- -
- 100%
- +
28 августа 1997-го года, в первую ночь нашей совместной жизни, муж читал мне свои стихи. Потом мы разумеется занимались тем, чем все занимаются в первую ночь совместной жизни. Потом до рассвета муж читал мне наизусть стихи великих русских поэтов, преимущественно Серебряного века. На вторую ночь мы до утра разговаривали об античной культуре. На третью – начали читать вслух Макса Горького. Утром того дня я уволилась с работы, стало понятно что надо когда-то спать.
В ту первую ночь я была неплохо подготовленным слушателем. Я закончила филфак МГУ, у мне был соответствующий поэтический кругозор. Мне случалось в юности впадать в жар, читая Есенина, и цепенеть над стихами Мандельштама. Так что даже эмоционально я была подготовлена. Но я никогда не воспринимала такой поэтический массив на слух, да ещё и в таких обстоятельствах. Это было как нырнуть на глубину и танцевать там, забыв про то, что нужно дышать. Как забраться на вершину горы и сыграть там в шахматы. Как годами изучать иностранный язык по учебникам, а попав в языковую среду вдруг начать думать на этом языке.
В результате тех ночей без сна я поняла две вещи. Во-первых, я поняла что такое поэзия. Вся та теория, которую я зубрила перед экзаменами в университете, вдруг обросла мясом. Во-вторых, я поняла, что мне теперь с этим жить. Мне предстояло жить с человеком у которого обостренное поэтическое мышление.
Такие люди, как я заметила, имеют свои особенности и повадки. Например, если такому человеку в голову приходят какие-нибудь строчки, то необходимость их хоть на чём-то записать становится приоритетной по отношению ко всем другим задачам. А строчки приходят в голову в самых неподходящих местах и в самые неподходящие моменты. А чего стоит эта их особенность, в шутливом саморазоблачении описанная Александром Блоком, когда человек рифмованные строки о земле и небе любит больше чем землю и небо.
Спустя почти 21 год совместной жизни, собирая воедино мужнины стихи, я замечаю, как многое в нашей жизни он предугадал. Не то предвидел, не то смоделировал своими стихами. И как часто за эти годы в критических ситуациях спасало умение мужа переключить нас с бытового мировосприятия на поэтическое. В какой-то момент я даже вычитала у Кастанеды теоритическое объяснение этого эффекта. Дон Хуан говорил Карлосу, что поэтам дано прорываться в те области знания, которые связаны с более древними культурами чем наша.
В сборнике три части. Первая часть: стихи написанные в двадцатом веке. Вторая часть – рубеж веков, прощание с девяностыми, и третья часть – тот период, в котором мы живём.
Вторая часть кажется более значительной. Для меня эти стихи рассказывают о 90-х больше чем фотографии. Как рассказать детям и внукам о том времени? Фотографии с наших застолий или с нудистского пляжа в Коктебеле им ничего не объяснят. Ну, да, много водки и много секса. Наши 90-е, как 60-е на Западе – «кто их помнит, тот тогда не жил». Ну, да, лихие. И правда стреляли, и на улицах, и в подъездах, и в квартирах. Помню, пошла погулять с собакой, а в подъезде дымно, у лифта застрелили людей, которые снимали у нас бабушкину квартиру. Это придавало остроты нашему быту. Собственно и быта-то не было. Зарплаты мужа в театре хватало на квартплату и блок сигарет. Социальных лифтов, как теперь это называют, не было. Скорее социальные качели. Можно было путешествовать, это называлось шоп-тур. А потом – торговать на рынок, там был соответствующий контингент: учителя, врачи, научные работники всех мастей. Заботиться о будущей пенсии было смешно, окружающие нас пенсионеры бродили по дворам в поисках пустых бутылок. Мы жили здесь и сейчас. Это была необычайно полнокровная жизнь. Нас не съедали заботы об обеспеченном будущем, поскольку будущего могло вовсе не быть. Жизнь не была запланированный путешествием из точки А в точку Б, это был серфинг. В этом смысле мы были ближе к сути жизни, чем нынешние молодые. Серфингу по жизни теперь нужно учиться у специальных гуру, а у нас просто не было других вариантов. Однажды, уже в нулевые, когда мы обросли достатком, я спросила мужа: а что мы будем делать, если всё это кончится? Да, просто вспомним состояние «генералы песчаных карьеров», – ответил он.
Так многих из тех, с кем мы провели 90-е уже нет в живых. Кто-то погиб тогда, кто-то умер уже в нулевые. Они умирали, как пришедшие с войны и не сумевшие приспособиться к мирной жизни. На исходе второго десятилетия 21-века меня не покидает ощущение, что мы живем и за них тоже. Они вот на домашний мундиаль нашими глазами взглянули, и на дроздов, которые бегают по газонам, на которых раньше ваялись только пустые бутылки, да окурки. На повзрослевших детей. На внуков.
«Ты жив, расскажешь правду обо мне Непосвященным». Судьба подарила нам с мужем время, уединение и компьютер вместо гусиных перьев. Пора переворошить воспоминания, и попытаться понять, что это было. Какими мы пришли в 90-е, и куда мы пошли дальше.
1.
Итак, первая часть – это те стихи, которые написаны до меня. Стихов сохранилось больше, но пусть будет избранное. По моему усмотрению и некой моей же концепции. Когда букв меньше, виднее суть.
Стихи, которые написаны до меня хранятся в чёрно-желтой папке. Я очень много лет эту папку не открывала. Муж не любит те свои стихи, считает большую половину из них непоправимо юношескими. А я вот читаю их и вижу, ну да, с годами и вправду местами стал выпирать каркас, устарел инструментарий 20-века, да и молодежные настроения есть молодежные настроения.
Но есть виденье мира через призму метафоры. Оно такое же сильное и незамутненное как и сейчас. Виденье это не развивается, не сужается, не расширяется – оно пропускает через себя жизнь, со всеми ее стилями, настроениями и прочая.
Недавно один мой друг на фейсбуке спросил меня, зачем нужна поэзия? Почему нельзя выразиться просто, без экивоков. Я ответила, что поэзия – это то, что нельзя выразить по-другому. Ты не можешь пересказать стихотворение другими словами, исчезнет большая часть смыслов. Музыка слогов так сильно сплетена с семантикой, что их не разделить.
Итак, время написания стихов: конец 70-х – начало 80-х. Возраст автора: от 17-ти до 20-ти с небольшим лет.
* * *
Иуда, где ты? Я распят на фонарном столбе.
Эта ночь – словно опиум в теле иссякшего кровью.
Гирлянда рекламы – венок на моей голове.
У подножья креста только пары сумасшедших любовью.
Никто не посмеет к верху поднять глаза, -
Все живут в индивидуальном спектакле.
То не ливень над городом и не гроза,
Это кровь из ладоней и ног моросит по асфальту.
Иуда, что дружба, что совесть, не знает никто.
Поиск друзей – скитание пилигрима.
Близорукий поэт каждую в красном пальто
Принимает за свою любимую.
Но я верю в добро и всё ближе заря.
Ночь, день, конец и начало света.
Я, иссякший, распят на кресте фонаря.
В пыли, в крови. Иуда, Иуда, где ты?
июнь 1975
* * *
Если б жил я, скажем, в Париже,
То наверное снял бы мансарду.
Было б солнце над крышами рыжим,
Над предместьями и Монмартром.
Иногда бы ходил в редакции
И цитировал Аполлинера.
А души векселя и акции
Я б закладывал по тавернам.
Скоро утро. Мосты над Невой.
Мне опять по ночам не спится.
Дворник машет своей метлой
Словно раненная птица.
Август 1975, Ленинград
* * *
Жизнь, ты прочна ли на изгибе?
Не зарекаюсь от сумы.
Ломай, Москва, меня на дыбе
Своей пронзительной зимы.
Кто здесь в кабацкой, целовальной
Москве, когда один как перст,
Как встарь на записи кабальной
За чарку не поставит крест?
В ком колоколом безъязыким
Здесь бьет набат стрелецких смут?
Кто еще может верить в лики
Святых, которых вон несут?
Могу поклясться троекрестно,
Могу поклясться на крови,
Москва, ты стала Лобным местом
Моей не выросшей любви.
Февраль 1977, Москва
* * *
Ждал в глуши Золотого берега
Я весёлого плеска весла.
Я открылся тебе как Америка,
Ты с крестом и мечом пришла.
Повседневность моя, реальность,
Как ужиться нам не любя?
Зря, конечно, мы поругались,
Я сегодня сбегу от тебя.
10 июня 1979
* * *
На сердце осени кошачьи лапы.
А где-то рядом явно листья жгут.
У дыма чуточку сургучный запах.
На прошлом плотно перетянут жгут.
Лежит подспудно прошлая весна.
Но вскрыв её однажды бандеролькой,
Хочу, чтоб стала ты на миг грустна,
И улыбнулась, хоть на миг, и только.
13 октября 1979
* * *
Как бывает вдруг теплей от спички,
Выпал первый снег – и хорошо.
Это ни в халате ли больничном
Город навестить меня пришёл?
Или это дневника погодно
Заполняемого белый лист?
Всё одно. Зима бесповоротна,
Первый снег невыносимо чист.
Первый снег, я – пустошь на отшибе.
Оглуши меня, запороши!
Набело, чтоб не было ошибок,
Прошлое мое перепиши.
2 ноября 1979
* * *
От губ твоих в окне обледенелом
Темнел кружок, как полынья во льду.
Как будто ты увидеть захотела
К тебе тайком приплывшую звезду.
Ты колдовала. Это мне знакомо.
Я это видел, я же не ослеп.
Пусть длятся чары. На стекле оконном
От губ твоих уже бледнеет след.
январь 1980
* * *
Я разъехался с детством –
Мы разные с ним адресаты.
Приходи, если помнишь,
Развей нежилой холодок.
Чтобы в кухне под вечер
Подпрыгивал чайник помятый,
Будто узник закованный
В нём бушевал кипяток.
Засидеться не бойся.
Тебя провожу я дворами.
Не всегда выпадает
В трамваях счастливый билет.
Стороною от улиц
Я там прохожу вечерами,
Чтоб разлука опять
Не взяла
Мой запутанный след.
11 марта 1980
* * *
Мадригал
Как глаза твои холодны!
Я безжалостней глаз не помню.
Так блестит при свете луны
Кромка льда полыньи тёмной.
Так в силках распахнутых рам
Свет приманкой горит не грея,
Чтоб о лампочку до утра
Билась бабочкою Психея.
А порой лукавы они,
Им сродни волос позолота.
Так в Сибири шалят огни
И заманивают в болото.
* * *
Будто в трещинку вытек свет.
Белый вечер как хлеб свеж.
И совсем не крошится, нет.
Я тебе отломлю, ешь.
Я согласен так век жить.
И столетий забыв ход,
Твоих спутанных кос пить
Загустевший хмельной мёд.
* * *
Эти дни без тебя – камни,
Или комья, – среды, субботы…
Осыпаются под ногами,
Будто я хороню кого-то…
Или время, взвалив на плечи,
Я тащу его тщетно в гору,
И клевать прилетает вечер
Наши улицы, как ворон.
Слышу шёпот: «Так, тебе! Вот, тебе!
Ты ещё окропись слезами!»
Вязну в памяти, как в оттепели,
Зреньем, слухом и осязанием.
Мне б не прошлое бальзамировать,
А найти тебя. Где ты? Откликнись!
Так случилось, что женщины мира
На тебя и других разделились.
2.
Жили мы в конце 90-х, не тужили. Со всеми радостями и напастями, свойственными тем годам. Социальных сетей ещё даже не предвиделось, так что в начале 99-го меня вдруг подорвало отнести мужнины стихи в редакцию толстого журнала. Идея была из советских реалий, но мы и сами были из тех реалий. Я отнесла подборку свежих стихов в редакцию журнала «Москва». На следующий день меня вызвал главный редактор. Помню, он все удивлялся, где автор стихов пропадал столько лет. В мартовском номере напечатали цикл стихов, написанных в январе. Мы поехали за гонораром на Арбат, там находилась редакция. Получили деньги, вышли на улицу, гонорара хватило на две бутылки пива, мы прям на Арбате их и выпили. Это было наше прощание с 20-ым веком. Сам тот цикл стихов был прощанием с нашим мировоззрением и мироощущением, со стилистикой 20-го века, его пафосом, его формами, его страхами и его бесстрашием. Впереди были нулевые. Конечно мы на тот момент не представляли, что это значит, но уже точно поняли, что писать стихи и относить их бесплатно в толстые журналы, которые никто не читает, бессмысленно.
* * *
Каждый вечер я возвращаюсь с войны.
Я привык к тому, что и в тылу враг.
Даже если предашь, в том не будет твоей вины,
Но как хорошо, что сегодня это не так.
начало сентября 1997-го
* * *
И не надо нам другой доли,
Нам бы в Альпах мезонин с печкой.
Мы с тобою будем жить долго,
Мы с тобою будем жить вечно.
конец сентября 1997-го
* * *
Ничего нам предметность не скажет о сущности света.
Ты придёшь посмотреть на ручей, прибывающий вспять?
Эти горы сошлись. Прогрессирует астма у лета.
Отделённые головы спящих целую опять.
Там коттеджи предместий снимают с почтением кровлю.
Огонёк зажигалки чернее, чем сажа и прах.
Там любви дефицит. Здесь святые обходятся кровью.
Испугайся хоть раз и уже не почувствуешь страх.
2 января 1999
* * *
Не вырастет младенец на руках.
Столетья обещаний не сдержали.
Зима осталась только в облаках.
К ней ближе те, чей рейс не задержали.
Отвороти летящее в упор.
Спускаемся на дно дневного ила.
Возмездие – привычка рек и гор.
Огни ночные – очи Азраила.
3 января 1999
* * *
Небо от любого просит слова.
Океаны требуют молчанья.
Но однажды демона немого
Ты услышишь в собственном ворчанье.
Без греха, увы, не вынуть снова
Из могил приветы и прощанья.
Не любого небо жаждет слова,
И для всех у моря есть молчанье.
3 января 1999
* * *
Города свою душу взрослея, укрыли под плиты,
Кто по старым искал адресатам – её не нашёл.
И расплющатся головы тех, кто похож на улиток,
И сердца разорвутся на части у тех, кто ушёл.
Ты ещё не одна? Так возьми и куда-нибудь денься.
Осень нагло крадёт всё, что хочет – её не найдут.
Загляни под подушку зимы и как в детстве надейся.
Не смотри на знакомые буквы – они предадут.
3 января 1999
* * *
Воздух в ветре находит свободу.
Храмы только в руинах и святы.
Кто ногами не пробовал воду,
Тот, наверно, не будет распятым.
Пусть тебе оперенье приснится.
Ты во сне обнимаешь подругу.
На светило глядеть не боится
Птица, в полдень летящая к югу.
с 4-го на 5 января 1999
* * *
Луна со звездами, не попрощавшись, скрылись.
В квартире тишина натянута как холст.
А оттепель спешит дома, пока сырые,
Наклеить на окно, неровно и внахлёст.
Во мне из крови лёд, а не родник горячий.
Забытые слова слетаются на зов.
Закрытые глаза неторопливо зрячи –
Песочные часы неотвратимых снов.
5 января 1999
* * *
Я знаю, что будет не больно.
Я знаю – привыкну не скоро.
Я с кем-то грешно, но невольно
Вступаю в обидные споры.
И кажется, слишком серьёзно
Мой разум боится итога…
Разбросаны звёздные блёсны
Невидимых спиннингов Бога.
12 января 1999
* * *
Каждое утро земное мужчину зовёт Ойкумена.
Женщину ночью зовёт обнажённая тайна костра.
Для осмотрительной страсти наградою будет измена.
Разочарованным – страх и надежда дожить до утра.
Музы сегодня молчат, и скорбеть обо мне не решатся.
Я, в свою очередь, тоже не буду о музах скорбеть.
Вызов я бросил богам, и какого мне Зевса бояться?
Если ни я, ни они ничего не сумели успеть.
14 февраля 1999
* * *
В чёрный квадрат не уходит моя печаль.
Что-то такое Малевич не рассчитал.
Видно, не впору мне мир с чужого плеча,
Мне всё равно платить по своим счетам.
В женских руках серебра напрасный труд.
Платину я освящу для их каблуков.
Что-то с металлом помимо моих причуд.
Я прощу им всё, кроме железных оков.
Вымирает сленг отцов, старших братьев и их подруг.
Дети вытопчут нашу коноплю.
Возьми себе за правило очерчивать круг
И за привычку говорить “люблю”.
* * *
Дельта времени. Прошлого камыши.
Глохнет мотор. К лучшему. Услышу плеск.
Небо льётся слезами безымянной души,
И вступает тела боевой оркестр.
Увядающих гимнов опадающие листы.
Девы с прялками, не похожие на подруг.
В складках одежды жажда барханов пустынь.
И причастности нашей поцелуи без рук.
10 октября 1999
* * *
В окна входит рассвет, не задумываясь.
Мы устали от жёлтых воспоминаний.
Замри на нашей общей фотографии.
Пусть наша кровь застынет в монохроме.
Уснувших загадок чужие ответы.
В чьих павильонах осталось тёплое море?
Прикосновение глаз твоих на моей совести.
Кедры и пальмы совокупились без спроса.
14 октября 1999
* * *
Годы сомнутся в комья усталого снега.
В лучших друзей запустим по талому шару.
Нам наказаньем судьбы шалопайская нега,
И ощущение боли чужого пожара.
Я растворяюсь в зелени мудрых растений.
Моя шхуна затонет, не спросив капитана.
Наших вопросов, увы, не коснётся тление.
Но и космы Христа целовать ещё рано.
* * *
На бомбежки Белграда
Время притворяется другом.
Небо обещает быть вечным.
Бог – не сошедшим с круга,
Ты, так и быть, – человечным.
Всех ли детей укачали?
Не удержусь от апломба,
Если для многих вначале –
Слово и сразу же – бомба.
Май 1999
* * *
Мы поедем с тобой в Эквадор,
Там экватор поймаем за хвост.
Помидором для нас термидор,
И любой Муссолини – завхоз.
* * *
На торных путях – проталины приторных встреч,
А жизнь представляется в дырах прокуренных комнат.
Я тысячи лун содрал бы с непрошенных плеч
За тихое солнце, которое лихом не помнят.
Застали врасплох насечки плюгавых минут.
Предчувствия наши от прикосновений устали.
И кажется каждому – всё, что присутствует тут
Нелепою жаждой, скользящей по вертикали.
21 ноября 1999
* * *
Я мщу себе за непроглядность лун,
За негу трусости и волю к тленью.
Нас не укроет тенью Гамаюн.
Сусальным Зевс не тронет омовеньем.
Смолою детства призваны в янтарь,
А рок-н-роллом в мрак трагедий рока.
Мы женщину проводим за алтарь,
Чтоб не было нам с Богом одиноко.
23 ноября 1999
* * *
Изогнутое дерево не просит о пощаде.
Дощатые помосты уже привыкли к крови.
Сколоченные наспех столы нам всё прощали.
Давай простим стропила недружелюбных кровель.
23 ноября 1999
* * *
За тёмными углами полусна
Непрошеные мысли поджидают.
Не в зависти рождается весна,
А в радости, что помыслы оттают.
23 ноября 1999
* * *
Все, старше нас, уснули на закате,
А мы проснулись времени назло.
Никто не избежал чужих объятий,
Но всем, кто был, чертовски повезло.
* * *
Если ты когда-нибудь придёшь,
Пересохнет весь осенний дождь.
Рухнут стены в нижнем этаже.
Ты же улыбнёшься в неглиже.
* * *
Собираешься в путь?
Это просто, чтобы быть смелым.
Что тебе до людей, когда ты боишься себя?
Ты хочешь реинкарнации?
– Будет.
В протуберанцах Солнца не хватает тебя.
* * *
Говори про погоду -
Это то, что случится с тобой.
Пейзаж выбирает тебя для фотосъёмок:
Клён тебе улыбается,
Берёза брезгливо поводит ветвями.
Не обижайся -
Ты с другой стороны.
Чувства, забытые в багажнике автомобиля,
Умирают от перегрева.
Обидно.
Ты – ещё царь, но уже не Бог.
Лампы проституируют, освещая уже не тебя.
Затхлый Аквариум.
Корм пожирает рыб.
* * *
Прохожие разбиваются о наши дома.
Солнце выжигает на наших лицах причудливые тотемы.
Отвернись от заката.
Не трогай листвы.
Тактильный мир не лучше зримого.
Запустение – итог уюта.
В саду камней не принято пить вино,
А мы ждем камней с неба.
Оступившийся вызывает у публики смех.
Не забудь отключить телефон,
Если что-то в себе ты считаешь священным.
Почему ты роняешь одни только медяки?
Ближняя дорога – самая опасная,
Потому что ты к ней не готов.
Так много телефонных номеров в твоей книге,
Что их сумма неизменна.
Ты так заботился о душе,
Что она как подросток сбежала из дома.
* * *
В доме снов не хватает сказочника.
Света, я когда-нибудь расскажу тебе о сущности света.
В нашем доме так много африканских тотемов,
Что я думаю, не отправится ли нам на полюс.
Я люблю тебя той же бескорыстной любовью,
Возьми из моих рук леденцы.
Света, мы когда-нибудь станем взрослыми.
Это то, что мы украдём у вечности.
* * *
Тебе нравиться, когда я касаюсь твоего лба?
Годы растворятся в этой солёной воде.
Мы уплывём по ней в сторону заката.
Ты родишь маленького дельфинёнка,
Я буду в это время защищать тебя от акул.
Нам не будет нужно всплывать для вздоха.
Наши выдохи мы посветим друг другу.
Несметное дно будет нам безразлично.
Нам не будет холодно,
Потому что у нас вырастут плавники.
Мы только на минуту выйдем на берег,
Чтобы купить чипсы, которые ты любила в прошлом,
Гроты останутся в нашем распоряжении.
На пиастры на дне, проплывая, мы будем глядеть с улыбкой.
Солнце не коснётся нашей кожи.
Это мы дотронемся до него и не обожжёмся.
Правда. Тяжело было забраться на вершину?
Отсюда наш путь кажется таким крохотным.
Давай не думать, как мы отсюда спустимся.
Давай вместе, обнявшись, постоим на вершине.
* * *
Мой кот, который с недавнего времени мой,
Но и за это недавнее время кот,
Которого я обещал подарить своему учителю,
Уселся на грудь мою, глядя мне прямо в глаза.
Мой хороший, с недавнего времени,
С того самого, когда ты вдруг стал моим,
Я забыл рассказать тебе главное:
Не стоит так прямо глядеть мне в глаза,
Зачем тебе то, чем я жил,
Зачем тебе желтизна моих глаз,
И как я потом подарю тебя своему учителю.
* * *
Анна,
Я прожил уже сорок неизбывных лет.
Анна,
Я до сих пор не испытал того, что,
Анна,
Я быть могу хоть на экваторе, но,
Анна,
Я в звездных войнах выгадаю близость нашу,
Анна.
* * *
Хочешь,
Стану лагуной без волн,
чтобы понравиться тебе?
Хочешь,
Стану прибрежным песком,
на котором ты будешь лежать?
Хочешь,
Я стану куриным богом на твоей груди?
Кем мне стать, чтобы быть ещё ближе к тебе?
* * *
Небо обещает быть вечным.
Время притворяется другом.
Руки одной из женщин
Стали спасательным кругом.
3.
Нулевые обернулись для нас роскошью потребления.
Потребление информации, в том числе культурной. Вал современного литературного евро-трэша, не в смысле плохой литературы, а в смысле авторов, копающихся в мусорных кучах общества потребления. Стали появляться социальные сети. Живой Журнал тогда был очень значительным культурным событием.
Потребление путешествий по миру. Глаза просили всё новых и новых пейзажей: горы, степи, пустыни, города, моря и океаны.
Потребление одежды. Оказалось, что для покупки новой пары обуви необязательно ждать, когда старая вконец развалится. Оказалось, что одежда не просто даёт защиту от холода, дождей, солнца и ветра, а также социальную приемлемость, одежда даёт тебе образ, настроение. Все почувствовали вкус к прихотливости в одежде. Оказалось, что разбираться в брендах – это не про понты, это про созвучие настроения модельера и твоего настроения.