Возвращение Кота

Неугомонная Варя

Зима была лютая, весна – ранняя и теплая. В середине марта начал таять снег, белое покрывало предательски почернело, огрубело, казалось уродливым и неухоженным. Днём шли дожди, по оголившимся тротуарам текли ручьи талой воды, к вечеру подмораживало, многочисленные лужицы стягивало блестящей корочкой льда, что так игриво блестела, отражая свет уличных фонарей. Ночами было по-прежнему холодно, ночами весна сдавала позиции и старуха-зима, никак не желавшая мириться с природным обновлением, изо всех сил старалась удержать свою пусть уже и шаткую, но все же власть.

Но наступал новый день, более длинный и светлый, высоко поднималось солнце, намного теплее и ласковее зимнего; пели птицы, дул чистый новый ветерок, во всем – в первую очередь в прозрачном, вкусном, юном воздухе – чувствовалось присутствие весны. Весенний воздух необычен, он наполняет сердце надеждой, опьяняет, вдыхает новые силы; природа рождается заново, дышит весенними ароматами, манит новизной ощущений.

Весна казалась Коту некой наградой за его героизм, проявленный в победе с безжалостной зимой. Зиме конец, сомневаться не приходится, позади остались коварные денечки с трескучими морозами, болезненным голодом и страхом за собственную жизнь.

Пришла весна – за спиной появились крылья. Ощущение небывалой легкости и царящей повсюду праздной атмосферы – весна! Это возвышало и одухотворяло настолько, что вера в себя становилась незыблемой. Кот верил – он все преодолеет. Теперь, когда самое страшное в прошлом он, наконец, выкарабкается из цепких лап невезения, сделает рывок и прорвется вперед. Кот докажет: невозможное возможно. Он отыщет свой дом, семью, своих самых любимых друзей.

Проблема лишь в том, что Коту все ещё неясно, куда следует идти, неразбериха в голове продолжает сбивать с толку. Вот и на этот раз, проскитавшись две недели по бесконечным дорогам, он пришел совсем не туда, куда следовало прийти.

Деревня. Недалеко от города. До многоголосой магистрали километра три. Деревенька небольшая – домов на пятьдесят, и все ветхие, жалкие, почерневшие от времени, скособочившиеся, стоят словно неприкаянные, доживая свой век в полной разрухе и безысходности. Единственная грунтовая дорога до деревни давно сама себя потеряла: кривая, колдобистая, на первый взгляд казавшаяся совсем непроезжей, она будто являлась отражением убогой действительности.

Снега было много, у неровных заборов из тонкого штакетника лежали метровые сугробы. В деревне продолжала хозяйничать зима: снег не тронула чернота, он скрипел под ногами, от него слепило глаза. Пахло перепревшей соломой, опилками и чем-то незнакомым: сильным и волнующим. Запах, который не встречался Коту в городе. Возможно, это и есть запах весны. Настоящей весны в деревне.

У колодца Кот встретил пожилую женщину, укутанную в тулуп, в валенках выше колен и покрывавшем голову теплом цветастом платке. Она только что достала из колодца ведро воды, тяжело дышала, опираясь на кривую палку, измучено поглядывая на Кота выцветшими глазами. Немного погодя, женщина, продолжая задыхаться, перелила воду из общего ведра себе в ведерко, глубоко вздохнула и, не до конца распрямившись, обратилась к Коту:

– Что смотришь, помог бы бабке.

Кот мяукнул.

– Не упасть бы по дороге, – сказала женщина, подхватив ведерко и аккуратно ступая вперед. – Ой, батюшки, палку забыла.

Непрестанно ворча и делая частые остановки, женщина вскоре скрылась из виду. Кот остался один. Но скучал недолго, гомонящие дети появились у колодца спустя пару минут после ухода женщины. Их было четверо: три девочки лет семи и мальчишка года на два младше.

Заметив Кота, они остановились, и самая бойкая из всей компании (её звали Варей; одета она была в песочного цвета пальто, черные сапожки, белую меховую шапку и длинный цветастый шарф, повязанный простым одинарным узлом) вышла вперед и звонко произнесла:

– Смотрите, кошка!

Худенький мальчик шмыгнул носом и провел по нему ладошкой, спрятанной в темно-синюю вязаную варежку.

– А чего она такая длинная? – картаво спросил мальчик и хотел подойти ближе к Коту, но Варя запротестовала.

– Не подходи, спугнёшь ещё. Она не длинная, она большая.

– Я её раньше не видела, – это сказала Варина подруга Лиза.

– Приблудная, – согласилась Люда.

– Девочки, смотрите, у неё на спине что-то есть, – Варя приблизилась к Коту и села на корточки.

– Что там? – Павлику не терпелось тоже взглянуть на спину рыжего кота.

– Кожа в шрамах и болячек много.

Лиза брезгливо посмотрела на Кота, поправила спадавшую на глаза шапку и попросила подруг оставить кошку в покое.

– Ещё заразимся от неё. Пойдемте, Варь… Люд, идемте.

– Подожди ты! – шикнула Варя, и выдержав недолгую паузу, авторитетно заявила: – Не заразимся, если сами её вылечим.

– Мы? – удивилась Люда.

– Мы! – ответила Варя. – Вспомни, когда в больницу играли, щенку приблудному лапу почти залечили. И галчонок хромой обязательно бы выздоровел, если бы не умер во время процедур. И кошку вылечим.

Девочки неуверенно переглянулись, Павлик отошел чуть в сторонку, зачерпнул рукой немного снега и стал его лизать.

В деревеньке Варя Пестова, несмотря на юный возраст, слыла главной заводилой. Сидеть на месте и играть в спокойные игры, Варя не могла, попросту не умела. В ней постоянно бурлили идеи, её тянуло на подвиги, размеренность и скука жутко раздражали. Если Варвара что-то втемяшивала себе в голову, будьте уверены, свои замыслы она исполняла при любых обстоятельствах. Она и сама в истории втягивалась, и других тянула за собой паровозиком. Лизе и Люде матери часто говорили: «Играй возле дома, далеко не отходи, а если Варька куда-нибудь потащит, откажись».

А Варька, фонтанируя идеями, каждый день придумывала для себя и подруг новые развлечения. Например, третьего дня вздумалось Варваре прыгнуть с соседского сарая в сугроб. Она и прыгнула. А потом заявила, что это классно и каждый уважающий себя человек обязан повторить такой же прыжок.

Лиза отказалась сразу, за что в очередной раз была названа трусихой; Люда долго колебалась, но поддавшись на уговоры подруги (что-что, а уговорить Варька могла, кого угодно), вскарабкалась на невысокую сараюшку, подошла на край, зажмурила глаза и… сиганула вниз. Особого удовольствия от прыжка Люда не получила, зато снискала расположение Вари. Через минуту Варвара уговаривала спрыгнуть в сугроб пятилетнего Павлика, брата Лизаветы. Хорошо, что соседка вовремя заметила топтавшегося на крыше мальчишку, иначе дело могло кончиться переломом.

Вечером того же дня Варю выпорола мать, и девочка, заливаясь слезами, клятвенно пообещала не ввязываться больше ни в какие авантюры. Она клялась быть тихой и послушной, рассудительной и ответственной, и подруг своих любить обещала и даже поклялась под страхом смертной казни не подвергать ничьи жизни, включая и свою, опасности.

Родители на слово дочери поверили.

Прошло три дня, Варя увидела у колодца рыжего кота с зараставшими шерстью шрамами на спине и тотчас же решила вылечить бедное животное. Иначе она не могла, чужая боль воспринималась как собственная. Недаром Варвара с пяти лет мечтала стать ветеринаром. Галчонок, которого она упомянула, и щенок с вывихнутой лапой действительно по неосторожности попали в руки Варвары.

И она им помогала, точнее, искренне верила, что оказывает животным помощь. В итоге щенок, которому Варя поставила диагноз «перелом колена» и пыталась наложить гипс из пескобетона, стал хромать ещё больше. А бедный галчонок – вот уж кому не повезло – с дилетантским диагнозом «сотрясение мозга» и «инфаркт мараканда» (Варя, конечно же, имела в виду инфаркт миокарда) погиб, оказавшись закутанным в шерстяную кофту и оставленный в неудобном положении на батарее.

Но Варя свято верила – помогать попавшим в беду животным её призвание. Верила она в свои силы и сейчас, с прискорбной жалостью и одновременно клокочущим восторгом глядя на Кота, принятого ребятнёй за кошку.

– Глаза у нее красивые, правда, Люд?

– Ага. Только она худая слишком.

– Болеет потому что, – ответила Варя и погладила Кота по голове. – Видишь, мурчать сразу начала, значит, ручная.

– Я тоже хочу погладить, – наевшись снега, Павлик подошел к Варе и стянул варежку.

– Не надо, у тебя руки грязные. Ты её запачкаешь.

– Она сама вся грязная.

– Не грязная она.

Павлик насупился.

– Погладить хочу.

– Отойди отсюда. Лиза, забери брата.

Фыркнув, Лиза взяла Павлика за руку и, сказав Варваре несколько не очень приятных слов, стала быстро удаляться от колодца.

– Сама такая! – крикнула Варя. – Дура! Напугала кошку. Люд, отнесем её ко мне в сарай.

Люда кивнула, взяла у Вари перчатки, а та, схватив не сопротивлявшегося Кота в охапку, поспешила к своей калитке.

Сарай

В заставленном всякой всячиной (в основном инструментом и садовым инвентарем) сарае царил полумрак. Единственное маленькое оконце с вставленным в него мутным оргстеклом практически не пропускало света. Пришлось оставить дверь открытой, Кота положить на длинный столярный стол и, чтобы он немного адаптировался к новому месту и успокоился, интенсивно почесывать его за ушками.

– Варь, а как его лечить будем? – спросила Люда, которой было позволено погладить Кота по голове.

– Шрамы смажем кремом для рук, он кожу смягчает. Потом перебинтуем, и поспать ей надо будет. Во сне все болезни уходят, так бабушка говорит.

– А она не заразная?

– Бабушка? Нет.

– Кошка! Вдруг Лизка права, заразимся от неё.

– Муська не заразная, я знаю.

– Почему Муська?

– А как ещё?

– Может, Мурка?

– Муська она, ты же видишь, у неё лицо Муськино. Хочешь быть Муськой? – обратила Варя к Коту. – Она хочешь, слышишь, как мурчит. Кошки все понимают, и когда им нравится, что мы говорим, они мурчат. Так бабушка говорит, – добавила Варя.

Люда согласилась с подругой и на этот раз. Муська так Муська.

– Покормить бы её, Варь, – сказала Люда, когда Кот начал принюхиваться и громко мяукать.

– Пока нельзя. Перед процедурами животных не кормят, так надо. Мы Фильку перед операцией почти целый день не кормили, а за двенадцать часов даже пить перестали давать. Врач так сказала.

– А-а, понятно, – протянула Люда, почесав указательным пальцем Коту подбородок.

– Ты смотри, чтобы она не убеждала, а я за кремом и бинтом сбегаю.

…Следующие полчаса Кот покорно и безропотно позволял себя «лечить». Он не смел зарычать, пустить в ход когти или – что было совсем непозволительно! – укусить своих «лекарей». Кот ведь помнил: все дети – хорошие люди. Маленькие, безобидные, открытые и совершенно искренние существа. Их сердца ещё не успели пропитаться злобой и ненастьем, они пока ещё в самом начале жизненного пути, ещё не оперившиеся птенцы, и помыслы их вследствие беспечного всепрощающего детства чисты и полны сострадания.

Не сдержался Кот лишь однажды: Варвара обильно смазала ему спину йодом (боли совсем не было), потом нанесла на рубцы толстый слой крема для рук и начала обвязывать «пациента» бинтом. Не рассчитала, слишком сильно затянула бинт, Кот мяукнул, дернувшись вперед. Люда вскрикнула, боясь, что рыжая кошка вздумала её укусить, и отскочила от стола.

– Людка, держи крепче!

– Она разозлилась.

– Муся, сидеть! – приказала Варя. – Муся, успокойся, тебе не больно, не прикидывайся.

Муся, он же Кот, продолжал выказывать неудовольствие. Рассудительная, но излишне стеснительная и неуверенная в себе Люда предположила, что Варя неправильно обмотала кошку бинтами.

– Туго, Варь, ей дышать трудно.

– Вижу уже, – буркнула Варвара, начав разбинтовывать, как она выразилась «такую классную и красивую перевязку». – Второй раз так красиво не получится, – ворчала она. – Муся, сидеть! Люда, держи крепче. Муся… Люда… Во-от, почти готово! Люд, как тебе?

После получасового лечения, надеясь, что добрые дети его все-таки покормят, Кот заискивающе посмотрел на девочек.

– Глаза у неё суперские, в темноте, наверное, сверкают здорово. Муська, поспи немного, тебе сейчас надо.

Кот ткнулся влажным носом в Варину ладошку и заурчал.

– Спасибо говорит, – пояснила Варя. – Спи, Муська, а вечером я поесть принесу. Ты солянку любишь?

– Бездомные всё любят, – ответила Люда, пройдясь ладонью по перебинтованной спине Кота. – Она где жить-то будет, Варь?

– До вечера в сарае, а на ночь к себе в комнату возьму.

– А мама?

– Не узнает, я тихонечко.

– А увидит?

– Пошли, – Варя подтолкнула подругу в спину и подошла к распахнутой двери. У самого порога обернулась, махнула Коту рукой: – Спи, Мусь, мы уходим.

Дверь в сарай закрылась, сразу сделалось темно и неуютно. Кот потоптался на столярном столе, неуклюже обнюхал бинты, попытался от них высвободиться – куда там, и пытаться не стоит – и спрыгнул вниз. Жаль, что его не покормили, оставили здесь одного и даже водички в мисочке не принесли. Может, ещё вернуться?

Просясь на улицу, Кот громко мяукал, царапая дверь и дощатый пол. Услышан он не был: то ли сарай находился в отдалении, то ли поблизости не было людей, но факт есть факт. В итоге, устав и немного оробев, он обнюхал все, что находилось в зоне досягаемости, вернулся к столу и одним прыжком оказался наверху. Решил вздремнуть.

Кот уже засыпал, глаза превратились в узкие щелки, лапы были поджаты, хвост обвивал тело – обычное кошачье состояние перед отходом из одной реальности в другую. Как вдруг – шелест. Кот разом встрепенулся. Шелест повторился. Не может быть! Этот шелест, этот тихий, едва уловимый, будто бы извиняющийся, осторожный, вкрадчивый шелест он узнает из тысячи. Так шелестеть может одно животное на всем белом свете. И имя ему – мышь.

Кот бесшумно заходил по столу, определяя, откуда именно доносится тихий звук. Ага, вроде из угла, где примостились два ящика. Точно, оттуда. Что ж, подождем. Если мышь решила выйти из укрытия, она обязательно себя проявит, она вот-вот покажется.

Так и вышло. Минуту спустя, издав подобострастный писк и несколько пощелкиваний, мышь появилась в поле зрение голодного Кота. Сначала показалась мордочка с тонкими усиками и постоянно дергавшимся носом, потом Кот заметил маленькие глазки-бусинки. Бессмысленный мышиный взгляд ничего не выражал, он стрелял по сторонам, выискивая сам не зная чего, и при этом серый зверек проворно перебирал передними лапками, виляя длинным голым хвостом, немного приподнятом и загнутым у самого кончика.

Мышь копошилась в темном углу, но Кот отлично её видел, благодаря своему знаменитому ночному зрению. Ведь глаза кошек отлично приспособлены к ночному образу жизни и во тьме они видят в шесть раз лучше человека. Никакого секрета здесь нет, просто с тыльной стороны глаза у кошачьих находится слой зеркальных клеточек; свет, который проник незамеченным через светочувствительную сетчатку, отражается назад, давая рецепторам второй шанс его обнаружить.

Повезло в этом плане кошкам, правда, с цветом у них дела обстоят много хуже. Ради острого ночного зрения им пришлось пожертвовать четкостью и цветностью. Увы, но цветной мир для Кота был размыт. Это факт! Он немного различал желтый цвет, зеленый и синий, другие же цвета, например, красный, казались серым или черным.

Мышь снова пискнула.

Пора – решил Кот. Принял нужную позу, примерился и прыгнул вниз. Мышь ринулась назад, но добежать до ящиков не успела, проворность Кота (несмотря на стесняющие движения бинты) вышла победителем.

Получается, Варя сделала доброе дело, заперев Кота в сараюшке, что ни говори, а здесь он поймал мышь, поел – легкое чувство голода осталось, но оно несравнимо с тем мучительным голодом, отзывающимся коликами по всему желудку.

Довольный собой, он вновь запрыгнул на столярный стол. Теперь и в самом деле можно вздремнуть, и кто знает, вдруг из угла снова послышится шорох и писк, и ещё одна толстенькая аппетитная мышка решит пробежаться по полу сарая. Кот всегда наготове, даже когда дремлет, его слух остается начеку, улавливая малейшие звуки высокой частоты. Так у них, кошачьих, заведено.

Ночной переполох

Вечером Варя принесла Коту холодную солянку и половину сосиски, напоила его кефиром, но с собой не взяла, велела оставаться в сарае. Поев, он послушно лежал на столе, ожидая дальнейшего развития событий. Что-то обязательно должно произойти, чутье не могло его подвести. Кот верил, знакомство с Варварой – непоседливой, своенравной и в то же время отзывчивой и доброй девочкой – произошло не случайно.

Было достаточно поздно, когда с улицы послышались торопливые шаги и детское сопение. Пришла Варя. Открыв сарай, она включила фонарь, направив яркий луч света Коту в морду. Тот зажмурился, отвернулся, но со стола не спрыгнул.

– Пошли, Муська, – сказала Варя шепотом, осторожно взяв Кота на руки. – Все спят. Только не мяукай, мамка услышит, выгонит.

Кот послушно сидел у Вари на руках, пока она, тяжело дыша, спешно пробиралась по расчищенной дорожке к дому. Забежав на веранду, Варя опустила Кота на пол, вздохнула с облегчением (все-таки тяжеловат был котище, хоть и исхудал порядком, но, тем не менее), положила фонарь на скособочившуюся полочку и, зачерпнув из большого бидона черпаком воды, начала жадно пить.

Кот осмотрел новое место. Довольно длинная, узкая веранда, вдоль широкого окна, завешанного старенькой занавеской, стоял стол, покрытый цветастой клеенкой; к столу были придвинуты два стула с исцарапанными спинками и засаленными сидушками, под самой столешницей примостились три табурета.

В углу – двустворчатый шкаф со стеклянными дверцами; вертикальная трещина на одной дверце заклеена широким скотчем, вторая дверца оказалась без стекла, вместо него от легкого сквознячка покачивался серовато-белый кусок материи. В противоположном конце – старый комод, почти что антиквариат, рядом деревянная скамья. На той скамье и стоял бидон, из которого так жадно пила воду Варвара.

На веранде было прохладно и слабо пахло плесенью, зато в соседнем помещении, куда Варя не замедлила отнести Кота, стояла настоящая жара. Перед сном Варина мама топила печь, в трех из четырех помещений царила духота.

В своей комнатушке Варя включила свет, усадив Кота на стул, предварительно сбросив с него скомканные вещи.

– Муська, спи.

Сама Варя спать не спешила, долго сидела на корточках перед Котом, гладила его, разговаривала шепотом, улыбалась; пару раз порывалась перебинтовать четвероного пациента, но потом передумала. Наконец устав от монотонных поглаживаний, и ощутив потребность лечь в кровать, Варя выключила свет.

Заснула скоро, часов до пяти проспала крепким сном и, наверное, спала бы и дальше, если бы не резкое, где-то даже пронзительное и требовательное мяуканье не заставило девочку вскочить с кровати и босиком подбежать к выключателю.

Кот просился наружу, мяукал, смотрел на Варю, вставая на задние лапы, касаясь передними криво приделанной дверной ручки.

– Нельзя! – шикнула Варя. – Муся, нельзя. Фу! Отойди от двери!

Кот снова мяукнул, заскреб дверь.

– Да тише ты! Родителей разбудишь. Иди на руки.

На руках Кот просидел недолго, минут через пять взъерошился, спрыгнул на пол, подошел к двери. И снова кошачий гомон разнесся по дому. Снова Варя начала увещевать его умолкнуть. Не помогло.

В комнату прибежала мать, увидела перебинтованного Кота – к слову сказать, он сразу же выскочил на веранду, едва открылась дверь – растерянную и явно нашкодившую дочь и потребовала объяснений. Варя сопела, терла нос, говорила едва слышно, не решаясь поднять на мать глаза.

– Почему кошка перебинтована?

– Лечила.

– Опять?

– У неё шрамы.

– Господи, сколько можно тебе говорить, не приближайся к больным животным, – произнеся эти слова, мама Вари вышла на веранду. – Что у неё за шрамы?

– Не знаю, я их обработала.

– Чем?

– Йодом и… кремом твоим… для рук.

– Когда ж ты вырастешь, – в сердцах воскликнула высокая широколицая женщина с короткими русыми волосами и грубоватым лицом.

Она села на табурет, посмотрела сначала на понурую дочь, затем на скоблившегося во входную дверь Кота и подперла рукой щеку.

– Ну, и что теперь делать? Тебя пороть уже сил нет, Варька! Чего смотришь, открой ей дверь, видишь же, на улицу просится.

– Ей нельзя на улицу, убежит.

– Пусть бежит.

– Ма, давай Муську оставим. Смотри, какие у неё глаза красивые, – Варя подбежала к Коту, села на пол и, схватив его за морду, повернула к матери. – Видишь? Желтые, а как блестят.

– Принеси ножницы, надо бинты с неё снять. Бедное животное! Давно она с такой перевязкой ходит?

– С утра.

– Бедное животное, – повторила мать Вари.

Избавив Кота от бинтов (о, какое он почувствовал облегчение), Маргарита Дмитриевна с жаром воскликнула:

– Да он не Муська, он Мурзик.

– Кот?! – недоверчиво переспросила Варя.

– Кот, – усмехнулась мать. – Лечила-лечила, а кого лечила даже не в курсе. Все, отпускай его на волю, он достаточно от тебя натерпелся.

– Мам…

– У порога можешь положить немного солянки на полиэтиленовый пакет.

Варя принялась увещевать мать, что Муська… точнее, уже Мурзик, кот не совсем обычный. Он не похож на бездомных деревенских кошек, он другой – крупный, красивый, умный. У него необычайные способности (какие именно Варя не уточнила), и вообще, если мать позволит оставить Мурзика у себя, Варя станет ангелом во плоти.

Маргарита Дмитриевна не согласилась.

– А в сарае он может жить? – Варвара пустила слезу, правда, было не совсем понятно, настоящую или выдавленную.

– Кот не кролик, в сарае не проживет.

И тут Варя разрыдалась, да так правдоподобно, что начала захлебываться, закатывать глаза, ловить ртом воздух и, бледнея, упала на пол. Маргарита Дмитриевна перепугалась, даже Кот притихнув, забился под стол, с опаской наблюдая за Вариной истерикой. Проснулся отец, выскочила из комнаты бабушка, охи-вздохи, принялись всем семейством успокаивать Варвару.

Кот напомнил о себе, прыгнув на дверь. Варя взяла его на руки, прижала к себе и с мольбой обратилась к взрослым:

– Он другой, – повторила она. – Его нельзя на улицу.

– Отнесу его в сарай, – немного погодя сказал отец.

– Толя! – Маргарита Дмитриевна посмотрела на мужа с укоризной.

– До утра там отсидится, потом на работу отвезу. У нас кошка погибла, чем это чудо-юдо не замена. Откормим, будет как кабанчик. А, Варь, что скажешь?

– Приживется он у вас там?

– Куда денется, приживется. А убежит… Ну… Догонять не будем, много чести. Все, – заключил Анатолий Максимович, хлопнув в ладоши. – Порешили! Мурзик ваш завтра со мной поедет. А пока – в сарай.

– Па, а может, он у меня…

– В сарай, – перебил Варю отец. – И давайте по комнатам расходитесь, пятый час, спать и спать еще. Рита, мать, не стойте. Идите! Варька, ты ещё здесь? А ну, брысь!

Одевшись, Анатолий Максимович отнес Кота в сарай, накормил его там солянкой и, словно тот понимал каждое его слово, объяснил, что поедут они утром к нему на работу. А работал он, между прочим, мясником в продуктовом магазине.

На заднем дворике…

Огороженный задний дворик магазина считался особым местом. Местом, где всегда происходит что-нибудь интересное, где не перестает кипеть жизнь. Мелькают люди, доносятся голоса – довольные и не очень; смех – порой чистый и высокий, а иной раз с хрипотцой, неискренний, словно деревянный. Здесь можно услышать мужские и женские крики, заразительный хохот, словесные перепалки, оскорбления, коими некоторые жонглируют не хуже цирковых артистов, используя вместо булав, тарелок и разноцветных мячиков емкие словечки непечатного содержания.

На заднем дворике часто слышны резкие звуки, такие как лязг железа, стук молотка по металлу, треск деревянных ящиков, шум брошенных на подставки поддонов, скрип проржавевших подшипников в колесах тележек.

Ежедневно останавливаются у заднего дворика машины с товаром. Высокие ворота тогда нехотя распахивают свои темно-синие створки, скрипя и повизгивая, машина задним ходом подъезжает к месту приемки товара, и относительная тишина снова рушится от нахальных шумовых созвучий.

Потом наступает временное затишье, дворник выходит из подсобки со старой метлой, неряшливо натягивает на руки рабочие рукавицы и с видом, полным отчаянья и отвращения ко всему происходящему, начинает размеренно шуршать метлой по потрескавшемуся асфальту.