О времени и о себе

I

Буквально одним предложением о себе. Я родился в семье учителей в городе Тейково Ивановской области 2 июля 1945 года. Теперь более подробно о родителях.

Мой отец, Смирнов Вячеслав Ефимович, родился в 1918 году в рыбацкой лодке при переправе из деревни Масленниково в деревню Сокольское через Волгу. В Сокольском был фельдшерский пункт, куда спешили доставить его маму, но не успели. В это время весеннего половодья от берега до берега Волги было более трёх километров. По документам, отец родился в деревне Масленниково. Она оказалась на территории, отведённой под Горьковское водохранилище, и теперь не существует.

Моя мать, Силантьева Августа Николаевна, родилась в городе Тейково Ивановской области в том же 1918 году.

О родителях моих родителей. Моя бабушка по отцу Клавдия Николаевна Заглавнова родилась в 1884 году в деревне Масленниково Сокольского района Ивановской области. Имела среднее образование и работала на ткацкой фабрике. Была хорошей портнихой. На дому шила платья, костюмы, верхнюю одежду. Дедушка по отцу Ефим Фёдорович Смирнов родился в 1887 году в деревне Забельское Вычугского района Ивановской области. Имел среднее образование. У фабриканта Коновалова, имевшего несколько ткацких фабрик, был начальником канцелярии и одновременно приказчиком (управляющим) большого магазина по продаже тканей. Свадьба родителей отца состоялась в городе Вычуге в 1912 году. У них было четверо детей. Двое умерли в младенческом возрасте, а мой отец и его младший брат Валерий выжили.

Отец моей матери Силантьев Николай Степанович, 1879 года рождения, был образованным, имел библиотеку. Он служил помощником мастера на ткацкой фабрике (в то время мастер – главный инженер). Его жена, моя бабушка, Бобкова Екатерина Ивановна родилась в 1880 году в деревне Бирюково. Мама была в их семье пятым ребёнком, самым младшим. Остальные были мальчики, и двое из них умерли в младенческом возрасте.

Бабушка Екатерина Ивановна была абсолютно неграмотной. Писать научилась уже в преклонном возрасте и писала большими буквами сплошной строчкой, читала по слогам, как в первом классе. Её письма могла читать только моя мама. Все её прародители были крепостными у помещика Шафрова и были похоронены на общем деревенском кладбище (было ещё отдельное кладбище для господ и лиц духовного звания).

У моего отца было непростое детство и юность. Его мать умерла в 1932 году, когда он учился в седьмом классе и ему было 14 лет. Простудившись, она заболела двухсторонним воспалением лёгких. В то время больной с таким диагнозом был обречён на смерть. Семья в то время жила в городе Кинешма на Волге. После смерти матери, моей бабушки, брата моего отца Валерия забрал мой дедушка, а отца забрал его дядя Костя.

Дядя Костя жил в деревне Масленниково, рядом с Волгой. На Волге напротив деревни, через протоку, было два острова, где после половодья пасли скот до осени. В деревне Масленниково учиться было негде, и детям приходилось переправляться через Волгу на лодке в село Сокольское, где была средняя школа. Зимой ходили по льду по вешкам, которыми была обозначена дорога, а в период ледохода все ученики жили в Сокольском на квартирах или у родственников.

У отца были способности к рисованию. У него был очень красивый, каллиграфический, почерк.

В хозяйстве дяди Кости было много животных: коровы, овцы, козы, птица. Кроме того он был бригадиром артели, которая состояла из желающих добровольно рыбачить вместе. Он был большой специалист по изготовлению лодок, снастей, в совершенстве знал места лова. Ловили только стерлядь и тут же продавали в рестораны пароходов, которые ходили по Волге, а также в города на берегу.

Члены таких рыболовецких артелей (а их было много, и у каждой артели был свой участок протяжённостью по руслу Волги 40-50 км) питались в основном рыбой – варили уху. Меняли рыбу на хлеб, картошку, лук. Спали в своих лодках под пологом. Подростку работать наравне со взрослыми было очень тяжело. Мой отец узнал это на собственном опыте.

После окончания реального училища (оно приравнивалось к десятилетке) мой отец поехал поступать в Московский архитектурный институт, но не прошёл по конкурсу. В 1937 году в городе Иваново поступил на исторический факультет педагогического института, где и встретился с моей матерью. Они поженились, и в 1939 году родился мой старший брат Владислав. После института их направили по распределению в небольшой городок Меленки Ивановской области. У них жила моя бабушка Екатерина Ивановна и занималась ребёнком.

В феврале 1940 года моего отца прямо с уроков забрали в армию, без вещей и прощания с семьёй. Ехали в вагонах теплушках до города Львова, а затем в приграничное село Коробчив (это в Северной Буковине). Служить попал в 26-й корпус 12-й армии, в тяжёлый артиллерийский полк. На вооружении были гаубицы 122 и 152 мм, транспортировка на тракторах «Ворошиловец». Службу проходил во взводе фоторазведки. Хорошо освоил фотодело, умел ретушировать негативы (пригодилось детское увлечение рисованием). Фотооборудование позволяло делать фотоснимки размерами до одного метра, которые затем соединялись в панораму. Она использовалась для определения целей, ориентиров для стрельбы и т. д.

В марте 1941 года передислоцировались в село Черновицы, находящееся в тридцати километрах от границы. 21 июня 1941 года всем выдали противогазы и пластмассовые пеналы для записи своих данных. А 22 июня на рассвете началась бомбёжка железнодорожного узла и территории полка. Средств противовоздушной обороны в полку не было. Командир полка полковник Коробченко не имел связи и не знал, куда двигаться, что, где и как. Полк отступал по мосту через реку Прут под бомбёжкой.

Отец был в курсе всех событий. Он нашёл в кустах автомат ППШ с двумя полными дисками. В части такого оружия не было, и полковник приказал отцу быть при нём в качестве охраны. Свою задачу по прикрытию отступающих частей они выполняли до тех пор, пока все их орудия не были уничтожены авиацией противника. За это время остатки полка форсировали реку Днестр и проехали через город Каменец-Подольский в сторону Винницы. Когда после очередной бомбардировки были разбиты последние машины, отец остался с сержантом Ивановым, сверхсрочником. У них произошла первая скоротечная схватка с немецкими солдатами. Отбились гранатами и с помощью автомата. Отец получил лёгкое ранение кисти левой руки.

Ситуация сложилась так, что кругом оказались немецкие автоматчики, которые прочёсывали этот участок леса. Иванов, опытный солдат, воевавший с финнами, изготовил дыхательные трубки из камыша, и они спрятались в воде небольшого пруда, поросшего камышом, и дышали через эти трубки. Они слышали стрельбу и крики и просидели в воде больше суток, пока всё не стихло. Рано утром, по темноте, пробрались через лес и с пригорка, когда рассвело, увидели большую поляну с солдатами Красной армии в окружении колючей проволоки и немецких солдат. Таким образом, благодаря своей солдатской смекалке, они избежали плена.

Уходя от опасного места на восток, случайно нашли генеральский мундир вместе с сапогами и полевой сумкой. Мундир Иванову пришёлся по росту, и он взял его с собой.

Недалеко от села Высокое увидели шоссе, по которому двигались немецкие колонны, беженцы. Среди беженцев было много молодых людей, переодетых во что попало. Немцы на них не обращали внимания. Переодевшись в следующем селе и спрятав оружие в мешки, пошли как все, в общей массе, и прошли почти до города Черкассы. В дороге они узнали, что на мосту через Днепр немцы беженцев сортируют и всех мужчин призывного возраста отправляют в лагерь. Не доходя до моста, они и ещё несколько человек свернули с дороги и пошли лесом по берегу Днепра. В сосновом бору наткнулись на брошенный дом отдыха, где уже было много солдат и ни одного офицера. Все были переодеты в рядовых или в гражданскую одежду.

Через несколько дней стали выбирать командиров, но никто не мог подтвердить своё звание ни формой, ни документами. Тогда товарищ отца, сержант Иванов Иван Андреевич, 1913 года рождения, из Куйбышевской области, надел генеральскую форму, а отца представил как адъютанта. С этого момента ему стали беспрекословно подчиняться.

Составили списки взводов, рот, назначили командиров. В итоге бóльшая часть ушла на восток, переправившись через Днепр на плотах. Несколько десятков солдат остались, решив организовать партизанский отряд, создать базу в глубине леса и бороться с фашистами на месте. Командиром стал Иванов И. А., а комиссаром избрали отца – Смирнова В. Е. Отряд решили назвать «Грозный».

В это трудное, тяжёлое время для нашей страны люди без приказов, по собственному желанию объединялись для борьбы с врагом. Намного позже, после войны, отец рассказывал о годах, проведённых в тылу врага. Это были трудные, тяжёлые годы. Много людей, товарищей погибло. Кое-что отец описал в своих воспоминаниях, но это очень малая часть. Иногда он рассказывал отдельные эпизоды моему сыну, когда они вдвоём гуляли по лесу. Остановлюсь на последнем эпизоде его боевой жизни.

В мае 1944 года Красной армией была освобождена территория, на которой действовала их диверсионная группа, и в следующем месяце им предстояла очередная, уже четвёртая, заброска в тыл врага на территорию Румынии. Это была группа опытных партизан в составе командира Иванова И., комиссара Смирнова В., начальника разведки, радиста, переводчика, знающего молдавский, румынский, немецкий языки, и другие специалисты – всего 15 человек. На самолёте «Дуглас» группа вылетела в Румынию, в район Восточных Карпат. Задача отряда – организация подрывной, диверсионной, разведывательной работы.

В районе высадки был сильный дождь и порывистый ветер. Отец приземлился на окраине города. Парашют запутался в проводах. Убрать парашют с проводов не удалось. Он служил наглядной уликой выброски десанта. До рассвета оставалось мало времени. Надо было быстро уходить.

Уходя от города на запад, отец встретил своего адъютанта Соловьёва Григория. Он был уже со свёрнутым парашютом. Идя дальше, они нашли переводчицу, собиравшую парашют. Втроём быстро направились в сторону гор. Они прекрасно понимали, что утром, обнаружив парашют, фашисты приложат все усилия для поимки парашютистов. Погода для высадки была плохая, низкая облачность, лил сильный дождь. И это помогло им скрыться от преследователей.

С наступлением рассвета они оказались в длинном узком овраге, по дну которого бурно текла вода. На склоне оврага увидели глубокую яму, а под ней небольшую нишу, которую поток как бы маскировал своим течением. Видимо, тут брали глину. Забились в эту нишу, прикрылись ветками и глиной с боков и сверху и таким образом замаскировались. Дождь лил как из ведра. Отец видел немецкие сапоги сквозь щели маскировки, слышал их переговоры, когда они проверяли глубокую яму. Переводчица потом рассказала, что они говорили про эту яму, и туда спускалось двое немцев, чтобы проверить, и один из них снизу, отвечая на вопрос сверху, сказал, что там никого нет. Сидели они в своей нише целый день, в сумерках еле выбрались из неё. Тело затекло от долгого нахождения в скрюченном состоянии, всё было в жидкой глине. Долго приходили в себя от этого стресса, так как были на волосок от смерти.

Несколько дней и ночей они втроём двигались на запад и наконец увидели горы. Поднялись на одну из них и увидели узкоколейную железную дорогу, проходившую по расщелине. Продвигаясь вдоль неё по верху расщелины, вышли на каменоломни. Увидели бараки, окружённые колючей проволокой и вышку для охраны. Мой отец и Соловьёв спустились к деревянному настилу – узкой дороге, на которой они увидели человека с тачкой и захватили его. Это был военнопленный, русский. Отцу пришлось распороть воротник и предъявить удостоверение, напечатанное на шёлке, где указывалось, что он является представителем 3-го Украинского фронта, с подписью и печатью начальника СМЕРШа (это удостоверение сохранилось до настоящего времени). Только после этого пленный поверил, что они заброшены в немецкий тыл Красной армией. Он рассказал, что их 80 человек, добывают ценные породы камня. Работы осталось на два-три дня, и что будет с ними дальше, они не знают. В охране пять человек. Быстро договорились, как действовать. Мы снимаем часового на вышке, они нападают на охрану. Отец отдал ему свои часы, назначили время. Всё прошло по плану. Военнопленные радовались как дети. Своих спасителей качали, обнимали, целовали. Они уже знали, что их через день уничтожат.

Через неделю группа отца встретила других десантников, у которых была связь со штабом партизанского движения, находившимся уже в Тирасполе. Вместе спустились с гор и передали бывших военнопленных первой встречной воинской части наступавшей Советской армии. После этого группа отца добралась до штаба партизанского движения, где им сообщили, что штаб должен быть расформирован в сентябре 1944 года. Здесь они встретились ещё с тремя выжившими из их группы, в их числе с командиром Ивановым. Отцу и Иванову начальник штаба Асмолов предложил заброску в Югославию для организации партизанского движения и оказания помощи югославам. Но по состоянию здоровья их комиссовали и отправили по домам. Они оба были больны болезнью Боткина.

Отец приехал к моей матери в конце сентября 1944 года в город Тейково Ивановской области, где она жила со своей матерью в её доме. Радости и счастью не было предела, так как в течение трёх с лишним лет от отца не было никаких известий. Будучи в штате СМЕРШа Юго-западного фронта, затем 3-го Украинского, он не один раз оказывался на освобождённой территории, но всё время был на особых условиях и писать ему было запрещено.

После призыва отца в армию в январе 1940 года моя мать переехала в село Сахтыши и до 15 августа 1943 года работала учителем истории. Потом переехала к своей матери в г. Тейково и работала пропагандистом в Тейковском райкоме партии, а затем, с 1944 года, – заведующей партийным кабинетом, и так до февраля 1949 года. Во время войны было очень тяжело – всё шло для фронта. Одной с ребёнком, чтобы прокормиться, приходилось много работать, сажать огород – капусту, картошку, огурцы. Картошки собирала до тридцати мешков, жили за счёт этого от урожая до урожая.

Отец, вернувшись в сентябре 1944 года с фронта в г. Тейково, прибыл в райвоенкомат на учёт. Ещё шла война. Получил направление на работу в 1-е Тейковское торфопредприятие на должность начальника отдела кадров и специальной части. Ездить на работу приходилось на открытых платформах узкоколейки. Зимой из-за снежных заносов часто приходилось ходить пешком, в непогоду ночевать в кабинете. Торф был необходим для Ивановской ГРЭС1 и хлопчатобумажного комбината. В зимнее время торф добывали с помощью взрывчатки.

На сезонную работу требовалось много рабочих. Отцу приходилось вербовать много людей из соседних областей с помощью специальных уполномоченных. Людей привлекали хорошей зарплатой, а в основном – мануфактурой (тканями), так как её в продаже практически не было.

В июле 1945 года родился я. Меня назвали в честь брата моего отца Валерия Ефимовича, погибшего 24 апреля 1945 года в Кёнигсберге. Когда я проходил службу в Советской армии в городе Советске (немецкое название – Тильзит), в одну из командировок в г. Калининград мне удалось быть на месте обелиска в честь погибших при взятии Кёнигсберга. Там есть и имя моего дяди – Смирнова В. Е.

II

В 1946 году отец вступил в партию, и в тот же год поступил на курсы в прокуратуру СССР. Учёба проходила в Ленинградском университете. Условия позволяли сдавать любые предметы экстерном, то есть за счёт самостоятельной подготовки. Платили хорошую стипендию – 1200 рублей, а также выдавали карточки «Литер А» действующего офицерского состава. По окончании курсов ему предложили ехать в Амурскую флотилию заместителем прокурора, но поскольку семья его находилась в Ивановской области, в итоге он получил назначение в Ивановскую область, в посёлок Комсомольский, районным прокурором. На нём была форма юриста 1-го класса – погоны капитана. К своей работе приступил в сентябре 1948 года.

В марте 1949 года семья получила квартиру в четырёхэтажном доме на первом этаже, три комнаты. К этому времени, с января 1947 года, были отменены карточки и установлены государственные цены на продукты и промтовары по всей стране. К слову (по рассказу моей матери), когда мне было около двух лет и мы жили в Тейкове, старший, восьмилетний, брат Владислав брал меня на руки и выходил на лавочку около калитки. Утром и вечером мимо нашего дома проходили пленные немцы. Они ходили строем на торфоразработки под командой своих фельдфебелей (офицеров к работе не привлекали). За конфетку или шоколадку брат давал им подержать меня на руках. Я светловолосый и голубоглазый, и им это очень нравилось.

К периоду жизни в Комсомольском относятся события, которые сохранились в моей памяти. Мне шёл уже пятый год. Перед Новым годом мы с отцом ходили в лес за ёлкой. На меня одевали тёплое пальто, валенки, шапку, повязывали шарф, надевали тёплые рукавицы. Отец брал топор, сажал меня на санки, и мы ехали в лес, который был совсем рядом и кругом. Мы выбирали ёлку, обтаптывали её (таким образом помечали) и ехали дальше выбирать лучшую. Помеченную ёлку уже никто не трогал. Наконец, выбрав ёлку, которая нам больше всего понравилась, рубили её и клали на санки, а я ехал домой у отца на плечах.

Помню свою няню, молодую девушку из деревни. Она жила у нас постоянно, так как мать и отец работали, а брат ходил в школу. Возникает вопрос: почему понадобилась няня? Мама рассказывала, что ещё в Тейкове меня определили в садик (а до этого я всё время был со своей бабушкой). Мне было около четырёх лет. Нашу группу повели на прогулку. Рядом была железная дорога, за дорогой – поляна, которая тянулась вдоль железной дороги. Было тепло, было много полевых цветов, над которыми летали бабочки. На поляне, где мы проходили, на верёвке пасся бычок. Так получилось, что воспитатели провели всю группу мимо бычка, а я где-то в это время присел в траве, и меня не заметили. Когда же попытался пройти мимо бычка, он замычал, нагнул голову и пошёл на меня. Я испугался и прибежал назад в садик. Меня никто не заметил. В фойе забрался под круглый стол, с которого свисала скатерть до пола, и уснул. Мама потом рассказывала, как меня долго искали, плакали, кричали друг на друга до тех пор, пока я не вылез из-под стола. С этого момента при слове «садик» у меня начиналась истерика, и родители были вынуждены нанимать мне няньку.

В холодные зимние ночи в городок ночью забегали волки. Слышал, как мать с отцом говорили, что собирают охотников на облавы. Я раза два ходил смотреть на убитых волков, которые лежали около подъездов. Они казались очень большими, оскаленные морды с прикушенными языками.

Напротив окон нашей квартиры каждую зиму заливали каток, строили деревянную горку и заливали её водой. На ней вся окрестная ребятня целыми днями веселилась. Я уже катался на коньках, прикрученных на валенки сыромятными ремешками с применением специальной палочки (шпульки, то есть катушки для намотки ниток, с ткацкого станка). Один раз докатался до того, что получил растяжение паховых сухожилий и несколько дней не мог ходить. Сидел на столе напротив окна и смотрел, как катаются другие. У моего брата были очень хорошие коньки, норвежские, беговые. Он часто ходил со своими сверстниками на большой каток. Однажды вечером пришёл домой без них: их у него срезали. Повалили на снег, бритвой по ремешкам, и убежали. Такие коньки на рынке стоили дорого. Фактически это ограбление.

Однажды зимой я заболел скарлатиной. Из дома меня увезли в больницу на телеге скорой помощи (машин скорой помощи не было). Мама говорила, что я долго и тяжело болел. Обошлось без осложнений. Домой попал, когда снега уже не было. Привезли на машине-фургоне с крестом.

Мама в это время работала директором Миловской семилетней школы. Село Миловское примыкало к посёлку Комсомольский. В 1950 году у меня появилась младшая сестра. Её назвали Катериной в честь моей бабушки.

Вскоре после рождения дочери отца вызвали в прокуратуру города Иваново и по распоряжению прокуратуры РСФСР рекомендовали направить на усиление органов прокуратуры в Краснодарский край. В прокуратуре Краснодара он получил назначение прокурором в Темиргоевский район. По приказу от 5 января 1951 года принял дела у предыдущего прокурора этого района Кукушкина, не имевшего никакого образования. Прокуратура располагалась в обычном жилом доме. В штате была пара лошадей с ездовым и набором положенных средств передвижения.

В станицу Темиргоевскую мы приехали в августе 1951 года. Дорога не запомнилась. Отцу выделили жильё – дом, крытый соломой, в котором было несколько комнат, большая веранда, большая русская печь и малая плита на две конфорки с духовкой. Во дворе большой погреб, огромный участок земли и на нём очень большое дерево тутовник (шелковица). Участок и дом были на углу пересечения двух улиц. Одна улица переходила в спуск с высокого берега на паромную переправу через реку Лаба. Паром передвигался по тросу за счёт течения реки при помощи широкого руля и специальных деревянных захватов. Часто пассажиры своими руками с помощью этих захватов сами двигали паром. Переправа была платная. Около парома была переправа на лодках. На противоположном берегу находился адыгейский аул Хакуринохабль. Переправа работала постоянно, круглосуточно.

Мама часто брала меня на рынок. Он находился в центре станицы и представлял собой обширную площадь, на которой было несколько деревянных столов. Рано утром на телегах к нему съезжались продавцы и собирались покупатели. Торговали частники и колхозы. Многие были с тачками и велосипедами. Рынок расходился и разъезжался к девяти часам утра. Мама покупала на рынке в основном масло, рыбу, молочные продукты. Лепёшки сливочного масла подавали завёрнутыми в лопухи. Не было никаких газет или бумаги. Широко использовалась дерюга – плетёный материал из болотной осоки. На рынке было очень много уток, кур, гусей, была свинина и т. д.

Родители сами всегда держали кур и уток по нескольку десятков. Утки, например, сами ходили по спуску к реке, а к вечеру сами возвращались домой, и никогда ничего не пропадало. Участок при доме был очень обширный, сажали много овощей, в том числе и на корм. Наши куры всегда имели метки, потому что соседи тоже держали кур, а поскольку это бестолковая птица, на ночь они часто забегали в соседний сарай. У меня была обязанность к концу дня ходить по зарослям огорода и собирать яйца, снесённые курами за день. Их было немало, несмотря на то что мама каждое утро кур щупала и возвращала тех, у которых яйца были на подходе (кур выпускали через специальный лаз).

Напротив нашего дома, через дорогу, находилось кирпичное здание с госучреждениями. На этой же улице стоял длинный сарай, расположенный вдоль улицы, крытый дранкой, за которым находился тир – глубокая длинная яма. Каждый выходной день на площадке перед тиром собирались местные ополченцы. В этом сарае хранилось оружие, а на чердаке – боеприпасы. Но об этом мы узнали потом. Собиралось человек двадцать мужчин. Они брали винтовки, автоматы и пулемёты и, постояв на площади в строю, приступали к стрельбам из всех видов оружия. Потом собирали гильзы, чистили оружие, всё убирали и через два-три часа расходились по домам. Пацаны, в том числе и я, всегда наблюдали с интересом.

Наша компания мальчишек из окрестных домов, человек 10-12 в возрасте от восьми до пятнадцати лет, вместе играли, ходили на Лабу и Чамлык (приток Лабы) купаться и ловить рыбу. Играли в мяч, чехарду, чижика. И вот однажды решили забраться в сарай. Вдоль дороги густо росли высокие деревья, толстые ветки нависали над его крышей. Разобрать крышу из гнилой дранки – не проблема. Когда попали на чердак, увидели много ящиков из оцинкованного железа, коробок. Были разные диски, ленты, и всё с патронами. Внизу оружие оказалось в железных ящиках под замком.

Нас было человек пять. Набрали разных патронов в карманы и за пазуху. Некоторые взяли диски от ППШ и Дегтярёва, винтовочные обоймы. Мальчишки, имея патроны, могли выменять их на многие нужные вещи. Я, например, на кучу патронов выменял хорошую берданку (малокалиберную винтовку старого образца). Правда, патронов к ней не было. Прятал её на огороде в картошке. Между собой мы играли на патроны в чёт-нечёт.

Так продолжалось довольно долго, пока у одного пацана бабушка не нашла в кармане патроны и не высыпала их в печь. В результате чуть не загорелся дом, повредило печь, бабушка долго заикалась. Началось разбирательство, допросы родителей и детей, всё вышло наружу. Отец заставил меня отдать все патроны, а мне приказал ни в чём не сознаваться. Многих родителей оштрафовали, ополченцы больше не собирались, оружие и боеприпасы убрали. Берданку я не отдал (она мне очень нравилась), но её у меня украли из тайника.

Река Лаба очень коварна. Правый берег у неё высокий, левый очень низкий, пойма широкая. Она часто меняла русло, и паром иногда сносило, обычно весной (рвался канат). Паром состоял из двух плоскодонных лодок, покрытых общим настилом. На него можно было загрузить две пароконные телеги и много пассажиров с поклажей. Автомобилей не переправляли. Переправа на лодках действовала всегда. Это плоскодонка и лодочник с длинным деревянным шестом, конец которого окован железом. Особенно интенсивно она работала, когда сносило паром, или весной в половодье, когда паром не перекрывал ширину реки. Мне приходилось видеть, как по реке плыли чемоданы, вещи и люди, когда перегруженная лодка переворачивалась. Тогда до ближайшего моста было больше сорока километров.