Возвращение Кота
- -
- 100%
- +
Грузчики мирно сидят в сторонке, ухмыляясь, наблюдают за дворником. Подтрунивают над ним, громко смеются, потом зовут к себе, снова смеются, и речь их – то спокойная и гладкая, то острая и неправильная – оглушает задний дворик продуктового магазинчика.
И так с утра до вечера, скучать не приходится: люди, машины, машины и снова люди – суета, одним словом.
И жили среди этой непрекращающейся суеты и гомона два существа тигрового окраса: кот Ким и кошка Фиса. Жили давно, лет пятнадцать как на заднем дворике обосновались. Далеко от магазина не отходили, обычного кошачьего любопытства и привычки гулять там, где заблагорассудится, не имели. Ни к чему им это. Ким и Фиска жили в свое полное удовольствие. Еды – сколько хочешь, свободу никто не ограничивает, обязанностей – ноль. Чем не райская жизнь? Была у них и своя особенность – у обоих обрублены хвосты. Мясник Анатолий Максимович отрубил по неосторожности, у магазинных кошек это не редкость. Вообще магазинные кошки – особая категория животных, и тем, кому посчастливилось прописаться на таких вот задних двориках, пользуются большими привилегиями.
Свою территорию Ким с Фиской охраняли как зеницу ока. Ни одна приблудившаяся кошка не имела права и близко подойти к темно-синим металлическим воротам, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как живут любимчики фортуны, которых кормят свежим мясом и поят молоком.
Фиска, как и полагается, дважды в год приносила Киму приплод – трех-четырех котят. Как правило, подросших малышей разбирали покупатели, но случалось, и топить котят приходилось. Пару раз выросшие отпрыски были безжалостно изгнаны собственными родителями из магазина в шестимесячном возрасте. Конкуренции, пусть даже эту конкуренцию могли составить свои же котята, четвероногие хозяева магазина не терпели.
Осенью Ким умер от старости, Фиска осталась одна. Живущие поблизости бездомные коты, почувствовав, что место хозяина пустует и у них появилась некая свобода действий, стали настойчиво осаждать Фиску. Драки возле ворот устраивали, поджидали, когда она за территорию выбежит, всячески пытаясь угодить старой кошке.
А Фиска – кремень, ни одного кота ближе чем на двадцать метров к воротам не подпускала. Единолично стала на заднем дворике хозяйничать по старой, так сказать, привычке.
В конце феврале Фиска погибла – попала под машину, перебегая дорогу. Магазин словно осиротел, без кошек стало непривычно тоскливо, беспокойно, с уходом Кима и Фисы ушло что-то важное, трогательное, и продавщица Тоня сказала, что магазин лишился частички тепла.
…Чаще остальных на заднем дворике появлялись те, о ком пойдет речь ниже.
Анатолий Максимович, Варин отец, как известно, работает мясником. Человек он кругом положительный, веселый, с обостренным чувством справедливости. Пожалуй, Анатолий Максимович больше остальных любил магазинных кошек, Ким с Фиской платили той же монетой. Мясник – и этим все сказано. Получая от него миску с мясом, они с такой благодарностью и трепетом терлись о ноги, что грузчик дядя Жора (наверняка от зависти, его-то животные сторонились) не упускал возможности лишний раз съехидничать.
– Смотри, Стас, – громко говорил он своему напарнику, парню двадцати пяти лет. – Толян опять котяр мясом перекармливает. Казенное, между прочим, мясчишко растрачивает. Эй-йей, – ещё громче орал дядя Жора. – Толян, ты бы лучше жене кусок мяса отнес, чем кошек кормить.
– Моя жена мяса не ест, – спокойно отвечал Анатолий Максимович, поглаживая Кима.
– Как не ест, совсем не ест?
– Совсем. Вегетарианка она.
Дядя Жора заливался хриплым смехом.
– Слыхал, Стас, во прикол, у мясника жена не ест мяса. Вегетарианка, так её растак! Толян, а ты когда женился на ней, знал, что она с чудинкой-то?
– Ты бы завязывал с перекуром, Виталич, – кричал в ответ Анатолий Максимович. – Работай давай!
– Ладно, ладно, – отмахивался дядя Жора. – Не учи ученого, я свое дело знаю. Работаю на отлично, и отдохнуть чуток имею право. Жена у него мяса не ест. Зато, небось, теща за обе щеки уплетает, а, Толян? – Противный смех дяди Жоры обрывался сухим кашлем.
Дяде Жоре было слегка за шестьдесят, человеком он был желчным, себе на уме; тонкокостный, на вид субтильный, но силу имел недюжинную. Лицо в морщинах, глазки маленькие, близко посажены друг к другу, нелепо и комично смотрелись рядом с мясистым носом и тонкими губами. Себя дядя Жора любил безгранично, окружающих по большей части терпел, животных ненавидел. Киму с Фиской мог отвесить оплеуху, мог за обрубок хвоста дернуть, а то и ногой пнуть. Злой человек и даже скрыть того не старался.
Второй грузчик, Станислав, парень хороший, правда, попав под влияние дяди Жоры и постоянно находясь в его компании, начал потихоньку черстветь и грубеть, да злоупотреблять спиртным. Опять же с подачи старого грузчика.
Одна из продавщиц – Карина, ровесница Стаса – приходилась дяде Жоре падчерицей. Он-то и пристроил её в магазин, подбивая Стаса быть посмелее и закинуть удочку в сторону отношений с Каринкой.
– Не тяни, Стасик, – говорил дядя Жора. – Быка надо брать за рога. Тебе моя Каринка нравится? Так чего ты мешкаешь, хватай её, пока тепленькая. Будешь мне зятем, семейный подряд у нас получится.
Карина нравилась Стасу, и зятем дяди Жоры он стать совсем не прочь, но загвоздка в том, что падчерица старшего товарища была до обидного дикой. Чистая дикарка. Людей сторонилась, постоянно молчала, слова из неё не вытянешь; а если и прошелестит что-то бесцветным голосом, то не сразу и услышишь. За все время их знакомства улыбнулась Карина раза два, не больше; и ходит, вечно сутулясь, вся забитая и несчастная. Жалкая она была, Карина эта. Одним словом – тусклая.
Во время обеда Карина приносила отчиму сверток с бутербродами, Стас пытался шутить с девушкой, острил, хохмил, играл на публику, иногда хватал Карину за руку, подмигивал, пытаясь разглядеть в испуганном взгляде малейшую заинтересованность и капельку теплоты. Бесполезно. Карина отнимала руку, сжималась, как пружина и, не глядя на парня, торопливо возвращалась в магазин.
– В кого такая уродилась, – зло бросал дядя Жора. – Мать – бой баба, отец у неё был рубаха-парень, а эта… Моль скучная! Ничё, Стасик, и не таких объезжали. Ты, главное, не отступай, понапористей действуй, пощупай там её в уголке каком, ущипни, то да се. Долго не простоит, сдастся.
Стас улыбался. Дядя Жора сначала сипло смеялся, потом кашлял, а под конец, так уж было у него заведено, ругался.
Работала в магазине продавщица Антонина, полная женщина средних лет. Улыбчивая, добродушная, веселая, она, несмотря на свои сорок с хвостиком, по-прежнему оставалась для окружающих просто Тоней. Ладила со всеми, с кем доводилось общаться – такой характер. Дядю Жору улыбчиво укоряла, со Стасом вдоволь смеялась, ничуть не смущаясь его грубоватой речи. Анатолию Максимовичу при встрече всегда новый анекдот рассказывала (да так, как не умел рассказать никто другой) с чувством, с нужными интонациями, а главное, с юмором.
Дружила Тоня и с Кариной, хотя правильней будет сказать, Карина, устроившись в магазин, одной лишь Тоне позволила с собой сблизиться. С ней и посекретничать могла, как со старшей приятельницей, сплетнями поделиться, совета спросить. Уважала она Тоню за открытость и отсутствие всякого малодушия.
…Однажды утром в коллективе появился новый «внештатный сотрудник» – кот по кличке Мурзик. Так всем объявил Анатолий Максимович, который привез из деревни это рыжее чудо-юдо…
Глава пятая
Такие разные люди
Кот хотел убежать сразу, но люди накормили его мясом, этим и подкупили несчастное животное. Еда! Да ещё какая – настоящее мясо! И не скупится Анатолий Максимович, щедро накладывает свежие кусочки в глубокую миску; сам чуть в сторону отходит (показывает, мол, не отниму, ешь спокойно), говорит что-то на языке, чуждом кошачьему пониманию, потом и вовсе уходит.
А Кот ест, торопится, рычит, пофыркивает, глотает мясные кусочки, не разжевывая – а вдруг отнимут. Кто их разберет, людей этих. За время своих скитаний он многих повидал, изучил, уразумел, что человек – существо непредсказуемое. Сегодня гладит, завтра побьет. И ничего ты с ним не поделаешь. Поэтому мясо надо есть сразу, методом мгновенного заглатывания.
Чуть погодя Кота стошнило. Желудок против такой вопиющей несправедливости взбунтовался, и Кот снова задумался о побеге. Обошел задний дворик, обнюхал все по кошачьему обычаю, признав, что совсем недавно здесь господствовала кошка. Её запах хоть и не сильный, почти уже выветрившийся, но все ещё ощутимый, исходил отовсюду.
Ближе к вечеру Анатолий Максимович положил в миску порцию мяса. Кот окончательно запутался в человеческой психологии. Что же получается, размышлял он, набросившись на еду, кормят сытно, не обижают и ничего не требуют взамен. Возможно ли такое? А вдруг подвох? Помнится, Зая тоже казалась добренькой, а потом головой о ванну ударила, и струю горячей воды в морду направила, и мокрого на балкон выбросила.
Так или иначе, но Кот решил пока не уходить из магазина. Приняли гостеприимно, кормят исправно (на третьи сутки Кот не глотал в спешке мясо, тщательно разжевывал каждый кусочек, где-то даже смаковал), грех не воспользоваться случаем. Вот перестанут кормит, тогда он и уйдет, а пока… Стал магазинным Котом, новым домовым, как сказала продавщица Тоня, с которой у Кота (уже Мурзика) завязались дружеские отношения.
Выходя на задний дворик, Тоня подзывала его к себе, садилась на корточки, начинала водить по земле травинкой или соломинкой. Кот охотно играл с Тоней, чувствовал в ней открытость, чистоту: такая женщина не обманет, она не умеет притворяться. Даже в те редкие моменты, когда Тоня хмурила лоб и, меняя интонации, разговаривая на повышенных тонах с дядей Жорой (что-то тот в последнее время совсем распоясался), Кот знал – Тоня не злится по-настоящему. Это видимость злобы, а внутри она по-прежнему добра и чиста. Она хорошая. Она – друг!
А дядя Жора – пройдоха. Опасный тип, мужичонка себе на уме, и взгляд у него плутоватый, бегающий. Не взлюбил старый грузчик Кота – и ты хоть тресни.
– Для меня этого вида животных не существует, – назидательно говорил дядя Жора Стасу во время вечерних посиделок. – Бесполезные они твари! Толку от котов нуль. А может, и того меньше.
– Мышей кошки ловят, – расслабленным голосом отвечал Стас.
– Ага, ты заставь эту тварь мышей ловить, – старый грузчик кивнул на притулившегося на коробке Кота. – Он после Толькиного мяса ничего другого не жрет. Мышей! Скажешь тоже. На казенном мясе морду отожрал и в ус не дует.
Дядю Жору Кот сторонился, зато охотно общался со Стасом. Тот и погладит, и за ухом почешет, и на руки взять может, когда старика рядом нет. При нём не смел, стеснялся, что ли? Чудак! В компании дяди Жоры Стас становился другим: грубым, холодным, и смеялся громче обычного неприятным смехом, и лицо делалось ожесточенней, глаза леденели. Попал парень под влияние старика, а характером слаб, дать дяде Жоре отпор не может. И не хочет из-за Карины.
Карину Кот воспринимал как странное существо, лишенное всяких чувств. Ходит, как неживая, ни к чему интереса у неё нет, Кота погладить и то не желает. Сколько раз он к ней ласкался, о ноги терся, мурчал, однажды не поленился, лег перед Кариной на спину, щурился от удовольствия, думал, поиграет с ним. Куда там! Прошла и не заметила. Обидно!
Страдал от недостатка Карининого внимания и Стас. И так он к ней подобраться пытался и эдак, когда со смешком и шуткой, когда на полном серьезе. Подойдет, посмотрит на её маленькое опущенное личико с острым подбородком, коснется слегка локтя, попросит поднять глаза, а сам тяжко дышит, сглатывает постоянно, вытирая украдкой о брюки взмокшие ладони.
– Долго ещё будешь меня бояться? – спросил сегодня Стас, остановив девушку у входа в подсобное помещение.
Карина по обыкновению начала внимательно рассматривать свои туфли.
– Молчишь?
– Я тебя не боюсь, – сказала она так тихо, что Стас едва услышал этот хрупкий, как хворостинка, голосок.
– А в кино со мной пойдешь?
Молчание.
– У меня есть билеты.
Карина упорно притворялась глухонемой, тогда Стас осторожно дотронулся ладонью до её гладкой щёчки – и та сразу вспыхнула, залилась густым румянцем. Карина отшатнулась, подняла глаза и смотрела на Стаса не то с ненавистью, не то с испугом, граничащим с помешательством.
– Да что с тобой, Каринка?
– Я не могу сегодня, – пролепетала она. – Может, в другой раз.
– Когда? – допытывался Стас.
– Не знаю… не сегодня… Много дел… я…
– Какие у тебя дела, скажи мне, дорогуша ты моя?! – во дворик вышел дядя Жора. – Ты ври, да не завирайся. Дела у ней сегодня. Деловитая какая. Опять весь вечер на диване с книжкой глупой просидишь, сопли розовые на кулак размазывать станешь. Тебя человек в кино приглашает, билеты уже куплены, чего ты хорохоришься, зануда?
– Дядь Жор, я сам, – сказал Стас.
– Да погоди ты! – отмахнулся старый грузчик. – Тоже мне, сам с усам. Молодежь, так вас растак, я в ваши годы гулял с утра до ночи, а вы… Гнилое поколение! – дядя Жора скрылся за обшарпанной дверью.
Не прошло и минуты, как он вернулся обратно. Пнул ногой проходившего мимо Кота – и сильно ведь пнул – подошел к падчерице, зло, выкрикнув:
– Учти, дурында, я все твои романчики любовные в мусоропровод выброшу. Вот! Так и знай, между прочим. А ты, – он ощутимо хлопнул Стаса по спине. – Слюнтяй ты, Стасик. Мямлишь, как баба, слушать противно. Молодёжь, – повторил старик с отвращением на морщинистом лице. И ушел, громко хлопнув дверью.
Повисла пауза. Стас смотрел на Карину, Карина наблюдала, как Кот облизывал бок, куда пришелся сильный удар.
– Билеты пропадут, – сказал наконец Стас.
– Сегодня не могу, – Карина развернулась, забежав в подсобку.
Стас громко выругался, схватил деревянный ящик, занес его над головой, швырнув на землю. Второй ящик он пнул ногой, третий полетел в стену, четвертый едва не угодил в выскочившую из двери Тоню.
– О-ой! Стас, ты обалдел совсем? Чего творишь?
– Извини, – буркнул он, сунув руки в карманы.
– Извини, – передразнила Тоня. – Чуть голову мне не снёс. Что случилось?
– Да идите вы все. Надоели! Достали! – в сердцах крикнул Стас, скрывшись за воротами.
– Что с ним? – Тоня нагнулась к Коту. – Мурзик, на кого он взъелся?
Кот мяукнул. Тоня потрепала его за ухом.
Глава шестая
Тоня-Антонина
Напрасно многие полагали, что Тоне живется безбоязненно, с налетом легкой беззаботности, присущей некоторым одиноким людям. А чего, частенько ворчал дядя Жора, Тонька открытая, веселая, не унывает: всё у неё хи-хи да ха-ха. Одним словом – свободная и счастливая. Такие толстушки-хохотушки до ста лет живут, горя не знают.
И никому невдомек было, что хлебнула Антонина достаточно горя, и билось у неё в груди не сердце, а отчаянье, и порой накатывала свирепыми мутными волнами такая тоска, что жить попросту не хотелось. И ревела ночами хохотушка Тоня в подушку, сжимала в кулаках простынь. Но печаль её не таяла, напротив, с каждым разом, обрастая все новым и новым слоем грустинок (и те были, словно маленькие чешуйки), разрасталась, каменела и несла в себе разрушительное одиночество.
Несколько лет назад в автокатастрофе погиб любимый муж Ярослав. Тот, с которым прожила долгих (теперь они казались мигом) пятнадцать лет; тот, которого любила больше, чем любила себя. С Ярославом в бездну ушла частичка Тониной души. Муж погиб, погибла и Тоня.
А веселость и смех… Что ж, обыкновенная маска, не позволяющая окончательно поддаться беспощадной серой будничности.
…В пятницу вечером Тоня вышла на задний дворик с большой клетчатой сумкой, замызганной и пропахшей прелым картофелем. Поставив сумку на щит, сбитый из досок, Тоня, озираясь по сторонам, стала звать Мурзика.
Кот сидел на самой вершине возведенной из картонных коробок горы. Местечко считалось удачным, сверху открывался прекрасный обзор, и задний дворик был как на ладони. Кот растягивался на коробке и царственно охватывал взглядом небольшую территорию, свою личную территорию, где теперь всюду главенствовал его особый кошачий запах, неуловимый людьми, но кричащий о многом любому забредшему по ошибке или по злому умыслу бродячему собрату.
Итак, Кот лежал наверху и смотрел на Тоню. Некоторое время он сохранял спокойствие, подергивал усами, соображая, зачем понадобился хохотушке Тоне перед самым закрытием магазина. И ещё сбивала с толку клетчатая сумка, небрежно брошенная на дощатый щит. Сверху Коту показалось, сумка на миг ожила, зашевелилась и ухмыльнулась раскрытой пастью, обрамленной старой черной молнией со сломанными замками на концах. Сумка отпугивала Кота, он ей не доверял, а так как сумку принесла сюда Тона, то и к ней сейчас было минимум доверия.
– Мурзик, – торопливо выговаривала Антонина, заглядывая под ящики и коробки. – Мурзик-Мурзик-Мурзик…
На заднем дворике появилась Карина. Кивнув Тоне, девушка подошла к выходу, но, не успев дотянуться до дверной ручки, остановилась. Продавщицы начали переговариваться. Тоня выглядела растерянной и смущенной, пожимала плечами, зовя Кота чужим именем, Карина бесцветно улыбалась, поправляла на плече ремешок маленькой сумочки, часто прикладывая ко рту сжатый в ладони носовой платок.
– А что за спешка, Тонь? – спросила Карина и наконец толкнула дверь. – Не сегодня, так завтра.
– Нет уж, – Тоня хохотнула, но лицо её оставалось серьезным, с налетом волнения. – Именно сегодня. Я и так три дня спать нормально не могу.
Карина вновь бесцветно улыбнулась – иначе она просто не умела – приложила платок к подбородку, втянула плечи, отчего сделалась жалкой и хрупкой, как больной воробышек, и покинула дворик.
Тоня осталась одна.
– Мурзик! – крикнула она, в отчаянии сбросив со щита сумку.
Кот мяукнул. Тоня подняла голову и зычно рассмеялась.
– Ты сидел здесь?! Не стыдно, я весь двор облазила. Не стыдно ему, – хохотала она, постукивая пальцами по коробке. – Спускайся, мне нужна твоя помощь.
Кот начал топтаться на месте, задрав хвост. Хорошенько поразмыслив, он пришел к выводу, что Тоня не сможет его разочаровать, она не человек-обманка, она друг, и те дурные серые думы, что кратковременно вторглись в голову, испугав нехорошими намерениями, были уничтожены Котом посредством утробного урчания.
Едва Кот спрыгнул вниз, Тоня подхватила его на руки и положила в клетчатую сумку.
– Знаю, что пахнет, но потерпи. Придется потерпеть, Мурзик, – она попыталась закрыть молнию, но та была неисправна, и Тоне пришлось взять сумку не за ручки, а за дно, прижав правой рукой к себе.
Минутой позже, одевшись и заколов верх клетчатой сумки несколькими булавками, Тоня поспешила домой. Жила она на соседней улице в двенадцатиэтажном доме в однокомнатной квартире на втором этаже. Туда и принесла Тоня Кота. Принесла не просто так – с умыслом, с целью.
– Располагайся, – сказала Тоня Коту, скрывшись в ванной комнате. – Походи, освойся, пусть в квартире кошачьим духом запахнет.
Кот прошел в комнату, сделал круг почета по красивому ковру с замысловатым рисунком в восточном стиле, потерся головой о ножку круглого столика, покрытого льняной бежевой скатертью, украшенной ручной вышивкой. Прыгнул на кровать, заваленную многочисленными подушками, осторожно прошелся по шоколадно-золотому покрывалу, вдыхая приятный, хотя и немного резковатый аромат Тониных духов.
Ступить на стол Кот не посмел, одним лишь взглядом он окинул и «ощупал» изящную вазочку красного стекла и крохотную статуэтку богини, сиротливо стоявшую на самом краю. Зато не побоялся прыгнуть на трюмо. Трюмо не стол, значит, запреты на него не распространяются.
Поверхность трюмо была заставлена не баночками и тюбиками с кремами, как у Марины, а маленькими бронзовыми фигурками гномов. Каждый гном имел индивидуальную внешность и собственное выражение лица, одинаковых фигурок не встречалось. Фигурки были расставлены со смыслом, гномики дополняли друг друга, и все вместе они составляли единую композицию.
Кто-то держал в руках мяч, намериваясь бросить его стоящему рядом, а тот, другой, уже был наготове, ждал мяч и с сосредоточенным выражением лица тянул вперед руки. Один гном крутил обруч, два других стояли рядом, смеялись: крошечный гном держался за живот, большой ухахатывался, прикрывая рот бронзовой ладошкой.
Маленькие гномы сидели на скамейке, внимательно глядя на вышагивающего перед ними старого гнома; гном с короткой бородкой читал газету; чуть левее стояла бронзовая фигурка горки, к ней наперегонки бежали три гнома, четвертый уже находился наверху, собираясь скатиться вниз.
На трюмо существовал особый мир гномов. Маленькие бронзовые человечки, холодные и бездушные на первый взгляд, жили своей полумифической жизнью. Казалось, временами гномы оживают, и тогда из угла, где стояло трюмо, слышались различные звуки, напоминавшие шелест листьев, торопливые шажочки, смех и тоненькие, едва уловимые голоса. И гномы, отражаясь в зеркале, обретали магическую силу. Тот, кто кидал мяч, кидал его по-настоящему, а тот, кто должен был поймать – ловил. И три гнома, смеясь и толкая друг друга, добегали до горки, а четвертый с шумом скатывался вниз, заливаясь тоненьким смехом.
Фигурки оживали от силы мысли, от волн живого воображения, от фантазии наблюдавших за ними людей. Или животных…
Обнюхав напоследок толстого гнома, Кот спрыгнул на пол.
Странно, но Тоня не накормила Кота перед сном. Воду налила, а еду дать забыла. И в комнату не пустила, вместо этого закрыла на кухне, кивнув несколько раз на отодвинутую от стены электрическую плиту. Кот ничего не понимал, но сердиться на Тоню не было повода, есть ему почти не хотелось, подвоха он не чувствовал, поэтому полакав воду и обследовав кухню, он улегся спать на мягком стуле.
Ночью, в том самом месте, где по всем правилам должна была стоять плита, а теперь образовалась ниша, Кот услышал треск. Из-под узкой щели между стеной и кухонной тумбой вылезла мышка. Деловито добежав до следующей тумбы, мышь вильнула хвостом и встала на задние лапы. Кот молниеносно спрыгнул со стула, но на этот раз мышь оказалась проворней: пулей метнувшись к щели, она скрылась в узком пространстве словно привидение.
Кота душила досада. Как так, есть он, есть мышь, а поймать не удалось. Вот оно, значит, какие тут дела происходят, теперь понятно, зачем Тоня принесла его из магазина домой. В квартире появилась непрошеная гостья, и хозяйке не терпится от неё избавиться. Что ж… пустяшное дело.
Кот караулил мышь до утра, серая хитрюга так и не появилась. Зато осмелилась высунуть мордочку днём, потом вышла из щели наполовину, перебрала лапками, повела носиком и расхрабрилась настолько, что нахально пискнула несколько раз. И снова Кот не успел вонзить цепкие когти и острые зубы в серого зверя. Убежала второй раз. Досада нарастала.
Вечером какая-то неправильная мышь (была бы она правильной, Кот бы её давно поймал) начала откровенно издеваться над своим охотником; выбегая из одной щели и направляясь к другой, она, не опасаясь за свою жизнь, громко пищала. Коту её писк казался безудержным смехом. Чистое издевательство.
…Поймал он её вечером в воскресенье. Наверное, от злости, а может, от голода, ведь два дня Тоня его ничем не кормила, лишь воду в тарелочке меняла. А голодный кот – страшный зверь; голодный кот не чета коту сытому. Прав был дядя Жора: когда вдоволь наедаешься мясом, становишься нерасторопным настолько, что даже мыши позволяют себе над тобой издеваться.
***
Поздно вечером Кот сел рядом с Тоней, лизнул ей запястье и, словно извиняясь за то, что выдернул её из воспоминаний, виновато потоптался на месте и тихо лег, свернувшись калачиком.
Тоня машинально водила ладонью по мягкой податливой шерсти, постепенно углубляясь в сладостный омут воспоминаний.
Воспоминания – сила. В моменты одиночества они согревают теплом, наполняют душу светом, заставляют снова и снова окунаться, переживать, чувствовать; они так искусно кружат голову, туманят сознание; они рождают отчетливые образы прошлого, голоса, запахи… Воспоминания стирают ту зыбкую грань между тем, что есть сейчас и тем, что было тогда. Воспоминания вечны, непоколебимы, они вне времени и вне пространства.
Тоня вспоминала день (с тех пор миновало целых семнадцать лет), когда Ярослав привез её и младшую сестру на дачу. То была их самая первая совместная поездка за город. Отношения только зарождались, были хрупки и тонки, как сверкавшая на солнце паутина. Они ещё не до конца узнали друг друга, они стеснялись себя в отношениях, страшились их и вместе с тем боялись их спугнуть.
Был вечер – тихий и душный. Садилось солнце, Ярослав помог перенести из машины в дом вещи, выпил чашку кофе и засобирался домой.