Братья и сестры в реестре

Тётя Мотя огрызается

– Чёрт, надо же было так подставиться, – рычал Тат, – Облажались по полной программе!

– Надо осознаваться, – кричал на бегу Ник. – «Негрустин» есть у всех, я проверял.

– Да, нас могут взять в клещи… Вертолеты поднять… Засаду на вокзале организовать… Но оставить этим мудакам тётю Мотю? Ни за что. Идём на прорыв. И потом Ник, ты не гип. Именно поэтому мы, кроме крайних случаев, никогда не осознаёмся.

– Тат, я прыгал уже одиннадцать раз. Кроме шрамов и бородавок – никаких последствий. Дрёма меня любит.

– Как любит, так и разлюбит. А еще у тебя с некоторых пор только одна почка, забыл?

– Так и одной хватает!

– Инвалиды и хроники мне в группе не нужны. Прорываемся к Моте! Точка.

Счастье, что вокзал от места перестрелки оказался недалеко – в нескольких километрах, которые группа преодолела немыслимо резвым марш-броском. У вокзала их ждали, но, похоже, значительных сил согнать не успели – направив только тех, кто оказался поблизости.

Да, квартет выбился из сил, но в музыкантах бурлила горячка боя, и они прямо на бегу, свирепо, как берсеркеры, расстреляли семерых солдатиков, не ожидавших такого напора и ярости.

Те так и попадали, где стояли. На на ни в чём не виноватых противников обернулась только Соня, и губы её были сжаты.

А вот Вик не обернулся, но мёртвые и раненые всё равно смогли до него дотянуться. Басист поскользнулся в луже крови и чуть не упал, прочертив подошвой длинную багровую линию на асфальте. И вот тогда Вик заметил скрюченного солдатика, который, наверное, совсем недавно познакомился с бритвой и вряд ли ещё с женщиной. Он лежал на мостовой, прижав руку к правому боку, но сквозь пальцы всё равно сочилось красное. Камуфляжная кепка отлетела в сторону и напоминала шапку для пожертвований. Он дышал мелко-мелко, и на губах вспухали кровавые пузыри.

Вика продрало холодом до костей, поэтому он поспешил за друзьями, по пути яростно шаркая по асфальту, чтобы оттереть подошвы от крови, которую, вполне возможно, пустил солдатику сам.

Четвёрка перемахнула через вертушку КПП перед вокзалом, протаранила плечами тяжеленные створки вокзальных дверей и пыхтя, как носороги вывалилась на перрон. Слава богу, никого не потеряли!

Мотриса скучала на том же месте. Конечно, её наверняка отгоняли, чтобы открыть путь транзитным составам. Но требование «звёзд», пусть и проведённое в качестве каприза, было категоричным – к 20:00 подать поезд на первый путь и держать вплоть до появления артистов.

Из-за лобового стекла музыкантам махал рукой то ли Биба, то ли Боба (два долболоба, как любил иногда шутить Татаритумба, который не переносил мата и не позволял ругаться друзьям).

Тат изобразил жест, будто разводил створки лифта, и электрические двери открылись. Пшикнула взвесь антисептика, обрабатывая визитёров.

Тат ломанулся в кабину. Он не любил управлять мотрисой, предпочитая наслаждаться видами из окон за стаканчиком чая, но в критические моменты всегда брал управление на себя. Артисты ринулись за ним.

Испуганный Боба (или Биба), напротив, из кабины выветрился.

Тат уселся на кресло машиниста и нажал несколько кнопок. Загудели мощные электромоторы. Фронтмен взял в руку переговорное устройство:

– Диспетчер вокзала. Это мотриса артистов, «Квартет Ё». Первый путь. Повторяю. Это мотриса артистов, «Квартет Ё». Первый путь. Обеспечьте нам зелёный коридор. Мы отправляемся в ОктоМоскву.

Ответом ему было молчание.

– Что делать? Что делать? – частил возбуждённый Дэн. – На электрическом ходу драпать не вариант, гермозатвор в шлюзе опустят, и привет – бери тёпленькими. А оставаться нам тут ох как нельзя, всё разом припомнят. Троих грохнут, а на четвёртого аркан наденут – и привет вечное рабство.

– Дизель, только дизель! – отозвался Ник, которому рабство не грозило, поэтому перед ним с жуткой неотвратимостью вставал второй вариант, – И уходить через пролом имени Мурьеты. Лишь бы у них тут танков не оказалось.

Соня промолчала. Ей было всё равно. Она пыталась бинтом из походной аптечки забинтовать повреждённую ладонь. Одной рукой перематывать рану было жутко неудобно, но внимание мужчин было сосредоточено на Жизненно Важном Выборе.

Тат ещё раз безуспешно вызвал диспетчера. Посмотрел на Ника и Дэна и кивнул. А потом просто двинул рычаг-кочергу, инородный в модерновой прилизанной кабине.

Если бы в данный момент у этой истории оказался сторонний наблюдатель, он бы увидел, как ажурные токосъемники мотрисы пошли вниз, прочь от контактного провода.

Потом случилось странное – поезд зазвенел-запыхтел своими стальными внутренностями и поднялся на выехавшем из брюха шасси: по могучей стальной раме на вагон внутри периметра колесных пар.

К раме на рессорах крепились пухлые колеса, обутые в злой протектор, как бы не от легендарной «шишиги».

На эти вездеходные катки мотрисса и встала, а родные колёсные пары повисли как бутафория.

Рыкнул мощный дизель, и тётя Мотя, взбрыкнув, выскочила на перрон, выломала две секции ажурного чугунного забора, отделявшего железнодорожные владения от остального, штатского, мира, и вихляя из-за гибкого сочленения локомотивов через привокзальный сквер, снося лавочки и отбрасывая по сторонам тумбы, урны и столбы, вспахала зубастыми колёсами газон и вывалилась на проспект.

Через минуту позади раздался ревущий стрёкот.

– Всё-таки подняли вертушку, – Тат орудовал штурвалом, который выглядел в поезде форменным инородцем. – Сколько раз просил – глубже планировать операцию! Нужно всегда знать реальные силы противодействующей стороны – дело не всегда проходит гладко. И что имеем? Мы оказались не готовы к мобилизации противника.

– Да как они нас вообще раскрыли? – крикнул Вик.

– Какая теперь разница? Стукнул кто-то. Если уйдём, первым делом пресс-релиз. О том, что «Квартет Ё» стал жертвой преступной банды, которая замаскировалась под всемирно известную группу и в фальшивом турне совершила чудовищный теракт…

Договорить он не успел.

Раздался пулемётный треск.

Ситуацию пока спасало то, что дорога для тёти Моти была не родной стихией – тяжёлая мотриса вихляла и ёрзала на пусть и усиленных, но автомобильных рессорах. Комичной расхлябанности поезду добавляло и гибкое сочленение локомотивов. Так что очереди чаще всего уходили в молоко.

Но не все.

Толстенная пуля как бумагу прошила крышу и расколотила в крошево и так уже иссеченную трещинами секцию ветрового стекла.

Тат вздрогнул – пуля-дура прошла всего в паре сантиметров от его плеча.

– Вниз, идиоты, – и команда кулями повалилась на пластиковый пол. – Мухой из сектора обстрела!

Заработали локти и колени. Отважный Вик, уже в кают-компании, выбил гитарой боковое окно, высунулся, и начал огрызаться злыми очередями. Дэн схватил гитару Тата и последовал примеру товарища – но уже с правой стороны.

Чуть не опрокинувшись, кошмар инженера, поезд на резиновом ходу, да еще и с задранным центром тяжести, тяжело вошёл в поворот. Вик едва не вывалился из окна, увлечённый перестрелкой. Вертолет взмыл, проходя над четырехэтажным зданием с двускатной крышей. Одно из немногих, оно не было «нарощено» небоскрёбом. Потом вертолет снизился, стрекоча справа от мотрисы. Соня покопалась в ящике цвета хаки, стоявшем у стены, и извлекла из него одноразовый гранатомёт. Зарядила. Велела Дэну свалить с пляжа, высунулась насколько могла, чтобы не упасть, и грохнула хвостатым снарядом в винтокрылую машину. В этот момент мотриса вильнула. Граната прошла впритирку и расцвёла на стене ближней сталинки грохочущим цветком. Соня отбросила бесполезную трубу, и та жалобно звякнула об асфальт.

Второго гранатомёта в оркестровом реквизите не было, и раздосадованная девушка скатилась обратно в вагон. Крупнокалиберная пуля просвистела в том месте, где секунду назад подпрыгивало в проёме разгорячённое девичье тело.

– Дело труба, – кряхтел Вик, роясь в оружейном ящике, – Совсем-совсем труба.

Соня оттолкнула приятеля и сама нырнула в тёмно-зелёный ящик. Пулемёт продолжал колотить по беззащитной мотрисе. Тут и там пули вспарывали обшивку потолка, выпуская облака пластиковой трухи и пыли, вонзались в пол. Чудо, что никого из пассажиров пока не убили.

Соня, хекнув, вынырнула из сусеков. Распихала по карманам лимонки. К ручке жёлто-чёрного фонаря-прожектора она прикрутила ремень, который потом сразу надела на шею.

– Сонька, что ты задумала? – начал подошедший Вик, и тут шальная пуля взвизгнула, вырвала ему кусок штанины и вонзилась в ботинок. С воплями музыкант свалился на задницу, да так, что ушиб копчик о шест посередине салона.

– Дэн, где там у тебя верёвка? Живо!

В углу вагона, под барной стойкой скорчился Биба (или Боба). Он стучал зубами. Дэн, пробегавший мимо по направлению к купе-мастерской в соседнем вагоне, почему-то был уверен, что второй ассистент непременно отыщется в клозете. Через минуту по узкому коридору пролетела бухта прочного чёрного троса, прямо в Соню, и ловкая девушка поймала её без всяких усилий.

Диверсантка соорудила лассо и закрепила на поясе. Схватила гитару-автомат Тата, которая валялась на полу и повесила за ремень за спину. Потом скользнула к дальнему от стрекочущего преследователя окну, открыла его и села на раму.

– Соня! – кричал вернувшийся Вик, – Вернись, дура. Меня Тат убьёт!

– Что у вас там? Что с Соней? – немедленно отреагировал фронтмен из носа поезда.

Ему никто не ответил.

Не дождавшись ответа, встревоженный Тат врубил аудиосистему. Взвился громогласный «Полёт валькирий» – чтобы унять волнение фронтмена и подбодрить команду.

В конце концов, они же музыканты!

Через считанные секунды ловкая девушка оказалась на крыше и затаилась среди проходных разрядников, изоляторов и массивных воздухозаборников.

Сейчас, когда мотриса шла на дизеле, они были совершенно безопасны. Никаких тебе тридцати тысяч вольт, которые способны буквально испепелить человека.

Выглянула. Проклятый вертолёт и не думал прекращать преследование, но вот стрелять стал реже, короткими очередями. Видимо, экипаж экономил патроны. Хуже было то, что винтокрыл догоняли, вливаясь из боковых улиц, многочисленные полицейские дроны – для мотрисы относительно безвредные, а вот для хрупкой девушки на крыше их лёгкое стрелковое оружие представляло смертельную опасность.

Тат понимал, что сбросить хвост нереально, но всё-таки пытался уйти, поворачивая то тут, то там, и постепенно приближаясь к пролому Мурьеты. Отчаянные маневры мешали преследователям сделать своё дело быстро – изрешетить мотрису и остановить её.

Соня начала пробираться к хвосту поезда, пока что оставаясь незамеченной. Вот только тесный город не располагал к прямолинейной гонке. То и дело Тат бросал неуклюжее транспортное средство в очередной поворот, и гибко сочленённый задний вагон выворачивало наружу с трёхметровым заносом. Соня вовремя хваталась то за изолятор, то за токосъёмник, то за дроссель, но с трудом удерживалась на скользкой крыше.

Проползла, извиваясь, до хвоста поезда. Охлопала снаряжение: всё на месте, ничего не потеряно. Значит, надежда ещё есть. Обернулась, посмотрела вперёд по ходу движения. В ближайшие полкилометра поворотов не ожидалось. Свистел воздух, грохотал дизель, стрекотали лопасти и редко взлаивал пулемёт.

Соня быстрыми и скупыми движениями привязала конец троса к токоприёмнику, а потом торжественно встала за ним в полный рост.

Прожектор вертолёта-преследователя торжествующе выхватил из городского полумрака хрупкую фигурку. В контровом свете её тонкий силуэт казался ещё беззащитнее. Ещё секунда, и девушку попросту изрешетят!

Но не тут то было!

Соня схватила фонарь-прожектор, висевший у неё на шее как барабан, и навела луч на стрекозиное рыло вертолёта. Клин клином, мать вашу! Ослепляющий сноп вонзился в кабину. Машина дёрнулась – видимо, пилоту пришлось несладко. Как и стрелку. Похоже за штурвалом сидел опытный человек. Он предпочёл не дёргаться и вести вертушку прежним курсом, ожидая пока вернётся зрение. Винтокрылая машина стрекотала метрах в пятнадцати сзади и метров на десять выше мотрисы.

Отлично! То, что мне и надо!

– Эй, на буксире! Прими конец, чёрт тебя побери! – звонко крикнула девушка.

Хладнокровная Соня подняла трос, раскрутила лассо над головой и метнула в вертушку. Расчёт оказались верен, и петля захлестнулась на полозе шасси. Девушка дёрнула за верёвку, и узел затянулся. Отлично. Теперь никуда ты, крылатый, не денешься! На то, чтобы намертво привязать свой конец троса к надёжному рычагу, у Сони ушли считанные секунды.

Мимо проносились дома в пятнах уютного домашнего света. Впереди забрезжил резкий поворот. Пора поторопиться!

Отбросив ненужный уже фонарь, Соня рывком вытащила гитару из-за спины и дала тягучую очередь в ближайший полицейский дрон. Тот разнесло на куски.

Так, теперь второй. Отлично. Третий не заставил себя долго упрашивать и тоже рухнул на землю – перекати-полем обломков. Как и четвёртый. Несчастные коптеры успели сделать максимум пять выстрелов и, в отличие от Сони, в цель не попали.

Кажется, пилот проморгался и решил от греха подальше увеличить дистанцию, потому что вертолёт вдруг начал набирать высоту. Ага, как воздушный змей на верёвочке! Выбрав трос, вертушка дёрнулась и чуть не рухнула вниз – на радость беглецам, но в последний момент выровнялась.

В этот момент Соня дала очередь, и искры заплясали по носу вертолёта, а остекление ввалилось в кабину внушительными пластами.

Гитара замолчала – кончились патроны. Девушка зачем-то посмотрела в курящееся дуло, а потом сняла с плеч ремень и аккуратно положила инструмент на крышу. Так, чтобы гитара по возможности не свалилась вниз при резком повороте.

Пилот был жив и, кажется, невредим. Он пытался высвободить машину, то меняя высоту, то ёрзая направо-налево. Трос то звенел, натянутый как струна, то безвольно провисал, но пока держался, однако Соня понимала, что долго это продолжаться не будет.

Прочухался и стрелок. Он, наконец, дал длинную пулемётную очередь, и девушка еле успела распластаться на ребристой крыше. Пауза. Перезаряжается что ли?

Медлить больше было нельзя. Трос как раз снова натянулся, и Соня прыгнула. Ухватилась за верёвку и как ящерица поползла к кабине преследователя. Вертушка рыскала, и девушку бросало то вправо, то влево. Очень быстро она оказалась в мёртвой зоне, почти под кабиной. Держась левой, здоровой рукой, и ножным захватом – словно прищепка на бельевой верёвке, Соня одну за другой закинула в кабину три гранаты. А потом с нечеловеческой скоростью, понимая, что от этого зависит её жизнь, спиной вниз, засеменила обратно к мотрисе. Она была уже в нескольких метрах от спасительной тёти Моти, когда прогремел тройной взрыв. Вертолёт объяла волна пламени, он дёрнулся на тросе и с лязгом рухнул на асфальт. Щёку ожгло осколком, и девушка вскрикнула, падая вниз вместе с тросом.

В этот момент Тат, не имевший ни малейшего понимания, что за чертовщина происходит у тёти Моти под хвостом, по широкой дуге ввинтился в очередной резкий поворот, и девушку чуть не оторвало от троса, а потом приложило коленями об асфальт. В глазах сверкнула вспышка боли, но она не разжала руки, а вместо того полезла по тросу вверх. Миновав окна, она подтянула ноги к животу, а потом резко отбросила от себя. Зазвенело разбитое стекло.

Выпинав из проёма самые крупные осколки, Соня ввалилась в спасительно пространство – разодрав спину о мелкий стеклянный зуб.

Сзади, как консервная банка, привязанная к кошачьему хвосту, гремел и лязгал выгоревший остов вертолёта.

Из клозета выпал белый как простыня Биба (или Боба). К Соне бежал встревоженный Дэн.

Девушка икнула и потеряла сознание.

Танка у властей не нашлось. Или, может, он квартировал далеко от места, где происходили события, и просто не успел добраться.

Новые вертолеты на них, как снег на голову, тоже не валились.

А наспех сооружённую военными баррикаду обезумевшая мотриса просто снесла к чертям собачьим.

Яростно дымя и лязгая, тётя Мотя, как обезумевший демон ада, влетела в провал имени бравого капитана Мурьеты и была такова.

За спасение

– Представляете! – орал, задыхаясь от восторга Вик. Он каждому совал в нос свой дырявый башмак, – Прямо между пальцев прошла! Вот тютелька в тютельку! Бывает же!

Дело сделано, пусть и грязно! Герои спасены и на свободе! Они обнимались, хлопали друг друга по плечам, орали и скалились. По кругу пошла, прямо из горла, бутылка водки.

Все торжествовали. Но только не Соня, во многом благодаря которой друзья вообще сегодня выжили.

Она бездвижно лежала, забинтованная и под обезболивающими, на кровати во втором вагоне. Девушка, которой самое время ходить в консерваторию и любить вихрастых музыкальных мальчиков, а не взрывать стены с вертолётами, почти бесслёзно плакала.

Жужжа, к постели подкатил обеспокоенный Тотошка. Он напряг амортизаторы и прыгнул, чтобы через секунду очутиться на сониной груди.

– Не плачь, сестрица, козлёночком станешь, – проскрипела верная дурацкая машинка. Тотошка, погудел сервоприводами, устраиваясь поудобнее и затих в сониных объятьях.

Вскоре явился раскрасневшийся Татаритумба – и злой и довольный одновременно. Он обнаружил всеобщую любимицу совсем расклеившейся. Подошёл, присел рядом с кроватью и погладил по голове.

Девушка вздрогнула, встретилась взглядом с предводителем музыкантов-диверсантов и придвинулась к краю постели, чтобы уткнуться лицом в грудь Тата, одетую в скрипучую кожу.

Почему она плачет? Кто знает… Может, излишний стресс тяжёлого дня, может, болят боевые раны или её, чем чёрт не шутит, в собственной жизни что-то глобально огорчает.

Дэн и Вик заглянули в салон, но решили не нарушать сентиментальность момента и удалились праздновать дальше.

Тётю Мотю вели уже оправившиеся от страха Биба и Боба. Первый отыскался под стойкой импровизированного бара, второй, как и предполагал Дэн, пережидал погоню в сортире.

Побитая в бою тётя Мотя, отрыгивая дизельные клубы, взяла курс на атомную станцию заказчика.

Хосе Игнасио Мурьеты.

Но мы вам пели.

Расстрельная команда менестрелей.

***

Глава 10. Два гипа и два уха