ходил в школу. Другая работа, другое жильё; в последний момент у Марины заболела мать. Михаил остался, и позднее оба привыкли говорить о несостоявшейся поездке так, будто никогда не принимали её всерьёз.

- В этот раз не такой случай.

- Я знаю, какой случай. Третий вечер смотрю, где вещи сложены. Всё кажется, сейчас позовут и объяснят, что неправильно собрал.

Он наконец оторвал полоску. Под ней обнаружился жёлтый след клея.

- А бумага на стене откуда? - спросил Антон.

- Маринкин отец оставил. Когда шкаф собирал, дверцы подвязывал, края бумаги к стене прихватывал. Они сами открывались, мешали. Потом за шкафом так и осталось. Он говорил: добрую вещь беречь надо. И чего? Двадцать пять лет она простояла тут. Шкаф старше Дениса, а поездка у него первая - через площадку.

Антон сел на табуретку. Шапку положил на колени.

- Ты же не один уедешь.

- Вот это и пугает. Один хоть голодный посидишь. А тут она смотрит и молчит. Я для неё должен всё заранее знать. Как будто я у нас справочное бюро.

Из комнаты донёсся детский смех. Михаил улыбнулся невольно и перестал отдирать бумагу.

- Я ведь здесь не пропадаю, - сказал он. - Машина есть. Работа. Сам знаешь, кто мне слово поперёк скажет. А там начну - сначала фамилию спросят, потом чему научился. И может оказаться, что не так уж многому.

- Научишься.

- Сам-то почему не поехал?

Вопрос прозвучал без нажима. Антон мог бы ответить про отца, мать, хорошую работу, отсутствие денег. Михаил знал все ответы; слышал их столько раз, что теперь они казались чужими, общими для каждого, кто остался.

- Не знаю, - сказал Антон.

Михаил с облегчением кивнул.

- Вот и я не знаю. Только каждый год почему-то труднее чемодан достать.

Они посидели ещё немного. В кухонном окне отражалась голая лампочка, неровное пятно света лежало на клеёнке. Снаружи у контейнеров кто-то переставлял металлические крышки, и знакомый стук внезапно показался Антону дорогим. Он уже знал, что, проводив друга, пойдёт по двору, где ничего не изменилось, и это будет одновременно утешительно и стыдно.

Перед уходом он поднял оторванную бумагу, бросил в ведро.

- Давай завтра у меня пообедаешь, - сказал Михаил. - Продукты доедим. Марина всё приготовила, как в армию провожают.

Антон согласился. Шапку снова забыл на табуретке и вспомнил о ней уже у подъезда. На этот раз возвращаться не стал.

Дома Антон открыл верхний ящик. Зелёная папка пристала к отцовским квитанциям; он разделил их осторожно, чтобы не порвать. Сверху лежала собственноручно переписанная программа вступительных испытаний. В графе «Возраст» он когда-то вывел: «25». С тех пор прошло девять лет. Никакой официальной силы эта бумага не имела. Ему просто нравилось, что на ней всё про него выглядело ясно.

С кухни позвала мать: не видел ли он ножницы. Антон вернул папку на место.

Глава третья. Неправильно одетые

В пятницу у детского сада сорвало резьбу на кране. Нянька принесла таз, заведующая предложила отключить всю воду и немедленно составить акт, а повариха спросила, кто в таком случае сварит компот. Антон заменил буксу за двадцать минут и остался ещё на полчаса: малыш из младшей группы успел спустить в слив пластмассового солдатика.

На крыльце двое приезжих фотографировали цветную стенку с нарисованными гусями. Или только рассматривали: предметов в руках у них не было, но один всё время прикасался к воротнику.

- Вот ведь делают, - сказал он товарищу. - Даже тут.

- Это Дашка рисовала, - сообщил Антон. - Она у них воспитательница. Если нужно, у заведующей спросите.

Мужчина обернулся.

- Простите?

Антон повторил. Приезжий заулыбался, поблагодарил и почему-то отступил на ступеньку.

- Мы просто смотрим.

- Ну смотрите.

После детского сада Антон пошёл в баню. Новая помывочная не работала третий месяц, но посетители называли её новой уже лет пятнадцать. За стеной бухал насос. В старом отделении пахло щёлоком и нагретой древесиной.

Банщица попросила починить щеколду. Пока он возился у двери, к окошку подошла девушка в белых туфлях. Пятки у неё были чистые, хотя дорога от пансионата после дождя превращалась в кашу.

- А можно просто посмотреть?

- На что?

- Внутри.

- В мужское?

Девушка рассмеялась и оглянулась на своих, словно те подали ей знак продолжать.

- Нет, конечно. Я думала, экскурсия…

- В субботу санитарный день, - объяснила банщица. - Тогда хоть с экскурсией, хоть с хором.

Белые туфли исчезли. Антон закрутил последний винт.

- Они чего все ходят?

- Денег много.

- У нас в бане чего им надо?

- Мало, что ли, людей с деньгами, которым в бане чего-нибудь надо?

Банщица подвинула ему стакан чаю и блюдце с мокрым сахаром. Антон посидел. После тепла выходить на улицу не хотелось.

Из бани он вышел через задний двор. Там у ограды сушились деревянные решётки, вымытые до желтизны, а под навесом лежала старая вывеска с облупленной буквой «Я». За дырой в заборе виднелась дорога к комбинату.

Возле ограды стоял Григорьев из инструментального цеха. Курил, спрятав за спиной полотенце. Работал он теперь сторожем и появлялся в бане в любое время, объясняя, что для сменного человека четверг с пятницей одинаковы.

- Там опять люди? - спросил он.

- Гуляют.

- Далеко гуляют.

Антон остановился. Григорьев долго стряхивал пепел, хотя сигарета почти не тлела.

- Они всё спрашивают, счастливый ли я. Я говорю: сегодня смену отработал - получу. В смысле, спрашивают, вообще. А чего вообще? Сегодня спину не ломит - счастливый. Завтра заломит - нет. В записную книжку им это не помещается.

- Кто спрашивал?

- Девчонка одна. Вроде твоей ровесницы. Очень ей было интересно, жалею ли о Союзе. Я и Союза-то целого не видел. Училище, армия, потом завод. Всегда какое-нибудь помещение. Мне бы хоть раз на всё сразу посмотреть, а потом жалеть.

Он усмехнулся, но лицо осталось усталым. Антон видел жёлтые пятна между пальцами, неровно заживший рубец возле уха. Такие люди редко становились предметом общего интереса, и Григорьеву, возможно, нравилось, что его расспрашивают. Только он не хотел признаться.

- Ты бы сам давно уехал, - заметил Антон.

Брат Григорьева жил где-то на юге. По крайней мере, так говорили.

- Сначала бы адрес брата узнал.

- Не знаешь?

- Телефона старого нет. Письмо отправлял, вернули. Потом перестал. Не хочет человек - чего навязываться.

Григорьев затушил сигарету о кирпич и спрятал окурок в пустую пачку. Не выбросил под ноги, хотя рядом давно никто не подметал.

- Люди же уезжают, - сказал Антон. - Не все возвращаются.