Светлый град на холме, или Кузнец

Когда её успели полюбить? Когда и за что? Ведь не за красоту же. Красота – всего лишь обещание чего-то хорошего, которое притягивает людей. Должно было быть что-то посущественнее хорошеньких губок, щёчек и носика. Я вопросительно посмотрела на гонца.

– Да, госпожа Рангхильда, дроттнинг Лада была добра, – кивнул он. – Лечила людей, ни к чему и ни к кому не оставалась безразлична. Разбиралась с просьбами, помогала сиротам и вдовам. Конунг доверил ей и суд по мелким делам, где надо было, изучив все подробности, вынести верное и справедливое решение в соответствии с законами Сонборга.

– Ишь ты… законы Сонборга успела изучить… Так выходит, она неплохо справлялась, эта Рутена. Что же… была умна?

Гонец грустно кивнул головой. Очевидно, смерть дроттнинг Лады и для него горе. Но он приехал, чтобы позвать оказать честь и присутствовать на прощальной тризне по безвременно ушедшей Ладе Рутене.

Неужели я откажусь?! Конечно, я приеду и утешу моего Эйнара! Главное, что нет больше этой ведьмы. Людей лечила… настоящая ведьма.

Теперь Эйнар снова станет моим, он теперь-то, наконец, женится на мне, объединит наши йорды и будет великим конунгом свеев. Судьба Ингвара мало занимала меня – после убийства трёх младенцев, повинных только в том, что родила их Рутена, а не я, неужели, что-то могло остановить меня, чтобы женить Эйнара на себе?

О, это праздник моей души – эта тризна!

Белые и чёрные полотнища вывешены из окон всех построек, деревянных, как и в моём Брандстане. Но здесь есть строения в два и три этажа, тогда как у нас только дом конунга да дома нескольких приближённых алаев имели нижний этаж, подклеть. А здесь таких домов стало много. И терем конунга расстроился…

Я не была здесь со времени свадьбы Эйнара и Лады. И вижу, как город прирос и людьми и постройками. Он и до этого был самым большим и богатым городом Свеи, а за шесть прошедших лет стал чуть ли не в два раза больше.

Я слышала, что люди из соседних йордов едут, идут в Сонборг, из-за этого, кстати, многие конунги были недовольны и пошли бы ратью на Эйнара, если бы собрались вместе. Но пока Эйнар силён, пока его поддерживает Брандстан, никто не посмеет подняться против.

Но даже если бы Брандстан поддержал противников Сонборга, даже в этом случае все объединённые рати вряд ли смогли одолеть Сонборг.

Эйнар со своей Ладой оказались способными йофурами (правителями), усилили и до них, бывший мощным йордом, Сонборг. Это удивило меня, я не ожидала этого от них.

Я-то гордилась, как я хорошо справляюсь с управлением Брандстаном, но, оказывается, пока я всего лишь просто не дала развалиться моему йорду, ничего не приумножила, не построила нового.

Это открытие погрузило меня в размышления о том, что надо будет сделать мне в моём йорде…

И, когда чуть позже, я узнала, что была открыта школа, привезены грамотные переписчики книг и выучены новые учёные люди, в результате чего количество книг множилось. Книги становились доступны, а если учесть, что грамоте учили всех детей и некоторых взрослых, то и востребованы. И в школах учили не только рунам, но и латыни, и греческому, и славянскому языкам.

Я прониклась невольным уважением к славянам, приехавшим с Ладой и к ней самой. Я совсем не знаю её, мы были лишь представлены друг другу на их с Эйнаром свадьбе. Я и предполагать не могла в ней ничего, кроме красоты, очевидной для всех и того, что она проклятая шлюха, которая завлекла моего Эйнара… Так мне было легче мстить ей. Я не хотела и не хочу видеть в ней достойную женщину, хорошую дроттнинг.

А оказалось, что она знала не только свейский язык ещё до того, как встретила Эйнара, но и языки латинян и греков, а их не знал никто в Свее. Латиняне и греки жили в городе её отца. И это она снизошла до Эйнара, а не он оказал честь её отцу, женившись на его дочери. Потому, что владения её отца были велики и богаты, а в их городе стояли во множестве каменные дома, вода текла по трубам в эти дома, а нечистоты сливались не на улицы и в выгребные ямы, как у нас, а стекали по системе желобов и срытых труб и выводились далеко за город. Что отец её, князь Вышеслав принял Эйнара как гостя, признав, что набег его племянника на Свею, на Сонборг был наглой выходкой, достойной осуждения и наказания… Ничего этого я не знала. Ненависть, ревность и обида застилали мне глаза.

Это не значит, что я простила её и приняла бы её дружбу, что я пожалела, о том, что сделала с ней, убив её сыновей, но я хотя бы уважала теперь свою соперницу. И выбор Эйнара в её пользу был выигрышен, хотя со мной его йорд прирос бы моими землями, Брандстаном, но остался бы таким, каким были все йорды Свеи. А теперь Сонборг возвысился не только силой и богатством над всей Свеей, но и тем, чего раньше не было – просвещением…

Странно, что моя мать, тоже славянка не стала такой дроттнинг, как Лада. Или дело было не только в том, что она славянка? Или потому, что Вея, моя мать, была с других, юго-западных берегов нашего моря? Или вообще дело не в том, что она иноземка, а в том, какой была Лада?

Меня взяла зависть к уму и образованию, которыми обладала покойница Рутена. Ума и мне было не занимать, а образование…

Ничего, я наверстаю всё, чего я не успела в детстве!..

На Эйнара было невыносимо смотреть: он разом постарел и сейчас выглядел старше своего отца, конунга Магнуса, которому было сорок пять, когда я видела его в последний раз.

А Эйнар глядел сейчас чуть ли не шестидесятилетним. Он осунулся и поседел, глаза потухли и потемнели и загорались только, когда он смотрел на дочку, малышку Сигню, сидевшую на руках у Хубавы, мамки её матери, которая приехала с ней с её родины.

Кроме Хубавы, рядом с девочкой была и гро Ганна, которая так долго успешно оберегала Рутену от козней моей Лодинн, но её дальновидность так и не распространилась на старших детей, которых она не смогла уберечь. Или не думала, что найдутся люди, способные покуситься на их жизни. Могла бы после первой смерти скумекать, наивным и добрым место в капустных грядках, а не в теремах, так что сами виноваты…

Лодинн была очень хитра и изобретательна и не повторялась ни разу, нанимала всегда разных людей, с которыми потом расправлялась быстро и тайно. Ни один способ убийства детей Лады не повторился.

Я не знала подробностей и запретила Лодинн посвящать меня, желая отстраниться, не представлять себе умирающих замученных младенцев. Всё же и я была мать.

И всё же девчонка эта, Сигню, выжила, мать умерла раньше, вот и не пришлось душить ещё и эту девчонку.

Были кроме Ганны и Хубавы и другие, стоял возле девочки, как настоящий охранитель, родной Хубавин брат Легостай, которого ещё иногда называли Эрленд (чужеземец). Все они приехали вместе с Ладой Рутеной. Но был и ещё один – певец Боян, десятилетний или девятилетний отрок. Он был воспитанником Рутены и приехал сюда ребёнком.

То, как он пел траурную песнь…

Я никогда не слышала такого голоса, чистого и звонкого, ни такого чувства, с которым он выводил свою печальную песню. Я знаю этот язык, но с мелодией, которую он извлекал из своего странного струнного инструмента, (мне предстояло ещё узнать, что это гусли) эта песня проняла меня до слёз, до самой глубины души…

И я, думавшая, когда я ехала сюда, как бы мне скрыть радость, овладевшую мной при известии о смерти главного врага моей жизни, Лады Рутены, и торжество, готовое прорваться из моих глаз, я вдруг почувствовала, какое горе владеет всеми этими людьми, всем Сонборгом… Искреннее глубокое горе. Даже конунга Магнуса провожали спокойнее, без такого сильного чувства тоски и покинутости.

И я, неожиданно почувствовав это всё, заплакала тоже.

Я оплакивала не свою соперницу, а то, как несправедлива ко мне судьба, что противопоставила меня с этой, очевидно необыкновенной женщиной, что я не могла стать с нею подругами, узнать её, поучиться у неё тому, что так восхитило меня.

Что, соперничая и сгорая от ненависти, я убила её и её детей.

И то, что тот, кого так люблю я, так и не смог полюбить меня.

И то, что я оказалась способна на страшные преступления, в то время как она устраивала судьбы сирот, строила школы…

Школы! Чего никогда ещё у нас не было: детей конунгов учили мамки и дядьки, как и детей высших алаев, а остальные… Ремесленники набирали учеников, бондеры учили своих детей возделывать землю, выращивать скот, охотиться и ловить рыбу. А дроттнинг Лада открыла школы для всех. Я же делала всё, чтобы превратить её жизнь в ад и сжить её со свету…

Но, выплакавшись, я почувствовала облегчение и смогла думать о том, что всё, что я обнаружила в Сонборге, неплохо бы привнести и к нам, в Брандстан. Ведь всё это было пришествием нового мира к нам, в Свею.

Слёзы размягчили моё сердце, и я приказала Лодинн не трогать девчонку Сигню.

Всю мою жизнь я буду вспоминать этот день, когда Сонборг прощался со своей дроттнинг Ладой Рутеной, не дожившей даже до двадцати пяти лет, но успевшей так много.

Возвратившись в Брандстан, я долгое время размышляла, перебирала свои возможности, что же я могу сделать здесь из того, что было теперь в Сонборге. Я начала работу.

Скоро я открыла школу, где учили детей грамоте и счёту. У меня не было пока людей, которые знали бы латынь и греческий. Не было столько книг и те, что были, пылились в сокровищнице, оберегаемые от всех, и рисковали стать пищей для мышей и крыс.

Я всё же нашла людей, которых посадила их переписывать. Дело пока шло очень медленно. Я призвала мореходов на помощь, чтобы они привезли мне греков и латинян. Я искала тех, кто умеет петь и играть на музыкальных инструментах и скоро собрала некоторое количество, но никого, конечно, подобного Бояну среди них не было, Боян всё же редчайшая жемчужина, думаю, не только в Свее, но и во всей Гардарике, с запада которой он приехал в Свею с Рутеной и прочими, не сыщется второй такой соловей.

Но главное, я решительно взялась за образование сына и брата. Теперь я настаивала, чтобы они не только учились стрелять из лука, метать копьё, орудовать мечом, кинжалом, топором, шестипёром и дубиной, но и изучали законы Брандстана и окрестных народов, географию, математику, для этого я переманила всё же пару сонборгских учителей в Брандстан. И конечно изучали грамоту, а с приездом заморского учителя и языков других стран. Славян хватало и в Брандстане, один из них и научил Сигурда их языку. Впрочем, русский знала и я.

Вообще с началом учёбы стало очевидно, что Сигурд прилежен, любознателен и чем дальше, тем больше интересовался ученьем. Это вызывало во мне гордость и восхищение, ведь я ожидала сопротивления, которое встретила в Ньорде. Мой брат учился, конечно, тоже, как и ещё несколько мальчишек, будущих алаев Сигурда, но вечно норовил сбежать с занятий на ратный двор или устраивал разнообразные каверзы учителям и дядькам, приставленным к ним.

Ингвар удивлялся, для чего будущему конунгу становиться учёным.

– Я ещё не знаю, Ингвар, но я чувствую, что это правильно, – ответила я.

– Ты на сонборгские чудеса нагляделась, – ухмыльнулся Ингвар, снисходительно качая головой. – Ты удивительная, Рангхильда. Неужели ты думаешь, что всё это приживётся в Свее, все эти выдумки? Не думаю, что все эти нововведения после смерти Рутены продержаться сколь-нибудь долго. Греки и римляне разбегутся, украв книги, учителя в школах обленятся, и всё будет, как было.

– Дома в три этажа и водопровод тоже сбегут? – я посмотрела на него почти с ненавистью, я не ненавидела его за тишь и согласие во всём, лишь бы ничего не менять, даже прогнившие брёвна в стенах терема, «это же такая морока, Хильди, точно такие же не подобрать»… Нет бы, сам придумал что-то грандиозное, что-то новое, только сомнения и ничего…

– Перестанут следить, засорятся и придут в негодность. И потом, пожары пожирают всё. Шесть лет, Хильди, всего лишь шесть лет, даже одно поколение не успело вырасти в Сонборге при новых порядках. Всё забудется. И девчонка Сигню вырастет такой же тёмной, какой была её бабка Белокурая Сигню, – продолжал насмехаться Ингвар.

Но я не уступала:

– Белокурая Сигню разумела грамоту, чему учила и детей. Кстати, первый грек в Сонборге появился ещё при Магнусе. Эйнар и Сольвейг с грамотой знакомы с детства, читают и пишут рунами, русскими и греческими письменами.

– Как и ты. Ах, да! Я и позабыл, твоя мать, Вея, ведь тоже была славянкой, – он засмеялся.

Но я не обиделась, что взять с него, Эгилла, то есть «маленькое лезвие», как за глаза прозвали его за то, что я он так и не родила с ним ещё детей. Но дело было вовсе не в нём.

Это я не хотела больше рожать. Беременность и роды достались мне очень тяжело, и я опасалась, как бы не сгинуть вовсе следующими, вот и пила специальные капли, приготовленные для меня моей бесценной Лодинн.

В год, когда Сигурду исполнилось семь лет, пал Вечный город Рим. Там сел захватчик Одоакр, процарствовал он, однако, недолго: его свалили и убили через недолгое время. Но Рима таким, каким он был, больше уже не существовало.

Всё это мы узнали только через годы, когда эти новости из дальних стран привезли нам наши мореходы. Сигурд загорелся желанием путешествовать с ними.

– Пойдёшь, – сказала я строго, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя он напугал меня этим объявлением. – Но ты вспомни, что ты хакан (высокородный сын), будущий конунг, что тебе править, и других наследников нашего рода нет.

Сигурд задумался. В морской поход он пошёл, но только по Нашему Внутреннему морю, к данам и гётам. И только, когда ему минуло пятнадцать, я отпустила его в дальнее путешествие к островам на Западе.

Но всё это будет позднее… А в первый год после окончания траура у Эйнара я стала наведываться к нему. И с каждым моим приездом надежды мои таяли: он, тосковал так, будто жалел, что не умер со своей Ладой. Радовала его только дочь.

Но я не сдавалась, я стремилась только сильнее к своей цели. И в очередной мой приезд Эйнар уже напрямую спросил меня:

– Ты… – он посмотрел на меня, – чего ты хочешь, Рангхильда? Ты думаешь теперь, когда я овдовел, мы, как ни в чём, ни бывало, вернём старые времена? Будто исчезла какая-то помеха? – он смотрел строго, хмурясь.

Я отступила на шаг, захлопала глазами:

– Но у меня растёт твой сын… – растеряно проговорила я, он так напугал меня этими словами и, главное, леденящей тоской в голосе.

– Это верно, – ответил Эйнар, уже не глядя на меня. – И правильно было бы объединить наши земли, как мечтали наши предки. Но ты замужем.

– Я могу овдоветь тоже.

Теперь Эйнар ошеломлённо посмотрел на меня:

– Ты что, Рангхильда?!.. Что ты хочешь сказать?! Что ты избавишься от Ингвара, чтобы быть моей дроттнинг?! – произнёс он таким тоном, что я присела в страхе.

Казалось, он готов ударить меня.

– Не вздумай! – почти вскричал он.

– Эйнар, да я… – пролепетала я.

– Не вздумай, Рангхильда! – сквозь зубы, тихо и страшно произнёс Эйнар.

И всё же я не готова была отказаться от него:

– Но Ингвар может и сам умереть…

Эйнар покачал головой, совсем потухая:

– Рангхильда… Я не могу быть твоим мужем. Я больше ничего не могу. Силы оставляют меня, – он опустил руки, они повисли безжизненно, как сломанные ветви …

Это потрясло меня до глубины души. Все мои мученья, все преступления, весь этот груз, что я взяла на свою душу, оказывается, напрасны?

«Силы оставляют меня…»

Силы оставляют?! Да ты что, Эйнар!!!.. Как это может быть, если я буду рядом?! Я буду твоей дроттнинг, Эйнар! Ну, вспомни! Вспомни, как мы были счастливы…

Я сказала ему, конечно, только последние слова. На что он поднял на меня усталые глаза и покачал головой:

– Ты не понимаешь…

– Я понимаю! Я понимаю! Как никто другой! Ты потерял свою любимую жену, Сонборг свою дроттнинг, но прошло уже достаточно времени, Эйнар! Ты должен жить дальше! – я подскочила к нему.

– Лада говорила мне, умирая, чтобы я жил, чтобы не горевал о ней…

Я обрадовалась было: шутка ли такой хорошее напутствие от почившей жены! Благословение на новый брак! Но нет, Эйнар качнул головой:

– У меня нет сил… У меня нет сил, чтобы жить…

Я похолодела. Нет сил… Эйнар…

– Ты … Эйнар, ты конунг, что будет с Сонборгом, если ты… У тебя дочь, в конце концов! И сын…

Эйнар кивнул ещё печальнее:

– Да, сын… – вздохнул он, будто справляясь с комом в горле, – и ещё три моих сына… Ушли и забрали с собой их мать. Увели её с собой… – у него дрогнул голос.

Мне стало дурно: я устраняла препятствия на пути к нему, но этим я и убивала и его. Что каждым моим ударом я попадаю не только в мою соперницу, но и в него. Выходит, я сама…

Сама смертельно ранила его? Но разве я могла подумать, что он так любит Рутену? Кем она была для меня? Злой разлучницей, обольстившей моего любимого. А на деле она его суженая? Не я, а она!.. И я сделала всё, чтобы его у неё забрать…

Может, надо было избрать иной путь? Не убивать никого, а заставить его разочароваться в ней? Уличить в измене, например. Вот только сделать это было куда сложнее, если вообще возможно… Но оговорить можно кого угодно и «доказать». Вот тогда, наверное, Эйнар не умирал бы сейчас вслед за ней, а был бы моим…

Я уехала назад, в Брандстан с тяжёлым сердцем. И всё же я не теряла ещё надежды. Он так молод, он почти на год моложе меня, а я чувствую себя молодой и сильной. Когда горе отступит, он захочет жить. Жизнь возьмёт своё…

– Чем ты так огорчена? – спросил Ингвар. – Сбываются мои предсказания?

– О чём ты? – я не могла взять в толк, о чём он говорит, так далеко от него были мои мысли.

– Ну, распадается же всё, что создавала Рутена.

– Распадается? Я не заметила, – сказала я.

– Уехал грек Дионисий.

– Уехал? – удивилась я. – Я видела, он вернулся с мореходами, книги привёз.

– Вернулся? – спросил Ингвар.

– Скажу тебе больше, с ним прибыли и другие, – сказала я. – И ещё: теперь в школу за малую мзду принимают не только детей, но и взрослых.

– Взрослых? – изумился мой муж.

Явление это и правда невиданное, тем более что, этого я не сказала ещё Ингвару, но в школы Сонборга начали принимать и женщин наравне с мужчинами. Учиться в Сонборге теперь может каждый, кто этого хочет.

– Эйнар безумец. Зачем ему это? Зачем грамотные смерды? Тогда каждый почувствует себя господином…

Я покачала головой:

– Эйнар сказал, что так каждый почувствует себя Человеком.

Ингвар смотрит на меня всё тем же непонимающим взглядом:

– Эйнар набрался этого у своих славян. И ты думаешь так же? То же хочешь и у нас в Брандстане?

– Даже, если бы я хотела сделать это, мне не удалось бы. Ни стольких учителей, ни серебра на их содержание у нас не хватит. Да и людей, верящих в толк от этой затеи – учить всех, у нас нет. Даже я сомневаюсь, что так уж нужно учить всех желающих… – сказала я. – Правда желают обычно те, кто способен после свои знания применять, тоже учить, например, – я говорила немного рассеянно.

Сейчас мои мысли мало занимали новые порядки в Сонборге. Я была поглощена мыслями об Эйнаре, о том, как я хочу быть с ним, спасти его от его смертельной тоски. Я после бы подумала обо всём остальном, когда счастье стало бы моим…

Но правы были те, кто говорил, что нам с Эйнаром не судьба быть вместе. К зиме Эйнар умер. Лада окончательно отобрала его у меня.

Получив эту страшную весть, я заперлась в своих покоях, чтобы выплакать горе. Но не было во всём мире столько слёз, чтобы можно было выплакать мою боль. Я заперла в моём сердце навсегда. Некоторых людей горе делает мудрыми и добрыми. Меня оно сделало холодной и умной, беспощадной, изощрённой в коварных замыслах. Я не рассчитывала больше на счастье, я не ждала больше Весны.

Теперь я жила по-другому, и новые цели были передо мной.