Балаган последних шансов

Глава 1. Посёлок, где забыли, как светит солнце

Посёлок Ржавец не был нанесён ни на одну карту. Он не был слишком мал, чтобы его заметили. Он был слишком неправильный, чтобы его признать. Ни один спутник, ни один геодезист, ни один путешественник с бумажным атласом в руках так и не смогли зафиксировать его существование. Карты его боялись, как боятся теней, шевелящихся в углах комнаты, когда свет мерцает перед коротким замыканием. Казалось, что, если поставить точку на бумаге, чернила потемнеют, бумага скрутится в трубочку и исчезнет в пепле. Ржавец не существовал официально. Он существовал иначе – как пятно на сознании, как воспоминание, которого никогда не было.

Посёлок стоял между двумя горами, зажатыми в тисках древнего времени. Когда-то эти горы были богами – огромными, живыми, покрытыми мхом, словно шкурами спящих зверей, окутанными легендами на давно забытом языке. Их имена растворились в камне, в дожде, в голосах, звучавших из трещин. Теперь остались только камни с трещинами, растрескавшиеся, как старые кости, из которых торчали ржавые трубы, остатки внутренностей мёртвого зверя, застрявшего между мирами. Трубы никуда не вели или вели во все стороны сразу. Из них капала черная, маслянистая вода с запахом железа и машинного масла. Кап-кап-кап – звук отдавался в черепе, как удар по пустой консервной банке, звеня в ушах ещё долго после того, как тишина снова сгущалась вокруг.

Здесь не было метро, не было театров с красными коврами и аплодисментами. Был только дом культуры, построенный в 1963 году, когда верили, что культура может спасти. С 1987 года культуры там не осталось. За запылённой сценой, где когда-то пионеры пели и танцевали, стоял старый рояль с отломанными клавишами: половина исчезла, половина растворилась.

Если в полночь постучать по крышке три раза – не два, не четыре, а три – он начинал играть мелодию «Время вперед» в миноре, медленно, тягуче, будто каждый звук выдавливался изнутри. Внутри не было ни механизма, ни струн, ни души. Или, возможно, душа была там – чья-то, давно потерянная, запертая в дереве и лаке, играющая вечно, потому что забыла, как остановиться.

Был и кинотеатр «Рассвет». Название стало насмешкой, рассвет кино в посёлке так и не наступил. Экран заколотили досками, потому что он стал слишком ярким. Говорят, однажды, в 1993 году, во время просмотра фильма «Свет в конце тоннеля», свет на экране стал настоящим – холодным и жадным. Трое зрителей подошли к экрану и исчезли. Остались только очки, носки и один голос, повторявший из пустого зала: «Я вижу маму… я вижу маму…».

С тех пор «Рассвет» закрыли. Доски со временем потемнели, впитав всё, что не успели увидеть глаза. А ночью, если приложить ухо к дереву, можно услышать чей-то смех или плач.

На центральной площади стоял памятник Ленину, постепенно проваливавшийся в землю. Его ботинки давно скрылись под асфальтом, пальто наполовину погрузилось, портфель исчез под землёй. Он смотрел вдаль на ржавый забор и пустую детскую площадку, где качели двигались сами, даже без ветра. Местные считали, что земля не хочет его держать, другие думали, что он проверяет, что скрыто под асфальтом. Третьи верили, что однажды он встанет, обросший корнями и мхом, с глазами, проросшими травой, и скажет одно слово. Никто не знал какое, но все боялись, что это будет «хватит».

В посёлке жили взрослые, забывшие, как быть детьми, и дети, вынужденные быть взрослыми. Люди ходили на работу, где ничего не делали, сидели за столами с пустыми чашками и смотрели в стены, будто те должны были заговорить. Пили чай с вареньем, которое больше не пахло ягодами, а пахло пылью, старыми батарейками и воспоминаниями. Смотрели телевизор, в котором шел один и тот же фильм про войну, хотя война давно закончилась.

Каждый вечер в 23:18 по экрану пробегала трещина, как молния в стекле. На долю секунды появлялось лицо солдата без глаз – только впадины, чёрные и глубокие. Он шептал: «Они идут. Они уже здесь», а потом исчезал. Никто не переключал канал, потому что, если это сделать, на экране появлялся ты сам, мёртвый.

В посёлке жил Емельян Тимофеев. Ему было двенадцать лет. Ростом он был невысокий, с обычным для подростка этого возраста весом. Он не болел, не кашлял, не хромал, просто оставался невидимым, однако, отражался в зеркалах, отбрасывал тень в полдень, оставлял следы на снегу.

Когда он шёл по улице, люди сначала смотрели сквозь него, потом поверх него, а чаще – не смотрели вовсе. Продавец в ларьке брал деньги, не замечая его. Учительница называла его «тот мальчик у окна», а он сидел в третьем ряду. Однажды он крикнул во дворе: «Я здесь!» Эхо ответило: «Здесь… здесь… здесь…», но никто не обернулся, даже собака, лаявшая на ветер, замолчала.

Родители Емельяна, Татьяна и Матвей, разводились уже третий год тихо. Они просто становились чуть дальше друг от друга, словно две линии на бумаге, когда-то пересекавшиеся, теперь уходили в разные стороны. Татьяна готовила ужин, ставила тарелку на стол и забывала, зачем это сделала. Матвей читал старую газету, которую купил в 1998 году, и каждый вечер находил в ней новые истории: о падении метеорита в Ржавеце, об исчезновении почтальона, о ребёнке, разговаривающем с тенями. Газета пахла плесенью и страхом, а слова менялись сами.

Снизу жила Марфа, которая давно забыла свою фамилию. У неё было три кролика-альбиноса: Белый, Белее и Самый Белый. Их глаза светились в темноте, а по ночам они вставали на задние лапы, смотрели в окно и пели на неизвестном языке. Кто слышал – просыпался в 3:33 и забывал предыдущий день.

Отец Емельяна коллекционировал миниатюрные скелеты из «Икеи», привезённые кем-то, кто больше не возвращался. Они были частью набора «Смерть в интерьере». Любимого скелета он назвал Аркадий и ставил напротив себя за столом. Сквозь пустые глазницы скелета что-то блестело, будто кто-то моргал внутри.

Емельян пытался сесть рядом однажды, но отец сказал:

–Нет, Аркадий не любит компанию.

Тогда мальчик положил бутерброд на подоконник и ушёл. Каждый вечер в 20:07 он стоял за дверью столовой и смотрел, как отец разговаривает с Аркадием.

– Ты от меня не просишь зарабатывать деньги, тебе не нужно покупать ботинки и форму, потому что ты из них вырос. Ты просто есть, спасибо.

Сквозь щель мальчик видел, как скелет кивает, а папа впервые за три года улыбается. И скелет шептал тихо:

–Спасибо, что ты есть.

Емельян закрывал глаза и думал: «А я? А я кто? Я тоже существую? Или я – только то, что осталось, когда все перестали смотреть?»

Никто не отвечал, даже тень рядом. Она просто стояла и молчала.

Глава 2. Афиша на куске парты

Шёл дождь. Он был тихим, мерзким, а не тем ливнем, что хлещет по стёклам, рвёт зонты и заставляет людей бежать, прикрывая головы сумками. В нём чувствовался шёпот за спиной, когда ты уверен, что в комнате один, но всё равно ощущаешь прикосновение чужих губ к шее. Зонты оставались сложенными, потому что «ещё не время», а волосы мокли, вода стекала за воротник холодными пальцами под кожу, оставляя мурашки, похожие на следы касаний чего-то невидимого.

Капли падали не вертикально, а под странным углом, как будто их тянуло не небо, а что-то под землёй. Они звучали не плюх и не кап, а словно кто-то шептал сквозь зубы: «Ты уже опоздал».

Улицы Ржавеца превратились в зеркала, но это были не обычные отражения. Они не показывали небо, не повторяли прохожих, не ловили свет фонарей. Они отражали другое. В лужах под фонарём мелькали лица, которых не было на улице. Женщина с закрытыми глазами и открытым ртом кричала как в немом фильме.

Одна лужа показывала Емельяна с чужими глазами, чёрными, как бусины, без белков и зрачков. В другой была не фигура человека, а силуэт с длинными руками до земли и головой, похожей на старый радиоприёмник с большой антенной.

Емельян не смотрел. Он знал, что, если посмотреть, отражение ответит взглядом, а потом может вылезти наружу. Мокрое, тихое, вместо него.

Он шёл в школу по привычной тропинке. Ноги помнили дорогу, даже когда сознание пыталось убедить, что всё это сон, что он ещё в кровати под одеялом, пахнущим лавандой.

Он прошёл мимо дома культуры с окнами, заклеенными газетами. На одной из них кто-то написал кровью или красной краской, уже засохшей, но пахнущей железом: «Они смотрят сзади». Буквы были неровные, будто писал человек, дрожавший от холода или страха, или тот, кто видел слишком много.

Дверь скрипнула без прикосновения, словно внутри кто-то провёл по ней ногтем. Изнутри донёсся звук рояля – «Время вперёд» – но сегодня мелодия шла медленно, каждый аккорд умирал, задыхался перед тем, как раствориться в тишине.

Он прошёл мимо кинотеатра «Рассвет». Доски на экране потемнели, дерево начало гнить, пропитываться чуждым веществом. Надпись на фасаде выцвела, но прищурившись, можно было прочитать другое слово – «Расплёт». Здание будто переименовалось, когда никто не смотрел, вспомнило своё истинное имя. У двери лежали старые билеты, пропитанные водой, превратившиеся в кашу. Цифры не соответствовали календарю: 32 февраля, вчера, никогда. На верхнем было одно слово: «Твой». Оно дрожало, ожидая, чтобы кто-то его взял.

Вдруг Емельян заметил афишу, приколотую к двери гвоздём, который казался вырастающим прямо из дерева, как кость, покрытая ржавчиной. Афиша была сделана из школьной парты с торчащими щепками, следами зубил и царапинами от перьев, въевшимися в дерево за десятилетия детских слёз, мечтаний и забытых уроков.

На поверхности кто-то провёл углём, оставив толстые дрожащие буквы, будто писал человек, трясущийся от ужаса или восторга: «Балаган последних шансов! Билет – одно воспоминание. Приз – то, чего вы боитесь больше всего. Шутка. Или нет».

Буквы были угольно-чёрные и дышали. Если смотреть слишком долго, казалось, что внутри них что-то живёт, каждая чёрная линия имела пульс. Слово «воспоминание» сжималось и разжималось, будто просило забыть его, слово «боитесь» потемнело, когда Емельян на него посмотрел, как губка впитало его страх. Оно стало тяжёлым.

Внизу подпись: «Товарищ Пепел». Имя было написано золой, как будто кто-то сгрёб остатки костра, где сгорело что-то живое, и провёл ими по дереву. Подпись шевелилась, мелкие частицы улетали в дождь, на их месте появлялись новые. Имя обновлялось, словно «Товарищ Пепел» продолжал писать себя, сгорая заново, каждая буква была пеплом нового куска души.

Под афишей лежал камень неправильной формы, с прожилками, похожими на вены, пульсирующими под серой корой. Емельян остановился. Дождь стекал по лицу, но он не чувствовал холода, он чувствовал зов, будто внутри что-то произошло, дверь, о которой он не знал, слегка приоткрылась.

Он поднял камень. Тот был тёплым, словно внутри что-то жило или горело, словно камень был сердцем. На нём была гравировка, сделанная чем-то острым, не ножом и не пилой. Буквы глубокие и неровные, каждая впадина пульсировала, как рана: «Если ты это видишь – значит, тебя уже нет. Но ты ещё можешь стать».

Емельян прочитал, перечитал. Смысл менялся. В первый раз он подумал: «Меня уже нет?» и посмотрел на руки, ноги, отражение в луже, но там было пусто. Во второй раз: «Значит, я призрак?» – вспомнил слова матери: «Ты такой тихий, что я забываю, что ты дома». В третий раз: «Что значит «стать»?» – почувствовал, как внутри шевелится что-то, будто он кокон, и внутри растёт нечто.

Он посмотрел на руки. Они были мокрыми, настоящими, но ладонь на стекле кинотеатра не оставила отпечатка, только вода стекала вниз, как слёзы.

Он понял, что нужно идти туда, где можно кем-то стать, где воспоминания – билет, а страх – приз, где его ждёт товарищ Пепел. Он сунул камень в карман и пошёл в сторону выезда из посёлка, туда, где улицы заканчивались, асфальт переходил в ржавую пыль, земля съедала цивилизацию. Там дождь затихал, тишина была живой, дышала, слушала. За поворотом между двумя обвалившимися заборами мерцал слабый жёлтый свет, дрожащий, как глаз, открывающийся после долгого сна, после смерти, после забвения.

Балаган ждал. Афиша звала. Мальчик шёл туда, чтобы стать кем-то, кто существует, перестать быть невидимым, и чтобы посёлок наконец увидел его.

Глава 3. Станция «Никогда»

Балаган расположился на заброшенной железнодорожной станции, которой даже на карте не было. Станция называлась «Никогда». Название было вырезано кривыми буквами на облупившемся деревянном щите, прибитом к столбу, давно накренившемуся, будто хотел он уйти, но земля не отпускала.

Рельсы уходили в густой серо-лиловый туман, неподвижный и нереальный, словно за ним не было ничего. Никто не помнил, откуда они начинались и куда вели. Говорили, что по этим рельсам ходил поезд, перевозивший души тех, кто умер, но об этом не знал – их забыли внести в список умерших. Они продолжали ходить на работу, пить чай, смотреть телевизор, не замечая, что тела их пусты, а души уже давно стояли на платформе, где никто не прощается.

Платформа была вымощена молочными зубами – теми, что кладут под подушку, чтобы обменять на монетку.

На входе стояла касса. Это была не деревянная будка с окошком и решёткой, а живой рот, встроенный в стену из красного кирпича. Он дышал медленно, губы были сухими и потрескавшимися, с застывшими кровавыми корками по краям. Внутри стояла густая темнота, похожая на смолу, в которой можно утонуть, если заглянуть слишком глубоко. И в этой темноте сидел товарищ Пепел.

Когда-то он был человеком. Теперь его лицо текло, как воск от свечи, но не вниз, а во все стороны: щёки стекали на шею, нос расползался, брови ползли к вискам. Глаза были колокольчиками, старыми, из школьного звонка, с трещинами по бокам, вросшими в кожу. Каждый раз, когда он смеялся, они звенели: динь-дон, динь-дон. Звук возвращался внутрь, как эхо, запертое в черепе.

– Вход – одно воспоминание, – прошипел он, голос звучал с треском, словно старое радио. – Самое тёплое. Самое настоящее. То, за что душа держится. Отдаёшь его – и получаешь возможность. Не счастья, не спасения. Возможность стать кем-то.

– А если у меня их нет? – спросил Емельян. Его голос дрожал, но не от страха, а от ощущения, что он уже говорил эти слова раньше.

– Тогда тебе сюда не надо, – ответил Товарищ Пепел. Колокольчики в глазах зазвенели, хотя он не смеялся. – Значит, ты живешь в ужасе, зачем тебе его усугублять?

Емельян закрыл глаза. Чтобы вспомнить, нужно было перестать видеть. Он вспомнил.

Ему было три года. Он катался на качелях, скрипящих, как старые кости, а мама толкала его, смеялась: «Лети, мой мальчик, лети!». Он хотел подняться высоко, к облакам, к свету, который не кончается. Качели зацепились за провода, и он упал головой о землю, твёрдую, как железо. Он не закричал. Просто лежал, смотрел в небо, и мир стал чёрным по краям.

И тут мамины руки подхватили его, прижали к себе так крепко, что он почувствовал её сердце. Емельян чувствовал запах ванили и лёгкого дыма, словно она только что вышла из кухни, где кипел чайник. Он заплакал – не от боли, а от облегчения, от того, что он существует, и кто-то это знает.

– Тише, Емельян, – сказала она. – Я здесь. Я тебя не отпущу.

Это было последнее воспоминание, где он ощущал, что существует, где его называли по имени, а боль была важна. Он отдал его с тихой решимостью, словно отдавал не воспоминание, а ключ от двери, за которой больше не хотел жить.

Колокольчики зазвенели: «динь-дон, динь-дон». Рот распахнулся резко, как рана, и раздался детский смех – сначала конец, потом середина, потом начало, вдох, тишина. Звук шёл назад во времени.

В этой тишине Емельян шагнул вперёд. Он вошёл в себя, туда, что скрывалось под слоями забвения, пылью равнодушия, тишиной последних девяти лет. Платформа исчезла, рельсы – тоже. Только голос товарища Пепла доносился из темноты:

– Добро пожаловать домой, Емельян. Ты опоздал, но пришёл.

Где-то в глубине балагана, за поворотом из тумана и пыли, зазвучала музыка. Она играла не из динамиков, а изнутри посёлка, словно сам Ржавец начал биться в такт, вспомнил, как зовут того, кого давно перестал видеть.

Глава 4. Мир, где всё испорчено правильно

Балаган был огромен. Казалось, он не просто стоял на заброшенной станции «Никогда», а растягивал пространство вокруг себя, как трещина в мире, через которую просачивалось что-то древнее и неумолимое. Он не помещался на платформе, не вписывался в законы физики, распирал границы, заставлял воздух дрожать, а тени – двигаться против света. Его очертания терялись в тумане, потому что был вездесущ, как сон, который невозможно закончить, как воспоминание, которое не принадлежит тебе, но всё равно живёт в голове.

Внутри не было ни шума, ни тишины. Звуки здесь не исчезали, а искажались, проходя сквозь слои старой плёнки, пропитанной чужими криками. Скрип колёс, плач, смех, звон посуды, падающей в бездну – всё сливалось в одно, но, если прислушаться, можно было различить каждое движение.

Первым, что увидел Емельян, было колесо обозрения. Оно возвышалось над всем, как костяной скелет гиганта, застывшего в вечном вздохе. Кабинки были прозрачными, трещины на стекле словно морщины, а внутри сидели куклы или люди, или то, что когда-то считало себя людьми. Они смотрели в никуда, с выражением спокойствия, но нити сожалений, не сказанных слов, не совершённых поступков тянулись прямо из их груди, натягивались, впивались в плоть, и они тихо плакали. Их слёзы падали на землю, не впитывались, собирались в чёрную густую жидкость, которую старуха в паутинном фартуке мешала в котле над костром из старых фотографий, тихо бормоча: «Суп сожаления. Очень питательный. Особенно для одиноких. Кому налить?» Никто не отвечал. Все знали: если попробуешь, начнёшь помнить то, что хотел забыть.

Карусели стояли одна за другой, каждая с собственной странной сущностью. Одна была из потемневшего чугуна, её лошади оставались неподвижными, но кружились, будто тела игнорировали остановку. Их спины трескались, из щелей торчали чёрные металлические перья, глаза были маленькими часами, показывающими разное время, и над ними висел аромат тёплой ржавчины, перемешанный с солью слёз.

Рядом стояла карусель, сделанная из дерева, но старого, гнилого, оно скрипело так, что казалось, будто доски шепчут свои воспоминания. Лошади на ней были нарисованы и вели себя как ожившие рисунки, с пустыми глазами, в которых отражались лица тех, кто уже умер. Их гривы трепетали, хотя ветра не было, и с каждой новой вращающейся петлёй казалось, что карусель сама выбирает, кого пугать сегодня. Шаги на платформе превращались в удары сердца, а воздух становился густым, почти видимым, как будто за каждым движением следили невидимые глаза.

Другая карусель была из металла, покрытого ржавчиной и старым лаком, на ней сидели животные, которых не существует в природе: козлы с человеческими лицами, совы с глазами, наполненными пеплом, коты с улыбками из чернильных пятен. Они поворачивались, словно наблюдали Емельяна, и казалось, что, если он долго будет смотреть, карусель откусит что-то внутри, оставив пустоту.

Ещё одна карусель была почти невидимой, словно сотканной из тумана. Её фигуры казались прозрачными, а когда кто-то пытался прикоснуться, они дрожали и теряли очертания, превращаясь в хрустальные осколки воздуха. Вокруг неё слышался тихий шёпот: слова, которые Емельян не мог понять, но сердце ощущало их как предостережение.

Каждая карусель имела свою память, свой шёпот, своё маленькое наказание. Они вращались не ради удовольствия, а ради захвата. Кто попадал на них – чувствовал, что балаган не отпустит никогда.

Емельян шёл дальше, к кривой пирамиде из старых дверей – аттракциону «Угадай свою смерть». За дверью оказался зал с высокими потолками, покрытый паутиной, в которой висели лица, замерзшие в крике. Люди смеялись, но у всех были аккуратные швы на губах, смех исходил из груди, встроенный, механический. В углу автомат выдавал пластиковые улыбки на палочке, усиливая громкость смеха, как будто качество улыбки зависело от батареек.

– Это и есть смерть? – спросил Емельян.

– Нет, – ответил тихий голос, эхом отражавшийся от всех стен. – Это – жизнь.

Из тени вышел карликовый клоун с кожей старого пергамента и волосами из птичьих перьев. Он крутил педали велосипеда без колёс, фонарик в его руке горел зелёным огнём.

– Я – аниматор страданий Пип, – сказал он. – Обучаю людей, как правильно быть несчастными. Без меня они ломаются или забывают, как быть собой. Я показываю им боль, учу носить её, кормить её, чтобы она не ушла.

– А ты счастлив? – спросил Емельян.

– О, я ужасно счастлив, – улыбнулся Пип одними глазами. – Я работаю, а счастье – это когда тебя используют по назначению. Вот смотри.

Он достал флакон с чёрной жидкостью, переливающейся как масло, но отражающей воспоминания.

– Это «Надежда». Люди платят за каплю, чтобы поверить, что есть шанс. Она действует пять минут. Потом – ничего.

– А если я не хочу ничего продавать? – спросил Емельян.

– Тогда ты интересен, – сказал Пип, и зелёный дым стал густым, как туман. – Таких мы отдаём товарищу Пеплу. Он переписывает их, делает из них то, кем они всегда должны были стать.

Велосипед продолжал крутиться. Фонарик погас, оставив только зелёный луч, висящий в воздухе. Емельян понимал: он пришёл сюда не убежать. Он пришёл, чтобы начать жизнь заново. И где-то в глубине Балагана, за тысячей дверей, швов, слёз, кто-то уже ждал его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.