МилЛЕниум. Повесть о настоящем. Том 3

Глава 1. Льдинки

Алёша, по-прежнему потерянный, ушёл в свой Склиф, а я набрал номер Наташи, она в это время уже на работе. Я не звонил несколько дней, я был в Н-ске неделю назад. Наташа ответила сразу. Приняла поздравления, поздравила и меня тоже с нашим с ней общим праздником, а потом сказала, помолчав несколько секунд, и чуть приглушив голос:

– Ты… Кирилл, ты не приезжай… не приезжай, как собирался…

– Что случилось? – мне стало не по себе от её странного голоса и холодных слов.

– Ничего. Всё вернулось на круги своя. Не волнуйся, тебе не надо уже жениться на мне.

У меня похолодело под сердцем:

– Наташа… что ты сделала? – спросил я, осипнув.

– Сделала. Так что живи как жил.

– Зачем ты так, Наташа?

– Пока, Кирилл, Алёше я позвоню ещё…

Вот так, захлопнула дверь перед моим носом… Я не обольщался. Не думал, что мы можем быть по-настоящему счастливы или близки с Наташей, мы никогда особенно не сближались, слишком разные по темпераменту, взглядам, устремлениям, предпочтениям в самых мелких вещах, нам с ней трудно было ужиться даже, когда нам было едва за двадцать, что уж говорить про теперешние годы…

Но ребёнок… Наташа… Всё же не выдержала возможного провинциального осуждения или вовсе не хотела его сразу? Или… Ах, Наташа… Как нехорошо стало на душе… как славно всё было несколько часов назад, когда мы втроём сидели за столом и угощались тортом, специально заказанным мной для сегодняшнего утра! Как счастлив я был видеть двух самых дорогих для меня на свете людей, моего сына и ЕЁ, Лёлю… быть с ними, радоваться тому, что им вновь хорошо со мной. Что всё прощено, но ничего не забыто, не отпущено, «все видят»… Ах, Наташа…

Что теперь будет с Алёшей и Лёлей, только бы он не натворил глупостей, не признался бы только! Кто это простит из женщин… тем более жена… Если она уйдёт опять… Что я стану делать, если они опять разойдутся?!..

Диагностические выскабливания я сделала безупречно, дай Бог, чтобы у этих женщин не оказалось каких-нибудь тяжёлых диагнозов вроде рака. Гистероскопию на новом эндоскопе тоже провела на «отлично», что называется, но это уже не в первый раз.

Следующая пациентка вошла как раз, когда из смотровой вышла даже акушерка. Мне показалась странно знакомой эта девушка, но только первые пару минут я не узнавала её, потом воспоминания встрепенулись в моей голове – это же та самая девушка, немного рыхлая красивая блондинка, что так нахально вешалась на Лёню когда-то возле Склифа.

Что она… на аборт пришла?..

– Фамилия ваша? – спросила я.

– Нарышкина, Ольга Викторовна. Я … это же вы… – вот чёрт, узнала меня… – вы жена Алексея… Моего Лёши!

– Вашего?! – я задохнулась от возмущения и от того как болезненно сжалась моя душа от этих слов: «моего Лёши»…

– Отпустите его! – вдруг вылупив большие белёсые глаза, запричитала девушка, называющая Лёню «мой Лёша». – Он из-за вас меня на аборт заставил идти! А я его люблю и он меня любит, он просто думает, вы узнаете и опять с его отцом станете… ну… крутить…

Меня затошнило, ударило будто в голову: «крутить».… Лёня рассказывает об ЭТОМ ей, этой девушке?! Это предполагает серьёзные отношения… Очень серьёзные, чтобы Лёня мог такое рассказать, то, чего даже друзьям не говорил…

– Вы такая красивая, вы, наверное, добрая, отпустите Лёшу, я ему сыночка рожу… Не заставляйте его… Ему так стыдно, он страдает из-за того, что вы и Кирилл Иваныч…

Боже мой… да замолчишь ты…

– Он хороший, он меня так любит. Он говорил, что у нас всё будет, только он вас не хотел… ну, обидеть… Отпустите Лёшу! Ему со мной будет лучше. С вами он стыдится, что вы с его отцом, не может вам сказать, а сам… он только об этом и думает, как вы унижали его… Не спит ночами…

Боже мой, сжалься, убей меня сейчас… жаль, что не убил раньше, пока я не слышал ещё всего этого…

Я постаралась начать говорить:

– Вы… Ольга Викторовна, вы идите. Аборт не надо делать, вообще… не волнуйтесь… Ребёнка Алексей всегда хотел, – я встала из-за стола. – Вы идите, на учёт встаньте по беременности, наблюдаться надо. И про аборты больше не говорите, малыш всё слышит…

– Елена Николаевна!.. – она хлопает большими ресницами.

– Идите…

– Вы добрая! Спасибо вам! – улыбается, зубы толстые…

Наконец-то её вынесло из кабинета, не успела я перевести дух, вообще вернуться к реальности, как вошла моя преподаватель:

– Что это женщина шарахнулась? Передумала аборт делать?

– Передумала, – сказала я. – И я, Анна Романовна, передумала… вернее и не думала… Я не буду делать этого. Никогда. Считаете это непрофессиональным, выгоняйте. Я могу и буду делать всё, но ЭТО я делать отказываюсь.

Анна Романовна прищурила чёрные глаза:

– Что это ещё?!

Я стою, думая о том, как бы мне поскорее вырваться отсюда, скорее, на воздух, я задыхаюсь… «Я Лёше сыночка рожу»… «Ему так стыдно»… «Отпустите Лёшу»… А Анна Романовна ещё спрашивает, почему я отказываюсь убивать детей, вот «Лёшиного», например…

– Хорошо подумала?

– Очень хорошо подумала, – я смело встретила её взгляд, подняв голову.

Она ещё несколько мгновений сверлила меня взглядом, но не злым, не раздражённым, а чуть ли не гордым и восхищённым?.. Анна Романовна, отпустите, на воздух, ради Бога…

– Насчёт «всё могу», ты не зарывайся, Легостаева, Елена Николаевна, – она нарочито отчётливо проговорила мои имя и отчество, – ты ещё только начинаешь превращаться во врача, только окукливаешься, а выйдет ли из кокона бабочка с прекрасными крыльями, мы ещё посмотрим… – в уголках глаз брызнуло что-то, как лучики улыбки. – Тэк-с… Иди сейчас домой. Подумай пару дней. Надумаешь работать, придёшь. Сейчас ничего не говори. Иди.

– Я…

– ИДИ! – почти рыкнула Анна Романовна, длиннорукая, похожая на мясника моя неутомимая и всегда жизнерадостная куратор, впервые сделавшаяся такой строгой.

Но сейчас я не думаю о том, что, возможно прикончила свою карьеру, я думаю о том, что я смогла настоять на своём в этом деле.

О Лёне я не могу думать. Мне так больно, что это выше моих сил сейчас думать о нём, о том, что я нарисовала себе несуществующий мир и в нём пребывала… Господи, ты делаешь нас слепыми и глухими, когда хочешь наказать… Ведь я видела же её, много раз видела у Склифа… а эти звонки… Лёня… как ты жил-то в этом аду?

Жить на две половины, ничего хуже нет. Как ты это вытерпел? На аборт послал девочку, этакий грех на душу берёшь, ради чего, Лёня… нет, не могу, не сейчас, не могу…

Я вошла в квартиру, рассчитывая никого не застать. Но Кирилл оказался дома. Я это поняла не сразу. Я, босая, не чувствуя ступнями холодного пола, прошла в нашу с Лёней комнату. Нашу… что теперь может быть «наше»…

Кирилл заглянул в открытую дверь:

– Ты почему вернулась? Не заболела?

– Кирюша… – выдохнула она, будто с облегчением, – ты дома? – я так рада видеть его, его добрый взгляд, обеспокоенный, искрящийся. Хотя бы что-то не изменилось пока в этом мире…

Лёля выглядит странно, бледная и рассеянная, смотрит, как будто соскучилась… не так как всё последнее время, когда за Алёшей она вовсе не видела меня, а тут подошла ко мне и обняла:

– Как хорошо, что ты дома, – она положила голову мне на грудь под шею, макушкой под подбородок, босиком она сразу значительно меньше меня… – как же хорошо, что ты есть, Кирюша, милый…

Она подняла лицо, продолжая прижиматься ко мне:

– Ты ещё любишь меня? Или всё похоронил? – она смотрит на меня тёмно-синими блестящими глазами.

– Ты уверена, что хочешь это знать? – улыбнулся я.

Что толкает её сейчас в мои объятия? Про Алёшкины шашни узнала? Что дальше будет?.. а не всё ли равно?!

– Знать?.. Я хочу почувствовать это! – её рука, всегда такая…как прикосновение воздуха, прохладной воды в жару… едва касается, будто она кончиками пальцев, ладонью хочет почувствовать, словно увидеть моё лицо… – Я так тебя люблю! Ты это знаешь?.. Нет, подожди…послушай! Я не знаю, как это происходило и продолжает происходить, почему это происходит, что за обратная сторона Луны, моя любовь к тебе… Я тебя люблю с того дня, как… помнишь, мы встретились в Н-ске летом?.. даже, если ты не помнишь, это не имеет значения, помню я и буду помнить… с того дня я не могла не думать о тебе и не понимать, что хочу тебя… Я всегда, с первого мига стыдилась и бежала от этого, но всегда желала того, что было после. Всегда буду тебя любить! Ты меня прости…

– Простить? За что? – я коснулся ладонью её волос, её лица.

– За то, каким это стало несчастьем для тебя – меня любить.

Ну нет, это совсем не так Лёля!

– Нет, милая, это всегда было счастье. Без тебя я никогда не узнал бы его… С того самого летнего дня… Я помню всё, что тогда было. Что я чувствовал, что я чувствовал от тебя… Почему ты говоришь сейчас всё это? Что случилось? Что с тобой?

Она мотнула головой, волосы качнулись на мою руку. Не хочет сказать.

– Расскажи мне… – надо, чтобы сказала, сама сказала, я не должен показать, что знаю что-то… Ей будет ещё больнее. А ей сейчас больно, я чувствую, чувствую её боль, чувствую сильнее, чем свою…

– Рассказать?.. Я отказалась делать аборт. Сегодня и всегда. Теперь меня, возможно, выкинут из ординатуры, – она отпустила меня из своих рук, от своего тела, но не от себя… Не отпускай меня от себя никогда, Лёля.

– Не надо так огорчаться. Никто не тронет тебя. А выгонят, на дерматологию пойдёшь, там абортов делать не надо.

Он улыбается. Какой ты всё же славный человек… Я снова обняла его.

– Спасибо тебе, Кирюша, милый… Ты… ты сейчас не… я хочу побыть одна. Ладно?

Я подошёл к двери, да…да, я сейчас уйду. Но… кому ещё я могу сказать, если не тебе…

– Наташа избавилась… избавилась от… от нашего ребёнка, – сказал я, обернувшись.

Лёля нахмурилась, бледнея, смотрит на меня:

– Господи… ты… тебе больно? От этого больно?

– Больно?.. Нет, пожалуй… Но… Когда я думаю, что и Алёши могло не быть… так же могло не быть…

Мы смотрим друг на друга. Это ещё одна тайна, которая объединяет нас… что до остальных, они раскрыты, но не перестают притягивать, связывать нас друг с другом.

– Не надо, Кирюша, ты не терзайся.

– «Не терзайся»… – вздохнул я. – Я так привык не терзаться. Я привык жить легко… – говорю я, чувствуя ком в груди.

– И, слава Богу, хоть кто-то по-настоящему лёгкий человек… Светлый, – она так улыбается, право, развеиваются тучи с сердца.

«Светлый человек», спасибо тебе, Лёля… И болезненный ком сразу пропал. Наверное, ты, правда, любишь меня. Кто ещё меня так любит?..

Она села к столу. Расстроена, девочка. Я подошёл к ней, сжал плечи ладонями, мне хочется согреть, защитить её, и её тучи развеять. Но как? Что тебя тревожит, что мучит? Почему ты не хочешь сказать? Узнала об Алёше? Скажи, и я смогу успокоить тебя! Скажи, я не могу сказать сам!

– Я… я завтра буду дома. Мне сказали, пока не приходить…

– Даже так?

– Да… но… может это я не права?

– Нет, я так не думаю, не думаю, что ты не права.

Нет, расстроена из-за работы, из-за учёбы, понять легко. И всё же, почему мне кажется, что это не всё, не вся правда? Я чувствую в ней трещину и она увеличивается… завтра будет дома… это хорошо, может быть завтра скажет…

Я наклонился, чтобы поцеловать её, но она остановила меня, накрыв ладонью моё лицо, мои губы, но наклонилась к руке, лежащей на её плече, прижав на мгновение щёку. Тепло и тихо. И так, как касаются того, кто по-настоящему близок и дорог. Тысяч разнообразных чужих поцелуев стоит это прикосновение…

Я спешил домой. Будто чувствуя, что что-то происходит снова, снова начала шататься и рушиться моя жизнь. Отец был дома, когда я вошёл.

– Ты рано, что стряслось? – он вышел в переднюю.

– Стряслось?.. Лёля… не приходила ещё?

– Давно уже. В «гараж» ваш ушла, сказала, ваши придут, юбилей твой отмечать. Ты что? – он вглядывается в меня. – Что с тобой? Бежал всю дорогу, что ли?

Алёша сел на большой пуфик в прихожей, опустив руки.

– Не знаю… В «гараж», значит. Ты… пап… Нет, ладно… – он посмотрел на меня, – завтра увидимся.

И ушёл. Такой же бледный и встревоженный. Всё же, как они чувствуют друг друга. Даже на расстоянии…

Я бегу, теперь в «гараж». Мне действительно кажется, что я опаздываю, что я не успею, не застану её и упущу. Почему? Из-за этого пришедшего в мою жизнь кошмара, ведь если кошмар в моей жизни, то и в её… у нас одна на двоих жизнь.

Надо сказать, надо сказать всё и решить, как поступить, как быть дальше.

Я вошёл в незапертую дверь.

– Кто там? Кирюша, ты? Ты чего?..

«Кирюша»?!.. Меня обдало жаром… и он дома… И она не на учёбе… пришла давно… Что это? Что, опять, всё по-новой?!.. Почему она не удивляется его приходу, больше того – для неё это обычное дело, то что он пришёл. Что пришёл Он, не я!.. И «Кирюша», не как-нибудь…

Лёля увидела меня, улыбается, показывая издали грязные руки:

– Ты? Ты рано… а я вот мясо решила к вечеру приготовить, пока замаринуется… Что с тобой? – она меняется в лице, вглядываясь в меня.

– Со мной?.. – мои веки прищурились будто сами собой. – Ты… отца ждала?

– Нет, с чего ты взял?

– Ну… «Кирюша» и… я не слышал ещё, чтобы ты так называла его при мне.

Лёля посмотрела на меня:

– Не называла при тебе? Всё может быть… – она пожала плечами. – Но разве это важно?.. Давай, помогай, раз пришёл так рано. Вино открой, вином мясо зальём.

Делает вид или правда не придаёт значения тому, что… что они тайно встречаются… Встречаются…

Я всё забыл от этих мыслей, мыслей о том, что они… и как её вывести на чистую воду, когда она притворяется, что всё как всегда?

Я же вижу, что притворяется, не всё как всегда…

Я так и не сумел подобрать слова, правильно задать вопрос, чтобы понять, что с Лёлей, почему она смотрит, но будто не видит… Говорит, но будто не со мной, а с кем-то, кто будто за спиной у меня…

Пришли ребята, все с жёнами, кроме Масла, он пока не обзавёлся девушкой. Ребятишек не брали сегодня, оставив с бабушками. Так что мы могли позволить себе развлекаться допоздна и самым «разнузданным» образом. И хотя с утра всем было нужно на работу, кроме девочек, потому что двое были в декрете, а Лёля так толком и не объяснив, почему, но сказала, что завтра останется дома. То есть здесь, в «гараже».

– Масёл, что ж ты всё бобылём? – Мила усмехнулась будто бы игриво, но мы, зная её, видели, что она балуется. Масла, впрочем, смутила, к всеобщему веселью.

Мы танцевали. Мы пели под аккомпанемент гитар и бубна несколько песен. Новых, я только в последний месяц написал, Лёля слышала, девчонки ещё нет. Хлопают, хвалят, хмельные все, но, кажется, искренне…

Юра с Серёгой учатся в ординатуре в Онкоцентре на Каширском шоссе, всегда посмеиваются надо мной, «ненормальным», которого понесло скоропомощную больницу.

– С «красным» дипломом ты мог бы…

– Уймитесь вы уже с советами, – смеюсь я, тоже в сотый раз отвечая на их подначки.

Юрка замахал рукой на меня:

– Комсомолец первых пятилеток, – сказал он. – Такие, как ты и Комсомольск-на-Амуре какой-нибудь строили, надо думать.

– Без таких, как наш Лютер, вообще всё давно кончилось бы, – неожиданно серьёзно сказала Люся.

– Без всех нас всё кончилось бы, – улыбнулась Лёля.

Мы все посмотрели на неё, удивлённые немного её серьёзным голосом и тоном, но она снова улыбнулась легко и спросила Юру:

– Когда в «звёзды»-то выходите?

– Зря хихикаешь, твой муж даже нотную грамоту осилил между делом, туда-сюда и настоящими профи станем.

Мы все засмеялись. И я был бы счастлив, если бы не льдинки на дне Лёлиных глаз… что с ней…из-за него, из-за «Кирюши»?..

Разошлись все, в полночь, чтобы не опоздать на метро, смеялись, что в прошлые времена остались бы, но работа не учёба, малыши…

– Да и оставаться с ними, с этими бешеными тут… пока сидели, взглядами щёки прожгли друг другу. Когда медовый месяц-то закончится, проказники из психушки? – смеётся Мила. Этот фильм давно устарел, когда-то на первом курсе мы всей группой смотрели его, но никто не помнит ничего, кроме бойкого названия.

И опять все смеялись. Мы расцеловались, прощаясь. Я запер дверь, а Лёля прошла внутрь, остановившись у стола, спросила со вздохом:

– Простишь, если останется этот бедлам до утра?

– Я сам уберу утром.

Лёля посмотрела на меня, с усталой улыбкой, включила водонагреватель, снимает одежду за полиэтиленовым занавесом, обозначающим нашу «душевую». Я зашёл к ней, пока она подняв изящные руки, закалывала волосы повыше на затылке, открыл ещё слабо нагретую воду. Я уже раздет, всё как всегда, как каждый день… и каждый день как впервые, как впервые мы видим нагими друг друга…

Лёд растаял, если и был, если я не выдумал его себе. Какой лёд… Какой может быть лёд… в Лёле никогда не было льда… ни одной снежинки…

…И всё же мне снова снится кошмар. Снова, я вижу, как Лёля отделяется, уходит… я уезжаю на поезде в Чечню, а она остаётся… Уходит, на её плечах чьи-то руки… Лёля!.. но руки увлекают её за собой… Нет, ты рядом, ты со мной… ты всегда будешь со мной…

Утром я ушёл, пока она ещё спала, я убрал всю посуду, как и обещал. И снова вспоминаю, что надо поговорить… эта мысль хуже адского наваждения… Снова Оля… Оля, с которой я теперь должен стать чем-то единым.. Господи, неужели я так сильно провинился перед тобой, что ты так жестоко наказываешь меня?

Глава 2. Тяжесть

– Привет, – Лёля вошла, открыв дверь своим ключом. Я из кухни услышал, как она входит. Я знаю, что это она, потому что больше ни у одного человека нет ключей от моей квартиры. Она сразу пришла ко мне на кухню. – Что это ты слушаешь? Театр у микрофона? – бледная немного, огромные глаза. Что ж… я всё-таки хорошо узнал тебя, Лёля.

– Это Бунин, Иван Алексеевич, – сказал я. – Ты что? – я смотрю на неё незамутнённым взглядом честного человека. Я отрепетировал этот взгляд уже давно. Я ждал тебя, Лёля, ещё вчера… спектакль был разыгран по моему сценарию идеально, всё в своё время.

– «Что»? – рассеянно переспросила Лёля.

– Что с тобой? – спросил я.

– А что со мной? – она не ответила взглядом.

– Почему ты вдруг пришла?

Она вздохнула, села к столу, она не может, похоже, ни говорить, ни смотреть не только на меня, на весь мир, больно тебе… Прости, Лёля, без мести не получилось.

– Возьмёшь пожить к себе? – слабая тень улыбки.

– Станешь жить со мной? – спросил я.

– Ну, если позволишь, – проговорила она, опять вздыхая.

Я отодвинулся от стола, мне хорошо, я не могу не улыбаться:

– Прямо сейчас можно начать?

Она качнула головой не глядя на меня:

– Нет. Прогонишь?

– Да нет. Я добрый, – улыбнулся я, – оставайся так.

Лёля засмеялась. Сначала весело, нормально… Но вскоре смех её превратился в рыдания… она зажала рот обеими руками, сжимаясь в комок. Я подошёл к ней, хотел обнять, успокоить её, но она отталкнула мои руки, вся трясясь.

– Не бойся меня. Я тебя не обижу…

Лёля… ты доверяла мне когда-то, обними меня, позволь мне тебя успокоить… Позволь мне позаботиться о тебе, я могу, ты это знаешь… Лёля обняла меня, доверчиво прижимаясь, обняла за шею, как ребёнок. Такая, слабая, почти неживая, она нежная, податливая… Я всё вернул себе. Всё, что она сама отобрала когда-то. И куда надёжнее, чем прежде, когда всё было предоставлено судьбе и происходило само собой…

– Где Лёля? – Алёша влетел ко мне в кабинет прямо от входной двери, как вихрь.

– Что значит, «где Лёля?» Вы вместе ушли вчера… – я едва успел развернуться от стола, за которым сидел, занимаясь новой монографией.

– Хочешь сказать, она не приходила сюда сегодня?.. – он сверлит меня глазами, будто опять подозревает в чём-то. Будто даже уверен, что я виноват перед ним.

– Что происходит, Алексей? – я обеспокоился и лицом его и тем, что он говорит. Поздний вечер, если Лёли нет с ним, то… где тогда Лёля?!

– Это ты мне скажи! «Кирюша»!.. – он скривился, коверкая голос. – Ты сказал ей всё? Ты сказал ей, чтобы она бросила меня?!.. Это когда-нибудь закончится?! – орёт на меня мой взрослый сын. Может быть я и виноват, но не в том, о чём он говорит сейчас…

– Прекрати! – и я прикрикнул на него. – Твои косяки, причём тут я?! Я предупреждал тебя, надо было слушать больших мальчиков.

Он подскочил ко мне:

– Твою мать, где Лёля?! «Большой мальчик», чтоб ты провалился?! – Алексей готов вцепиться в меня, уверенный, что я «сдал» его Лёле.

Если мы сейчас рассоримся в хлам, это никому не поможет.

– Успокойся! – примирительно сказал я. – Объясни всё толком. Я не знаю ничего, я вас обоих видел вчера. Сам подумай, где бы я прятал её и для чего?! Если Лёля пропала…

– Она ушла… наверное, узнала всё и ушла… – он сел в кресло, хватаясь за виски, стискивая длинные волосы между пальцев. – Ни в общаге, ни на работе её нет, и не было…

– Ты бы с Олей своей поговорил.

– Да пропади она пропадом, Оля!

– Послушай, что бы ни было с Олей, но ребёнок это… не надо так злиться на ту, что собирается родить тебе. Это важнее.

– Важнее? – Алёша посмотрел на меня. – Важнее чего?! Оля важнее?

Я не стал спорить. Всё сам поймёт и оценит в своё время. Я был моложе, когда оказался почти что в его положении…

– Может быть, она любит тебя?

– Пап! Я умоляю, не надо только о любви сейчас!.. – взмахнув руками, орёт Алексей с бледным перекошенным лицом.

– Это твоё дело, как решишь… но поверь мне, ребёнок это…

Но Алёша посмотрел так, будто я ударил его… Я встал, подошёл к нему, потрепал по плечу:

– Утро вечера мудренее, Алёша, уже двенадцатый час ночи, если Лёля ушла от тебя, ты ничего не сделаешь сейчас. Ты… спать сейчас ложись.

– Спать?!! – он посмотрел на меня, как будто я предлагаю что-то несусветное.

– Можешь не спать, метаться из угла в угол. Хочешь, выпьем вдвоём. Можешь напиться в выходные. Но что ты сделаешь, если она ушла?!

– Я не верю, что она сама вдруг ушла, – уверенно сказал я.

– Как это понимать?

– Я ЗНАЮ, что она не могла вдруг вот так уйти. Даже из-за Оли. Я… не могу объяснить, но она не могла уйти так… Что Оля, ребёнок… конечно, ничего хорошего, что у меня будет ребёнок не от Лёли, но… она не ушла бы из-за этого. Лёля не ушла бы… Или… – твёрдость в голосе сменилась нерешительностью, – может, она на время ушла… злится и…

– Ну, хватит, – я остановил турбулентный поток его речей, ясно, что они продолжение мысли, что вертелась неотвязно в его голове много часов. – Ты не найдёшь ответа, пока не поговоришь с ней.

Мне до боли, до душевной судороги жаль его, но что сейчас мы сделаем? Если Лёля ушла… вчера, значит, решила… поэтому и говорила со мной так, как говорила… вчера бы ушла, если бы не день рождения Алёшкин. Ушла бы… Но почему? Почему? Из-за ребёнка этой Оли? Из-за этого не ушла бы… тут Алёша прав и поговорила бы сначала с ним. Может быть, действительно, просто обиделась?.. Да нет, не похоже… я не помню у неё этой манеры – обижаться.

Алёше казалось, за ней следят… кто? А если похитили её? Это не такая редкость сейчас с беспределом этим чеченским… но тогда уже, наверное, потребовали бы выкуп? Или нет? Как это происходит?..

Я нашёл в записной книжке номер своего старого знакомого ФСБэшного полковника, думаю, извинит за поздний звонок.

– Когда пропала твоя невестка? – деловито спросил он, выслушав мой вопрос.

– В течение сегодняшнего дня.

Он помолчал, потом сказал глухим безрадостным голосом:

– Не хотелось бы огорчать тебя, Кирилл Иваныч, но всё может быть… – сказал он. И добавил: – Однако вначале по знакомым поищите, прежде, чем всё на террористов списывать. Может она банально к другому мужику ушла и дело с концом? Если ничего нормального не найдётся в её исчезновении, позвони снова, идёт? Я пока узнаю, кто сейчас в Москве из тех, кто обычно этим занимается…

Поговоришь… понадобилась неделя, чтобы, наконец, увидеть её… Я приехал в очередной раз к акушерству в Первой Градской. И вот Лёля. Я не сразу узнал её… Она была одета в шёлковое незнакомое платье. Босоножки на тонких каблуках, таких высоких и тонких, что она будто парит над землёй… даже волосы выглядят как-то по-новому. И помада и… даже духи. Я чувствую аромат новый, незнакомый…

– Лёля… – выдохнул я.

– О… привет. Что случилось? Нормально всё?

– Ты ушла. Это нормально?

Лёля, дёрнула плечом, небрежно скользнув по мне взглядом:

– Не знаю. Я вернулась к Игорю.

– Что за чушь?! Он что, чем-то шантажирует тебя? – почти заорал я.

– Шантажирует? Чем? – усмехнулась Лёля, больше не глядя на меня. – Нет, конечно. Просто я поняла, что с тобой мне нечего больше делать. Вот и всё.