Пока вы счастливы

Глава восьмая. Слишком хорошая память

У Костровых сломался замок на двери, и Марина позвала Антона: муж работал в ночную смену. Пока он снимал личинку, Денис рассказывал про новую школьную учительницу. Она спрашивала, каким дети видят своё будущее, и Денис написал, что хочет быть шофёром дальнего следования.

- А папа кем хотел? - спросил он.

- Лётчиком, наверное.

- Папа сказал, механиком.

- Значит, механиком.

- А чего ты говоришь «лётчиком»?

Антон признался, что не знает. Мальчик удивился сильнее, чем если бы услышал ответ: взрослые могли не знать погоды или времени прихода автобуса, но о прошлом друг друга должны были помнить всё.

Внизу залаяла Дымка. Собака жила во дворе и принадлежала всем сразу. Михаил иногда приносил ей обрезки с мясного склада, поэтому она считала его главным.

За окном стояла группа приезжих. Мальчик в красной кепке присел к собаке и позвал по имени. Дымка подошла, понюхала руку, отошла к лопухам.

- Она не любит, когда сверху, - крикнул Денис. - Сбоку гладьте!

Мальчик поднял голову.

- А ты Денис?

- Ну.

- А вам шкаф вернули? Вы же говорили, что папа может обратно идти.

Антон перестал затягивать винт.

Марина вытерла руки о полотенце и подошла к окну.

- Ты чей будешь?

Высокий мужчина положил ладонь на плечо мальчику. Сказал что-то, чего наверху не расслышали. Мальчик возразил:

- А что? Она же сама тогда…

Мужчина резко поднял голову.

- Простите. Ребёнок перепутал.

Он повёл сына к воротам. Остальные двинулись следом.

- Что перепутал? - сказала Марина уже пустому двору.

Денис улыбался.

- Может, мы знакомые. Я не помню.

Марина закрыла окно, хотя в квартире пахло жареным луком. Антон проверил новый ключ. Снаружи он поворачивался легче, чем изнутри; пришлось ещё раз снять накладку.

- Ты чего молчишь? - спросила она.

- А что сказать?

- Миша всем рассказал?

- Про шкаф?

- Про всё.

Он посмотрел на неё. В чужой детской осведомлённости она прежде всего услышала публичность собственного унижения. Антон снова вспомнил лысеющего приезжего с просьбой повторить слова про хлеб.

- Может, кто на улице видел.

- На улице я не говорила, что ему можно обратно идти, когда захочет. Это я здесь говорила. На кухне.

Антон поставил замок на место.

- Может, он только про шкаф слышал.

- Но ты почему-то сразу понял, о чём я.

С ремонтом закончили поздно. Марина вынесла Антону деньги за личинку, потом ещё несколько купюр за работу. Он вернул вторую часть. Она не настаивала, только на мгновение перестала смотреть ему в лицо.

У выхода его догнал Денис. Попросил посмотреть велосипед: цепь всё время спадала. Антон спустился во двор, перевернул велосипед на руль. Мальчик держал колесо и рассказывал, что отца мальчика в кепке когда-то видел возле школы.

- Значит, знакомый, - сказал Антон.

- Может быть. Я не помню. Он тогда спрашивал, кем папа работает. Я сказал, а он засмеялся. Только не зло. Как учительница, когда ты правильно ответил.

- А ты рассказывал про шкаф?

Денис покачал головой.

- Про шкаф я не рассказывал. Я хотел собаку спросить.

Цепь была вытянута. Антон переставил колесо, подтянул гайки. Мальчик сидел на корточках совсем рядом, следя за ключом.

- Ты папу не ругай, - сказал он вдруг.

- За что?

- Ну, мама ругает. Потому что он обещал. А дорогу не он сломал.

Антон провернул педаль. Серая вода стекала с обода на песок. Над ними в открытом окне кто-то встряхнул половик; посыпались крошки, и Денис прикрыл голову ладонью.

- Я его не ругаю.

- Он сам себя ругает. Я слышу. Когда думает, что я сплю.

Антон поставил велосипед на колёса и попросил прокатиться. Денис отъехал до ворот, развернулся слишком резко, едва не упал. Сразу поднял руку: всё в порядке. Ему было важно показать, что он уже умеет обходиться без помощи.

Марина стояла на крыльце. Смотрела на сына, пока тот ездил кругами. Антон подошёл.

- Не говори Мише про приезжих, - попросила она.

- Почему?

- Не хочу ещё раз всё это. Он и так думает, будто я всем про него жалуюсь.

Антон хотел возразить, что рассказывать нужно именно Михаилу. Муж, ребёнок, дом - ему полагается знать. Но выражение её лица остановило. Она не скрывала важное решение; просто просила отложить ещё один тяжёлый вечер.

- Сам видел, - сказал он. - Я могу рассказать.

- Не сейчас.

Он согласился. Мальчик подъехал, счастливый, с мокрым пятном на штанине. Цепь держалась. Для него день закончился хорошо, и Антон на минуту почувствовал, что ради этого можно оставить без ответа что угодно.

По дороге он думал о матери. Ей тоже часто нужно было всего лишь, чтобы он не начинал сегодня неприятный разговор. Завтра находилось другое препятствие. Он шёл домой с привычным ощущением выполненной полезной работы и впервые заподозрил, что этим ощущением слишком легко прикрыть то, чего не сделал.

Возле школы его окликнула Даша, воспитательница из детского сада. Несла рулон бумаги, который не помещался в сумку. Бумага развернулась от ветра, пришлось ловить вдвоём.

- Для праздника, - объяснила она. - У них в школе не осталось. Иду одалживать.

Антон помог скрутить рулон. Даша спросила, правда ли Костровы опять вернулись. Он кивнул.

- Жалко. Марина хоть решилась.

- Тебе здесь плохо?

Она посмотрела с удивлением.

- Мне хорошо. Работа, дети. Я бы только иногда ездила. Не навсегда. Почему у нас если хочется куда-то, значит, ты уже всем недоволен?

Антон не нашёл ответа. Сам спросил так же автоматически, как другие спрашивали его, кто ждёт Михаила снаружи.

Даша рассказывала, что хочет посмотреть большой музей. Для детей придумывает занятия по картинкам, а сама ничего из этого не видела. В городе проводили выставку репродукций, обещали поездку лучшим воспитателям. Список составляли, потом изменили, потом деньги направили на ремонт школы. Ремонт был нужен. С этим нельзя было спорить.

- Вот и не спорила, - сказала она. - Каждый раз есть что-то важнее. Как будто я должна дождаться, когда во всём городе всё станет хорошо, и тогда можно будет один день на себя потратить.

Антон посмотрел на рулон. На бумаге уже лежали грязные следы его пальцев. Извинился. Даша отмахнулась: закрасится. У неё легко получалось не делать чужую ошибку главным событием.

- Я бы тебя свозил, - сказал он. - Если бы знал, как.

- Знаю. Ты бы всех свозил. Только себя не забудь.

Она улыбнулась и пошла к детскому саду. Антон проводил взглядом. Не женщина из большого мира, не смелая беглянка - человек, которого знал со школы, с обычным желанием провести день не по обязанности. Он никогда не считал, что такое желание может быть важным само по себе.

По дороге вспомнил школьную экскурсию на комбинат. Их водили вдоль станков, показывали работу взрослых, говорили, что здесь их будущее. Никто не утверждал, будто другого будущего нет. Просто другое не показывали. Позже оказалось, что для уверенности в единственном пути этого почти достаточно.

У дома он увидел мальчика из соседнего подъезда. Тот рисовал на асфальте большой автобус и стрелки, расходившиеся в разные стороны. Антон спросил, куда автобус едет. Мальчик ответил: куда угодно. Сказал легко, потому что на рисунке дорогу определял сам.

Антон поднялся к себе с неприятным чувством. Ему хотелось обвинить незнакомых приезжих в бестактности, но разговор с Дашей оставил более простой вопрос: когда он сам в последний раз всерьёз слушал, чего хотят знакомые люди, если это не было связано с работой и ремонтом?

Дома он долго осматривал радио. Снял заднюю крышку, проверил провод. Мать спросила, поймает ли теперь вечернюю музыку.

- Может, - ответил он.

В корпусе ничего лишнего не оказалось. Это успокоило его ненадолго, а потом стало стыдно: неужели он всерьёз решил, что чьи-то разговоры о шкафе кому-нибудь нужны?

Глава девятая. Вода под дорогой

К середине октября похолодало. Ливень пришёл после полуночи. Антона разбудила не вода, а голоса в подъезде. В подвале плавали доски; у Семёна Аркадьевича на нижней полке стояла картошка, и старик хотел спускаться за ней в тапочках.

Антон включил свет в прихожей, достал сапоги, велел матери не выходить из квартиры. Она подала ему отцовский плащ. Тот был тесен в плечах, зато не промокал.

В мастерской нашли только один переносной насос. Костров приехал на грузовике, привёз шланги. Диспетчерша кричала в трубку, что возле детского сада вода идёт через бордюр.

К трём часам стало ясно: насосами улицу не осушить. Перекрыт нижний водосброс, старый, за складской зоной. На новой схеме его обозначили заглушённым.

- Не заглушён, - сказал Антон. - Отец в девяносто восьмом делал. Там решётка.

- Тебе что, туда ночью идти? - спросил Михаил.

- А ждать, пока в квартиры зайдёт?

Михаил хотел поехать с ним, но подвал на соседней улице уже заливало до щитовой. Они разделились. Антон взял сумку с инструментами, ломик, верёвку и фонарь. Старую схему нашёл в шкафу под журналами ремонта.

За складами вода шла навстречу, коричневая, тёплая от земли. Забор на повороте повалило. Антон прошёл вдоль трубы, узнал каменную подпорку и спустился в ложбину. Диспетчер велела возвращаться: охрана сообщила об опасной зоне.

- Я у задвижки, - ответил он.

- Антон, тебя начальник просит.

Рация захрипела и умолкла. Он проверил батарею, ударил ладонью по корпусу и убрал её под плащ.

Задвижка была на месте. Колесо не поддавалось. Он вставил лом между спицами, потянул; металл скрипнул так, что зубы заболели. За перегородкой ударило. Вода потекла быстрее, захватывая листья и упаковочный пластик. Пластик был новый, блестящий; возле старых складов такого не должно было быть.

Антон прижал фонарь подбородком. Надо было убедиться, что решётку ниже не забило. Проход тянулся вдоль водосброса, потом уходил под бетонную стену. На схеме там значился тупик.

Перед входом в низкую галерею пришлось снять плащ. Он цеплялся за арматуру, и каждый рывок грозил оставить Антона в темноте: фонарь держался на ремне через плечо. Отцовская вещь легла на мокрый бетон тяжёлым чёрным комком.

Антон привязал плащ к трубе. Почему-то именно это показалось необходимым. Будто возвращение зависело от того, найдёт ли он потом свою одежду.

По воде плыло смятое ведёрко. Прижалось к решётке, повернулось и остановилось. Антон спустился на колено, поддел ломом ветки. Вода дёрнула за сапог, потянула вниз. Он упёрся локтем в бетон. На секунду показалось, что застрял: голенище зажало между прутьями. Он рванул ногу, вытащил и выругался вслух.

Отец в таких случаях велел сначала замереть. Однажды, ещё подростком, Антон провалился в старый колодец по пояс и начал бороться с крышкой, которая давила на куртку. Отец вытащил его за ремень, потом долго сидел на траве, не разговаривая. Ругать начал только дома. Тогда Антон считал молчание равнодушием. Теперь иногда вспоминал отцовские пальцы, белые на краю крышки.

Он остановился. Проверил, куда уходит поток. Там, за бетонным выступом, вода проседала резко, значит, нижний участок был свободен. Достаточно расчистить ближайшую решётку.

Работа заняла полчаса. К тому времени рубашка прилипла к спине, левая кисть почти не сгибалась. Рация молчала. Антон вытащил её, попробовал вызвать диспетчера. Услышал обрывок чужого разговора: «…восьмой сектор… по внешней…» Потом снова треск.

Он переключил канал. Голос исчез.

Восьмого сектора в их водоснабжении не существовало. Было пять участков, два резервных узла и старая ветка комбината. Антон объяснил себе, что рация ловит охрану: в плохую погоду случалось. Но слово «внешней» осталось в памяти, как плохо затянутая резьба, которую замечаешь при каждом движении.

Он вернулся ко входу, отвязал плащ от трубы и перекинул через руку. Воды возле входа стало больше. На бетоне, где недавно лежала тряпка, теперь катились мелкие камни. Поток разделился: часть уходила в лоток, часть - к проходу за стеной. Если там забьёт, вода снова вернётся к домам.

Антон поднял фонарь. Галерея уходила дальше, чем следовало из отцовских рассказов и старой схемы. На новой опоре висела бирка с печатной датой, совсем свежей. Кто-то работал здесь недавно. Не поставил отметки в журнале, не сообщил в диспетчерскую и не заменил аварийную решётку, к которой теперь приходилось лезть ночью.

Он разозлился. Эта злость была понятной, рабочей, помогала шагнуть вперёд. Позднее он много раз думал: если бы в ту минуту испугался больше, чем рассердился, вся его жизнь могла остаться за той же стеной.

Он дошёл до стены и увидел дверь.

Она была приоткрыта, ручку перехлестнула оборванная проволока. За порогом вода падала по ступенькам вниз. Антон посветил: лестница узкая, по стене кабель в новой пластиковой оплётке. Он спустился, нагнулся под трубой и вышел в технический коридор. Вода уходила в решётку у лестницы; дальше пол был сухим.

Сзади снова ударила вода. Возвращаться было опаснее, чем пройти вперёд. Он шёл, считая шаги; на сто двадцатом обнаружил свет под другой дверью.

Снаружи стоял автомобиль без водителя. Дождь почти кончился. За стеклянной стеной небольшого здания горели автоматы с напитками. Дальше поднимались фонари, каких Антон никогда не видел: тонкие, белые, с ровным светом.

Он обошёл здание. На асфальте лежала чужая карта города. Антон поднял её. На цветной схеме Реченск занимал маленький прямоугольник у реки; рядом был нарисован входной павильон.

Масштаб он прочёл дважды.

Рядом с его городом умещался ещё один - огромный, с десятками улиц, о которых за всю жизнь никто ему не говорил.

Глава десятая. Другая остановка

Автобус остановился сам. Антон стоял у дороги, собираясь спросить направление, но водитель открыл дверь и сказал, чтобы он скорее садился.

Внутри было тепло. Жёлтые поручни, обитые тканью сиденья, светящиеся цифры над лобовым стеклом. Двое пассажиров спали, девушка у окна водила пальцем по светлому прямоугольнику. Антон держался за поручень обеими руками: ноги начинали дрожать после ночной воды.

Водитель спросил про оплату. Антон протянул купюру.

- Мелочь есть?

- Есть.

Он отсчитал монеты. Оказалось мало. Пассажир за спиной приложил к маленькому устройству свою карточку.

- Езжай, реконструктор.

Антон хотел вернуть ему деньги. Тот отмахнулся и снова уткнулся в телефон.

За окном тянулись склады, потом высокие дома. В первых окнах уже загорался свет. Женщина с собакой ждала у пешеходного перехода, хотя на дороге никого не было. По широкой стене двигалась яркая реклама: чья-то ладонь проводила по идеально чистому столу, вслед за ладонью появлялась цена.

Антон сел, пока не упал.

На следующем светофоре автобус поравнялся с низкой стеклянной машиной. Женщина за рулём пила из картонного стакана. Рядом сидел мальчик, лет Дениса, и что-то сердито объяснял. Женщина слушала с таким знакомым отсутствующим выражением, что Антон почти успокоился. Здесь тоже не высыпались, раздражались на детей, ехали утром неизвестно куда.

Потом машина ушла вперёд, быстро и бесшумно, и сравнение распалось.

На экране автобуса сменились цифры. Антон попытался прочесть название остановки, но буквы уже уехали в сторону, уступив место рекламе. Он спросил девушку у окна, где находится городской отдел связи. Она сняла наушник.

- Какой оператор?

- Телефон. Позвонить.

Девушка посмотрела на его руку, пустую, грязную, потом на сумку.

- У меня зарядки мало, - сказала она и снова отвернулась.

Он не хотел брать её вещь, только узнать дорогу. Но объяснять пришлось бы громче, а за спиной уже прислушивались. Антон переставил сумку на другое плечо.

- Ему в салон надо, - подсказал мужчина, оплативший проезд. - На площади полно.

- До площади далеко?

- Ты серьёзно?

Человек улыбался. Антон кивнул. Улыбка медленно сошла.

- Через две выйдешь. Потом направо. Только там рано ещё.

В автобус вошла женщина с детской коляской. Механизм у двери опустил маленькую платформу. Водитель не вышел, не стал помогать вдвоём с пассажирами, не проклял устроителей остановки. Женщина закатила коляску, подняла ребёнку упавшую варежку и заплатила. На всё ушло меньше минуты.

Антон подумал о матери. Как она выбирается из их подъезда: сначала выставить больную ногу, придержать дверь сумкой, отпустить перила там, где ступени заканчиваются слишком далеко от тротуара. Он столько раз собирался сделать небольшой съезд. Всё не было подходящего металла. Теперь смотрел на платформу и чувствовал злость, хотя никто перед ним ни в чём не был виноват.

За стеклом показался длинный ряд освещённых витрин. Магазины ещё не открылись; внутри уже работали люди. Молодой человек пылесосил пол и пританцовывал, держа шланг. Женщина расставляла на столе чашки. Другой человек вёл сразу трёх собак, запутавшихся в тонких поводках. Жизнь двигалась с такой уверенностью в собственной повседневности, что Антон перестал искать объяснение каждому предмету.

Он хотел запомнить дорогу назад. Считал повороты, отмечал цвет домов, но на втором квартале потерял счёт. Реченск он умещал в голове целиком. Этот город не умещался. За каждым перекрёстком продолжалось ещё что-то, и никто не сообщал, где кончается безопасная часть.

Когда мужчина махнул ему на дверь, Антон поблагодарил и шагнул на тротуар. Хотел спросить, куда дальше, но автобус уже закрылся. Остался только его грязный след на чистой ступеньке.

На углу было кафе, работавшее с шести. Из открытой двери пахло кофе и сладким тестом. Нужно было позвонить, предупредить мать, объяснить Михаилу, где он. На улице он не увидел ни одной телефонной будки.

У стойки девушка попросила его подождать с заказом. Он начал объяснять, что ему не еда нужна.

- Розетка там, - сказала она. - Возле окна.

- Телефон. У вас есть?

Девушка подняла голову. Посмотрела на плащ, который он нёс через руку, сапоги, грязную сумку. Её лицо стало настороженным.

- Если экстренно, могу вызвать.

- Мне домой.

За спиной кто-то негромко присвистнул. Антон обернулся. Мужчина в спортивной куртке смотрел на него, потом на экран над стойкой.

На экране была их улица.

Антон узнал наклонённую берёзу, свой подоконник, вёдра у подвального окна. Семён Аркадьевич переставлял мокрые ящики. Внизу шла надпись: «После ночного дождя. Реченск сегодня».

Из магазина вышла мать. Сумку держала в левой руке, правой поправляла платок. Остановилась возле бордюра, выбирая, куда поставить больную ногу.

Антон шагнул к экрану.

- Это сейчас?

Девушка не ответила.

- Это сейчас идёт?

- Вроде прямой, - сказал мужчина за спиной. - А что?

На экране мать наклонилась к сумке. Движение было слишком знакомым: если в ней лежало что-то тяжёлое, она сначала передвигала ручки поближе к плечу и лишь потом выпрямлялась. Камера приблизила её лицо.

- Не надо, - сказал Антон.

Никто не понял, кому он это сказал. Девушка достала телефон. Мужчина перестал улыбаться.

На экране мать наконец подняла сумку и пошла домой. Антон видел, как она оглянулась на мастерскую. Искала его машину.

Он не знал, за какой край этого утра взяться, чтобы вернуть всё обратно.

Часть вторая