Светлый град на холме, или Кузнец

Глава 3. Размышления

Мои будущие алаи росли и мужали. Мой двоюродный брат, сын тёти Сольвейг, Хьяльмар Рауд вырос очень красивым, с густыми рыжеватыми волосами и бровями, румянцем во всю щёку. Сталкиваясь со мной взглядом, он улыбался, смущённо кривя рот, щуря пушистые ресницы. Он мне нравился в эти моменты особенно. У него был мягкий характер. Он был самый добрый из всех моих алаев.

Но нравились мне и Стирборн и Исольф, которые были старше нас с Раудом на год и поначалу превосходили его силой. Но к шестнадцати годам они все сравнялись в росте, силе, да и в красоте.

Стирборн, весельчак и балагур, умел развеять любые тучи дурного настроения у всех, особенно у меня, хотя печаль редко донимала меня, мне некогда было грустить и скучать, я всё время, целые дни была занята с самых ранних лет.

Исольф куда более мрачный, но у него был счастливый дар, он умел слушать, как никто. И ещё он стал красивый необычной какой-то нездешней красотой. Кто у него был в предках, от кого достались эти чёрные волосы, этот орлиный нос, тёмные глаза? Он редко улыбался, да улыбка и не шла к его лицу, как ни странно.

Я существовала между ними и над ними. Мне нравилось их немое, несерьёзное до соперничество, ведь никто не осмеливался приблизиться ко мне.

После сватовства Брандстана, я будто самой себе, пытаясь доказать, что этот задавака Сигурд мне и не нужен, стала пристальнее присматриваться к остальным возможным женихам, то есть к ним, моим алаям, пока будущим. И снова я представляла себе…

Но не представлялось…

Напротив, укладываясь ночью в постель, я вспоминала тот день в конце весны, когда сватался за меня Сигурд. Я помнила, оказывается и во что он был одет, и чудный запах, который я почувствовала, подойдя к нему. Этот запах, аромат здоровья и силы, молодости и чистоты. Притягивающий, волнующий…

Как мне выйти за другого, если я так думаю о том, кто никогда моим не будет, потому что никогда не полюбит меня…

Тётя Сольвейг выполняла обещание данное Рангхильде, убедить меня принять их предложение и проводила со мной разговоры.

– Тётя Сольвейг, почему я не могу выйти замуж за Рауда? Ведь он…

– Это будет повод для войны, ты не думала? Сватается Сигурд, а я выдаю тебя за своего сына! Нет, Сигню, о Рауде и не думай, этого я не могу и не сделаю. Так оскорбить Брандстан… Рауд говорил со мной тоже. Но… – она внимательно посмотрела на меня, – ты же не любишь Рауда, как к брату относишься к нему. И правильно. Ты не для Рауда.

Конечно, я не всерьёз говорила о Рауде, как о женихе. Я даже не представляла, чтобы мы с ним вдруг поженились. Меня разбирал смех от одной мысли об этом.

Что касается двух других моих возможных женихов, дело обстояло не так безнадёжно.

Стирборн, оказался смелее всех и однажды зажал меня у задней стены терема, где никто не мог нас видеть, и поцеловал в губы… И это было не просто прикосновение губами, он захватил мои губы своими и, пользуясь моим замешательством, быстро и ловко просунул мне в рот свой язык…

Я задохнулась от возмущения и волнения, вдруг поднявшегося во мне горячим валом. Я оттолкнула его:

– Нахал какой!.. Чего удумал! – сказала я по-русски, как говорил с ним его отец Легостай. – И не стыдно тебе, бессовестный?

Он улыбался, щёки покраснели, тёмные глаза метали весёлые искры из-под светлых кудрей. И я тоже засмеялась:

– Кто научил тебя, бесстыдник?!

– А тебе понравилось! – радостно рассмеялся он.

– Дурак!

Я убежала. Мне было почти шестнадцать. Весь день и всю ночь я вспоминала эти ощущения, эту сладость, вдруг разлившуюся по телу, и желание сейчас же растаять, обняв его. Но, если он…? Ах, нет… Это не может быть Стирборн.

Через пару дней поцелуй наш повторился. На сей раз я не сопротивлялась и не билась в его руках как пойманная птица. Его губы пахли смородиной, хотя какая смородина за две недели до Летнего Солнцеворота?..

– А ты был уже… с женщинами? – спросила я, отдвигая его руками и уже не задыхаясь.

– Ну, был один раз, – он хотел было продолжить целоваться, но я уже раздумала и спросила, ещё больше отстраняя его:

– Как это… Тебе это понравилось?

– Известное дело, – весело ответил он, сверкая ровными зубами. – Ты что, попробовать хочешь? Давай, попробуй это со мной, тебе можно. Тебе всё можно.

Я не ответила. Я не хотела. И целоваться больше не хотела.

Но до тётки всё же дошло. Она призвала меня к себе в покои для разговора. И устроила мне настоящую взбучку. Впервые она так ругала меня…

– Взрослой себя почувствовала?! Позорить вздумала свой род? Если взрослая – пожалуй замуж! Или садись на трон и тогда веди, как вздумается. Я устала твои обязанности выполнять. Не хочешь замуж, так живи, свободной линьялен. Только пока ты под моим доглядом, глупостей чтобы не было! По всему Сонборгу слухи расползлись, Стирборна Нестом («Близкий») стали называть. Иди лучше, о Сигурде ещё подумай!

Я не хочу думать о Сигурде. Зачем думать о том, кто не может быть моим?..

…Я обожаю женщин. Я обожаю их запах, их мягкие тела, эти долгие тёплые волосы, их влажные глаза и жаркие губы. Груди их сводят меня с ума своей упругой мягкостью и ароматом, их мягкие животы вибрируют под моими поцелуями… Боги! Спасибо, что вы создали два пола! Иначе, я никогда не был бы счастлив!

Теперь, когда я узнал женщин, я знал, что лучше их любви ничего не может быть. Ничего слаще. Ничего горячее. Их блестящие глаза и улыбки обещали многое и не обманывали.

Я видел, что каждая была счастлива оказаться со мной.

Вот почему так разозлил меня отказ девчонки Сигню из Сонборга…

Тем более неожиданный, что ни я, ни моя мать не были готовы к такому ответу.

И то, как она отказала… Я никак не ожидал от девчонки, которой, я это сразу заметил, я понравился с первого взгляда. Что произошло за несколько мгновений, что прошли до того, как она вошла, волнуясь и до того, как гордо вздёрнув подбородок, вдруг показала себя настоящей Торбранд? Я никак не мог взять этого в толк.

Но я запомнил. И девчонку хорошо запомнил. Наверное, если бы не это, если бы всё прошло, как предполагалось, я уже на другой день не вспомнил бы её лица…

А так я невольно всё время возвращался к мыслям о ней. И думал, как бы сделать так, чтобы она согласилась.

Но, может быть, всё же тётка и советники убедят её.

Или сама она поумнеет со временем, отбросит странное предубеждение в отношении меня. Девочке можно поддаваться чувствам, но будущая правительница должна идти за разумом. А разум приведёт её всё же, я уверен, принять предложение Брандстана.

Моих любовниц, всех, что были у меня, я любил. Особенно первую. Наверное, потому что она была первой. Её звали Уна, она была молодой бездетной вдовой, прачкой при тереме конунгов. Муж её погиб в одной из междоусобиц и прожила она с ним всего полгода. Ей было двадцать, а мне тогда почти семнадцать.

Я давно её приметил: красивые вьющиеся волосы, светло-каштанового цвета блестели на солнце. Округлые груди, бёдра, талия, затянутая поясом передника. Вся её фигура играла и колыхалась, когда она шла по двору. Вот к ней первой я и прилип после памятного разговора с матерью о женщинах.

Я всё думал, как бы мне подойти к Уне.

И всё оказалось просто: сверху, с крыльца, вдруг увидал, что она идёт с вёдрами к колодцу и понял, что это мой долгожданный момент. Со всех ног я побежал во двор, чувствуя волнение как ещё ни разу в жизни.

Я опасался, что она оттолкнёт меня. Но всё же вожделение придало мне сил и решимости. Я смотрел, как она идёт, покачивая бёдрами, как колышется подол юбки вокруг её ног, коса золотилась на солнце кудрями, выбившимися из-под платка. Она будто почувствовала мой взгляд и моё преследование, потому что обернулась и, увидев меня, вспыхнула и покраснела.

– Уна! – от моего взгляда не ускользнуло, как качнулись её упругие полные груди под холщовой рубахой, в прорезях между завязками была видна её кожа какого-то прямо медового цвета, похожего цвета были у неё и глаза.

– Ты по воду? – спросил я. – Я помогу тебе, – я протянул руку, чтобы взять у неё вёдра. Но она отстранилась чуть ли не испуганно:

– Что ты, хакан!

Но я взял уже вёдра из её рук, почувствовав вблизи запах её сдобного тела, загорелого на руках и шее, белого под платьем, терпкий запах волосков у неё под мышками, пота, мелкими капельками выступившего между её грудей… Соски стали острыми, я заметил, когда разгибался с вёдрами.

Когда мы шли обратно, я нёс вёдра, не плеская, пытаясь подстроиться под её шаги. Она ступала босыми ногами со смешно растопыренными пальцами, а я шёл рядом по траве и думал, как мало пылятся её ноги, в то время как мои сапоги из мягкой махровой кожи все были в пыли, не видно даже узоров, искусно выбитых на них.

Мы говорили о чём-то, я не запомнил ни слова. Вошли в подклеть. Здесь было темновато и, войдя с залитого солнцем двора, я почти ослеп в первую минуту.

– Вот сюда, хакан.

Уна тронула меня за локоть. Я поставил вёдра, развернулся и сразу обнял её, пока она не отошла. Она выдохнула немного испуганно, но жарко и её дыхание сразу обожгло меня и я, хоть и не делал ещё никогда ничего подобного, прижал её к себе.

Я наклонился к её лицу, и она приподнялась на цыпочки. Она и не думала отстраняться, будто заранее знала, чего я захочу… Её губы оказались горячими и сухими, я захватил их своими, она обняла меня, притягивая мою голову, ещё глубже погружая в поцелуй.

Здесь оказалась куча тряпья, приготовленного для стирки, на эту кучу мы и повалились. Мои глаза уже привыкли к неяркому свету, и я хорошо видел её, как раскраснелись её щёки, как блестели между ресниц её глаза. Она сама помогала мне, развязала завязочки на груди… Я целовал её солоноватую кожу… Я видел теперь вблизи то, что видел до сих пор только издали… и я уже был обнажён. Уна провела горячими ладонями по моей груди к животу и мгновенно как-то быстро в следующий миг моё тело и её соединились. Будто нож вошёл в размягчённое масло… всё моё существо сконцентрировалось там, будто в одной точке.

Ничто не могло быть ярче и прекраснее происходившего всего несколько мгновений и вдруг взорвалось в животе, в груди ярким сладостным огнём, всё моё существо залило этой сладостью и я, кажется, закричал или застонал…

Моё сознание прояснилось медленно. Уна гладила меня по волосам и спине большими горячими шершавыми руками.

Это происшествие должно было повториться, продолжиться, чтобы войти в мою жизнь и стать постоянным, каждодневным. Уна стала радостью каждого моего дня, вернее ночи. Я влюбился без памяти и думал о ней, о её чудесном сладком как мёд, мягком теле, постоянно.

Так продолжалось до осени, когда иней стал появляться по утрам на траве…

Я, считавший, что могу прийти к моей возлюбленной, когда захочу, явился в подклеть к моей Уне, ранним вечером, и застал Берси, выходящим от неё. На ходу он пристёгивал пояс, я посмотрел в глубину помещения и увидел Уну, поднявшую в замешательстве руки к растрепавшимся волосам… Берси хотел что-то сказать, но я, подняв ладонь, остановил его речи. Он усмехнулся, в его холодных серых глазах промелькнуло что-то похожее на торжество.

Больше я с Уной не встречался и с Берси никогда не говорил о ней.

Это был тяжёлый урок. Но, как и все болезненные уроки, бесценный. Теперь я знал, что я человек, как все другие люди, и что не все меня любят… А ещё, что у меня есть сердце, которое может не только радоваться, но и болеть… И что и меня могут предавать и обманывать. И что и я могу быть унижен.

Уна попыталась спустя несколько недель поговорить со мной, пришла даже ко мне в покои, нарядная и причесанная, надеясь, видимо, на возобновление нашей связи.

– Хакан Кай, ты…не понимаешь… ты не знаешь, как тяжело живётся одинокой женщине… – начала она, приближаясь ко мне и делая жалостливое лицо. Так я научился различать истину и ложь.

– Чего ты хочешь, Уна? – спросил я, уже не испытывая волнения от близости её прелестей.

– Чтобы ты простил меня… – она захлопала пушистыми ресницами, пожалуй, ещё плакать вздумает…

– Я тебя простил, – сказал я. – А теперь и ты прости и оставь меня. Я не хочу тебя больше видеть.

И всё же я ещё долго не мог думать об Уне без щемящего чувства в душе, видеть её на дворе. Довольно много времени прошло, прежде чем я перестал вспоминать её.

Больше всего помогли другие женщины, появившиеся после неё. Но с ними всё уже было легче и спокойнее.

Я открыл для себя, что каждая женщина уникальна и неповторима, каждая моя возлюбленная была хороша по-своему. Впрочем, ни с одной не складывалось прочно долгой связи, может быть, потому, что за пределами ложа, нам совсем не о чем было даже говорить, а я пытался, рассказывал о звездах, дальних землях, какие повидал, но… то ли рассказчик я скучный, то ли говорил не о том, но в лучшем случае мои подруги зевали. Словом, будущей дроттнинг среди них не было.

И среди этого всего, малявка Сигню дала мне крутой отворот поворот.

Это был повод задумываться о ней и часто. Ведь я видел, что понравился ей, теперь меня уже не обмануть: и жаркий румянец и чуть покрасневшие губы и вдруг…

Вдруг поднимает дерзко голову и говорит, что не хочет меня в мужья. Почему? Что не так я сделал за то мгновенье, когда она подняла глаза на меня? И ведь как смотрела, когда говорила! Мне показалось, я ростом меньше её…

Но пусть я не нравлюсь ей, но ведь не может она не понять выгоды моего предложения. Поймёт. Пусть подрастёт и поймёт. За кого ей ещё идти замуж? Глупо отказываться от меня, вернее от Брандстана.

И всё же я всё чаще думал, чем я так не понравился ей?..

Ньорд позвал нас, с моими алаями участвовать в очередном набеге на Гёттланд. За годы своего правления он присоединил уже почти половину Гёттланда и давно уже не страшился их набегов. По-моему, нападать на гёттов стало для него своеобразным развлечением, вроде охоты.

Да, на этот раз мы с ньордовой небольшой, но отлично обученной ратью захватили пару деревень почти без потерь и пресекли попытки отбить их, почти не понеся потерь. Весь этот поход не слишком нравился мне, но решал здесь не я, это была война Ньорда, а я всего лишь союзник во главе небольшого отряда. Я мог его понять – ему хотелось увеличить свой крошечный Асбин и, он с успехом это делал.

И всё же я сказал, что думаю об этом:

– Это же гётты, под свеями жить не захотят.

– Кто не захочет, пусть уходят, – легко усмехнулся Ньорд, – мои бондеры заселят эти земли. А ты чего философствуешь, книжек своих перечитал? Девок не берёшь?

Девок… Ко мне в палатку и правда, привели нескольких:

– Вот, хакан, самые лучшие в деревне.

Я посмотрел на перепуганных женщин, растрёпанные, они жались друг к другу.

– Нетронутые есть? – спросил я.

Несколько девиц покраснели, пряча лица.

– Этих отпустить и не трогать, – приказал я.

Но ратник замялся:

– Особар возьмёт их тогда, – сказал он, отводя глаза, – У нас его ещё зовут ещё Болли («Злой»).

Я посмотрел на него:

– Запри их до утра, – а посмотрев на женщин, спросил: – кто хочет быть со мной? Остальные, идите по домам, вас не тронут.

Остались все. Я выбрал одну. Она была смуглой и жёсткой, как железная, и брала инициативу на себя, будто дожидалась меня в этой своей деревне. Вот тебе и захватчик…

…Да, время шло. Со времени сватовства Брандстанского наследника прошло три года. За меня посватался конунг из-за Западных гор, и это так напугало меня, что я поняла, пора принять решение о моей дальнейшей судьбе. Выбрать кого-то, из моих алаев, выйти за Сигурда Брандстанского или остаться свободной линьялен.