Дневники склейщика чашек

М.С.

Девушке с необыкновенным именем.

«…видности:…»

– Наверно, «разновидности»!

Тонкая гелевая ручка, на мгновение зависнув над листом бумаги с полустертыми буквами, аккуратно нарисовала: «разно».

– Ага! Дальше – полегче.

Слова выплывали из масляного пятна, погубившего несколько предыдущих страниц, как рыбацкие плоскодонки из отступающего утреннего тумана.

«РАЗНОвидности: придворные и бездомные. Можно, конечно, выделять бесчисленные подвиды и психологические типы, но единственное существенное различие находится вовне, и уже оттуда влияет на личность и судьбу, искажает данное природой до неузнаваемости, приспосабливая, то лаской, то силой, к текущим жизненным обстоятельствам. Так, (простите банальное сравнение) одиноко стоящую сосну ветер гнет к земле и обнажает корни, заставляя крепче цепляться за остатки ненадежной почвы, но давая взамен возможность разрастаться вширь, принимая произвольные очертания на фоне прозрачного неба, тогда как её родная сестренка, выросшая в бору, держится с вынужденной аристократической прямотой, дабы не мешать себе подобным, за что имеет твердую почву и приятную компанию.

Наш Шут был из породы бездомных. Наслонявшись по свету, вернулся он в родной город, как в чужой – ни кола, ни двора, ни соседей. Но это давно перестало его смущать. В отличие от своих придворных коллег, привыкших быть добродушными сибаритами, прогрессивными мыслителями, воплощающими свои принципы в жизнь посредством благотворительности и, просто, приятными собеседниками, наш герой был, зол, тощ, хитер и пронырлив, как помойная кошка. Из той породы людей, что переживут даже крыс, вовремя чумной эпидемии. Днем он пел милые песенки и показывал карточные фокусы капризным детям, вечерами играл крапленой колодой с их осоловевшими от выпивки и жирной закуски папашами, а ночи проводил в спальнях добродетельных мамочек. Жизнь шла своим чередом, пока, в одно прекрасное утро он не познакомился с… Вы подумали, что с принцессой? Очаровательной пастушкой? Доброй феей? Нет, с девушкой-кассиршей, из дешевого ресторанчика, в котором он имел обыкновение пить кофе по утрам. Она вылезла из-за громоздкого аппарата, подошла к его столику и спросила:

– Скажите, пожалуйста, Вы сегодня вечером свободны?

– В принципе – да. А что Вы хотели?

– У меня сегодня именины.

– Понятно…, поздравляю! Ну, подробности уже оговорить не успеем, но в общих чертах… Тематика предполагается? Типа «Королевский маскарад» или ещё…

– Нет, нет, – замахала руками девушка, – Вы не так поняли! Я Вас приглашаю! То есть в гости, приглашаю. Понимаете?

Шут смотрел на жиденькие косички пухленькой жизнерадостной субреточки, и кривая ухмыл…»

Ванька отодвинула тетрадку, приподняла очки, потерла уголки уставших глаз, зелёных и пятнистых, как маленькие луняшки, никогда не показывающие свою обратную сторону. Вытащила из пачки длинную сигарету, с удовольствием затянулась и, не выдыхая, допила глоток остывшего чая, щедро разбавленного ароматным «Vana Tallinn».

– Хм…, кривая ухмыл…ка! А где же растопленный лед, преображение главного героя, любовь и прочие обязательные сантименты?! Жаль – дальше опять затерто.

Она легонечко поскребла указательным пальцем листок, как будто пытаясь отчистить его от налета времени, слежавшегося между страниц.

– А дедуля-то еще интереснее, чем я думала! А может, он и не дедуля, вовсе?

1.

Кажется, или переднее колесо, действительно дает легкую восьмерку? Ванька свернула с набережной в переулок и затормозила перед аркой. Дальше – лучше пешком. Привычные куски развороченного асфальта, островки песка и гравия, исторические развалины детской площадки – обыкновенный городской двор, с двумя приветливо скрипящими, распахнутыми настежь дверями и одной новенькой с кодовым замком.

– Еще не легче! Чтоб их…

Неоконченное пожелание относилось к девчонкам из бухгалтерии и отдела главного технолога, которые уболтали её на эту авантюру.

Кошмар начался пару недель назад, когда перед обедом ей позвонила бывшая одногруппница Катька и попросила быть свидетельницей на её свадьбе. Ванька была рада за Катьку, и, вообще, свадьба – это шикарно! Цветы, конфеты, алкоголь, куча новых лиц, танцы, тамада и караоке. Трудовые будни в родном офисе отодвигаются, даже, не на второй-третий план, они вытесняются на самые отдаленные окраины подсознания, складываясь в отдельную папку «Забыть до понедельника». Это немного похоже на раздвоение личности. Одна – романтичная, творческая, счастливая разгильдяйка, которой редко удается заполучить контроль над телом из-за второй – скучной реалистки, убогой, но могущественной, как Крошка Цахес. Шумные праздники тем и хороши, что высвобождали первую. Но быть свидетельницей – совсем другое дело! Это же бесплатный министр-администратор, девочка на побегушках! А танец со свидетелем?! А девичник?! Пресвятая Богородица! Девичник! Она понятия не имела, где и как заказывать торт, из которого должен вылезти голый мужик! Но, в конце концов, до октября было ещё полно времени – четыре с половиной месяца. Вполне достаточно, чтобы отложить беспокойные мысли на неопределенное «потом» и отправиться, в кафе напротив офиса, куда все сотрудники традиционно сбегались на дешевый бизнес-ланч. Однако, как выяснилось через четверть часа – от судьбы не скроешься, даже в местечке с загадочным названием «Аль-Саиф».

– Ванькааааа! Урррааа! Катька замуж выходит!

Верещала Юлька, учившаяся с ними на одном курсе и тоже, как оказалось, получившая приглашение. Сам факт, что Юлька вопила на всю кофейню, никого не удивил. У неё было (по её же собственным словам) два состояния: «тупняк» и «нервяк». Сейчас, очевидно, настало время второго, вызванного неудержимой дружеской эмпатией. В другой ситуации привычные посетители даже носов бы из борщей не вытащили, но слово «ЗАМУЖ», действует на большинство женщин, как могущественное заклинание. Через минуту все женское население офиса кучковалось вокруг их с Юлей столика.

– Ванечка! Свидетельница – это тебе не просто так! Мы из тебя принцессу сделаем! Ты же у нас красавица, ты, просто, обязана всех поразить! По-королевски тебя оденем! По-ко-ро-лев-ски!

Ванька затравленно озиралась. Дружно кивающие в полумраке обеденного зала коллеги почему-то напомнили одуванчики на вечернем ветерке. Колышутся, колышутся, а дунь посильнее, и развеются невесомым пухом, оставив ссохшиеся, бесполезные черенки.

– И не морщи, пожалуйста, лоб, тебе не идет! Мы все возьмем на себя! Можешь не беспокоиться – я лично позабочусь о твоем гардеробе!

– Именно это меня и беспокоит, – пробурчала новоиспеченная свидетельница, слизывая с вилки расплавленный сыр, – и я хочу об этом поговорить!

Мерные кивки прекратились.

– В общем, так, девочки! Со своими шмотками я разберусь сама!

– Вот, именно! – торжествовала Юлька, – шмотками! У тебя всё – шмотки!

– А кому неймется поработать стилистом, я подарю Барби на восьмое марта! Тема закрыта!

Вытерев губы, Ванька направилась к выходу, сопровождаемая раздумчивым молчанием.

Следующий день в бухгалтерии начался с обсуждения её гипотетического наряда.

Дней через десять она капитулировала на вполне приемлемых условиях. Она обязалась пошить платье у портного, рекомендованного главной бухгалтершей, а остальные поклялись оставить подружку невесты в покое, хотя и под надзором её подруги Людмилы. Это было наименьшее из возможных зол. Все равно они с Людой много времени проводили вместе: бегали по ставшим популярными фотовыставкам, ходили на концерты, дегустировали кофе и алкоголь во всех более или менее приличных забегаловках города и, просто, болтали за вечерним чаем с Рижским бальзамом или «Бехеревкой» о чем придется в съемной ванькиной квартирке.

Пару дней назад они подробно обсудили свадебное одеяние.

– Только, платье, – заявила Людмила, – никаких брючных костюмов. Вот, что я думаю по этому поводу!

Она положила локти на стол и прикусила «Раковую шейку» ровными белыми зубками.

– Помнишь, что говорила Коко Шанель?

– Нам с ней не довелось, видишь ли…

Люда посмотрела на подругу, как староста класса на обитателей «камчатки».

– Коко Шанель говорила, что у каждой женщины должно быть маленькое черное платье.

– Прости, Людочка, что перебиваю, – заволновалась собеседница, – насколько маленькое?

– Не волнуйся, все, что надо – прикроем. Только мне кажется, что черный цвет на свадьбе не совсем уместен. Поэтому я предлагаю шить тебе маленькое черное платье бутылочно-зеленого цвета.

Люда смотрела на подругу со слегка снисходительной улыбкой, вполне осознавая свое превосходство в этом вопросе.

Людмила Стрельцова, офис-менеджер ОГТ, вообще, была натурой утонченной, стремящейся к саморазвитию и, в целом, позитивно настроенной. Имея два высших образования (переводчик и дизайнер интерьеров) она работала на секретарской должности, не жалуясь и не унывая, в полной уверенности, что, только, находясь в самой гуще людской повседневности, можно понять саму себя. Рефлексировала она вдумчиво и увлеченно, хотя со стороны могло показаться, что её попытки самопознания сводятся к примериванию на себя наиболее симпатичных фрагментов чужих образов и убеждений. Но со стороны ведь так легко ошибиться. За то (и это неоспоримый факт), когда речь шла о стиле, она была безусловным авторитетом для всех своих знакомых.

Ванька вытянула губы трубочкой и промычала:

– Мне кажется, что и бутылочный для свадьбы темноват…

– Конечно! Поэтому мы добавим чесучовый шарф, сумочку и туфли.

– Желтый что ли?

– Нет, чесучовый – это светло-песочный!

– Ага…, типа бежевого?

– Похож на бежевый, только немного больше желтизны.

– Я и говорю – желтый!

– Какая же ты упрямая! – огорчилась Людмила.

– Я не упрямая, я скрупулёзная. Может подобрать из того, что есть?

– У тебя ничего подходящего нет!

– У меня полный шкаф! – возмутилась Ванька.

– Анечка, ты только не обижайся, но ты единственная девушка в мире, для которой две проблемы: «нечего надеть» и «шкаф не закрывается», не шутка, а осуществленная реальность! У тебя же ни что ни к чему не подходит. Как ты ухитряешься это делать?! Уму непостижимо!

– Тогда, можно готовое купить. Хлопот меньше. На мой стандартный сорок четвертый что хочешь сядет.

– Кто знает…, ты в плечах широковата…

Чтобы смягчить конструктивную критику, Люда долила ликера в обе чашки.

– Подумаешь, – огрызнулась Ванька, – зато – я на руках могу ходить!

– Это очень кстати. Так и пойдешь завтра в «Ткани», выберешь материал, а в субботу – к портному.

Голос у Люды был низкий и мягкий с едва различимой, не портящей его хрипотцой. Создавалось впечатление, будто она всегда говорила о любви.

– Ну, не куксись, ну будь умничкой, – она потрепала подругу по жестким, отливающим медью волосам, – тем более что ты уже с начальницей своей договорилась.

Это была правда. Слухи всегда быстро распространяются, а корпоративный воздух обладает в этом смысле повышенной проводимостью. Инна Яковлевна поймала свою сотрудницу во время перекура. Возникла из-за экрана ноутбука совершенно неожиданно. Материализовалась и зависла в клубах дыма, как будто Ванька случайно потерла курсором какой-нибудь виртуальный вирусный кувшинчик.

– Я слышала, Анечка, – пробулькала она сипловатым баском, – что у тебя свадьба намечается?

– Не у меня, у подруги.

– Ну, не важно. Я хочу тебе категорически порекомендовать прекрасного специалиста по пошиву одежды.

Губы на круглом лице шевелились только справа, как будто другой стороной она сжимала невидимую спичку.

– Портного, что ли?

– Герочка – не просто портной. Он волшебник! Он соорудил такое шикарное платье на выпускной для моей Ленуси! Нет слов! Сплошной восторг! И за очень разумные деньги.

– Спасибо, Инна Яковлевна, я подумаю.

– Нечего тут думать! Я с ним договорилась на субботу, хочу заказать себе брючный костюм. Пойдем вместе!

Ванька покосилась на богатые формы главбухши и подумала, что если «Герочка» способен нарядить это в брючный костюм, не нанеся ущерба психическому здоровью окружающих, то он, действительно, волшебник.

– Вот, и договорились, – заколыхалась леди-джин, приняв молчание за согласие – Аннушка, поверьте мне – Вы не пожалеете!

Инна Яковлевна растворилась так же бесшумно, как и появилась, не потревожив даже колечки, которые сосредоточенно выпускал систадмин Лёша.

А с кем это она, собственно, сейчас разговаривала? Девушка зыркнула из-за ноута на обитателей курилки. «А был ли мальчик?..» То есть Иннушка-то, несомненно, была, но видел ли её кто-нибудь кроме Ваньки – вот вопрос! Она тряхнула головой, и остатки неуместного в середине рабочего дня шизофренического бреда разлетелись бесформенными сизыми клочьями.

– Гееерочка! – протянула она вслух.

Не нужно обладать неуёмной фантазией, чтобы представить себе женского портного с таким именем. Но против шефа не попрешь, если не хочешь лишиться квартальной премии, возможности уйти в пятницу пораньше и прочих «рождественских» подарков.

Так и очутилась наша героиня в чужом дворе с притороченным к багажнику свертком и классовой ненавистью к начальнице, у которой образовались какие-то новые планы. А номер квартиры Инна Яковлевна, разумеется, не запомнила, сказала, только, что подъезд номер два с рекламой турфирмы на латунной табличке, третий этаж, дверь налево. Вот, он, блин, второй подъезд, вот долбаная табличка, а вот, под ней – электронный замок. И куда ей теперь ломиться?! И, кажется, дождик собирается…

Она присела на бортик песочницы. Звонить и разговаривать с Инной не хотелось до слез. Крошечная капелька шлепнулась на сенсорный экран телефона.

– Только промокнуть мне сейчас не хватает для полноты ощущений!

Она задрала голову вверх и боковым зрением увидела мужчину, зашедшего во двор с улицы. Полиэтиленовый пакет, из которого торчали горлышки пластиковых бутылок, органично сочетался с синими трениками, шлепанцами поверх носков и запущенной, нечесаной шевелюрой. Оранжевая футболка с Angry Birds на крепком торсе добавляла милой инфантильности, без которой образ бытового пьяницы был бы, пожалуй, чересчур типичен, а потому – скучен. В общем, алкаш показался Ваньке вполне симпатичным (особенно в сравнении с главбухшей), и она уже готова была уступить ему освященное традициями место отдыха в песочнице, когда поняла, что он направляется прямиком к запертой двери. Это была первая удача сегодняшнего дня.

– Простите, пожалуйста, мне очень нужно войти!

Подойдя к аборигену, она с удивлением увидела, что щеки его гладко выбриты, а ногти коротко пострижены и, наверняка, знакомы с маникюрным набором. Он слегка мотнул головой в сторону велосипеда:

– Рекламу что ли привезла? Не надо. У нас и ящиков-то почтовых нет.

– Это не реклама, это ткань. Я к Гере, – и добавила невпопад, как будто разговаривала с суровой секретаршей, – у меня назначено…

Мужчина приподнял брови и повернул к ней не только лицо, но и весь торс с Птичками.

– К Гере?! Смотри-ка! Кому Гера, а кому – Герасим Михайлович.

Глаза у него были серые, чуть на выкате с короткими выцветшими ресницами. Левый был наполовину закрыт безобразным бельмом.

– Это Вы что ли?

Ванька совсем растерялась. Меньше всего этот дядька с внешностью и голосом спивающегося отставника был похож на дамского портного «Герочку»

– Я и есть. Только у меня ничего, как ты изволила выразиться, не «назначено». То есть назначено, но не с тобой. Э…, не помню, как величать, но в её одёжу таких, как ты, три влезет, – он на мгновение задумался и добавил, – вместе с велосипедами.

– Точно! Это наша главная бухгалтерша!

– Воот!

– Она сегодня не сможет, просила передать, что договоренность в силе, позвонит на следующей неделе. А я хочу платье заказать, правда, еще не знаю точно – какое…

– Ясно, что не знаешь, – согласился Герасим, – но я индивидуальный пошив сейчас не принимаю.

– Как это?

– Так это. Взял крупный заказ от кооператива. И оставшиеся дошиваю. Да, вот, еще эта твоя на следующей неделе придет…, как её?

– Инна Яковлевна.

– Во, во! Колобок на выданье!

– Гы-ыы…

– Вот тебе и «Гы».

– Но у меня заказ не срочный. К осени.

– Тем более. Позже приходи, может, освобожусь малость.

Он повернулся к двери, тронул ключом-«таблеткой» замок и скрылся, не попрощавшись, в подъезде, из которого пахнуло подвальной сыростью, псиной и чем-то еще, не идентифицируемым, но явно не имеющим отношения ни к подвалам, ни к собачьим экскрементам.

Ванька раздраженно дернула руль и потащила велик к выходу. Она не могла понять: нахамили ей, или – нет. Вообще-то, она привыкла, что мужчины разговаривали с ней иначе: улыбочки, комплименты и прочие радости межгендерных коммуникаций. Иногда это забавляло, порой вызывало досаду, но было привычно. А этот лупоглазый дядька, которому имя «Герочка» шло, как индюку семейные трусы, окончательно выбил её из колеи.

– Нормально начинаются выходные…, хорошо, хоть, что дождь так и не собрался.

– Эй!

Из окна над козырьком парадной торчала взлохмаченная голова.

– Возьми зонт, а то сейчас промокнешь!

– Да, вроде, не обещали.

– На небо надо смотреть, а не в интернет, – хмыкнула голова.

Отпустив руль и выпрыгнув вверх и влево, Ванька поймала крапчатый синий зонт, успела подхватить медленно кренившийся к земле велосипед и сама удивилась своей ловкости.

В окне уже никого не было, но голос из темного проема спросил:

– Тебя как звать-то?

– Аня…, Анна Андреевна, – крикнула Ванька в темноту окна.

– Ну, пока, Анна Андреевна, – усмехнулось окно, – зонтик с бухгалтершей своей передашь.

– На черта мне этот дурацкий зонт, – ругалась Ванька, волоча велик по песку,– Герасим, блин, Михайлович…, Герасим и Му-му…, догхантер, мать его! Чтобы я к такому месяц на примерки ходила? Нееет! Завтра же пойду и куплю готовое платье!

Выбравшись на улицу, она вздохнула с облегчением, поставила ногу на педаль, привычно толкнулась и покатила, сперва – по улице, потом – вдоль канала. Ветер мгновенно поставил дыбом жесткую непослушную челку.

– А ткань теперь куда девать?! Чччерт! Правду говорят: бог шельму метит!

В этот момент ей пришлось прервать свой гневный монолог, потому что первый в этом году полноценный летний ливень брызнул в лицо водой с неловкой игривостью пятиклассника, решивший поухаживать за девочкой, моющей руки перед входом в школьную столовую.

– Ой!

«Вот и зонтик пригодился!» – тихо, но отчетливо проговорил кто-то в Ванькиной голове и подмигнул уродливым белесым глазом.

2.

Гера подбросил, как бы взвешивая на руке, полуторалитровую бутылку с рыночным молоком и сказал пустому холодильнику:

– И сильно приталенные не надо! У нынешних школьниц с талиями напряженка, расшивать замучаются.

Он уже выложил принесенные продукты, но дверцу закрывать не хотелось – холодильник был единственным источником если не холода, то прохлады, ставшей жутким дефицитом в последние нестерпимо жаркие дни. Захотелось вытянуться на давно не метеном полу кухни, положив голову рядом с овощными ящиками, и подремать, до вечера, когда жара начнет спадать. Уйдет с глаз долой обрыдлое своей позитивной желтизной светило, и, если повезет, легкий ветерок с воды расшевелит ленивые картинки в голове: выкройки, недоработанные эскизы, изумительного медового оттенка пепельницу в кабинете завскладом, субтильную фигурку самого заведующего; тут же, как будто, для контраста, бесформенный пятьдесят восьмой размер новой заказчицы (таких он про себя называл «тесто»), прямые и упрямые, цвета новеньких советских пятаков волосы на голове той девочки с велосипедом…

– Надо же! Я и забыл о ней!

Последние три недели были аховые. Директор кооператива, на который он подрядился работать, вдруг заявил, что ему не достаточно конструирования, и что до подписания акта о выполненных работах, Герасим Михайлович, мол, должен еще помочь внедрить в производство эти несчастные спальные комплекты. Ничего подобного он был не должен, и в кратких, но веских выражениях объяснил это зарвавшемуся владельцу мастерской. Тот заныл на октаву выше, предложил дополнительный договор с другой, разумеется, суммой. Пришлось согласиться (а что делать?) и с утра до вечера без выходных торчать в жутких душных, не прибранных цехах, оставляя индивидуальные заказы на ночь и на время коротеньких обедов, которые случались далеко не каждый день. И твердить себе, что это нормально: ходить каждый день на работу в одно и то же место, ругаться и перекуривать это дело с одними и теми же людьми, поздравлять с днем рождения кассиршу, кокетливую сорокалетнюю старую деву, общем – жить нормальной человеческой жизнью, имеющей логику, последовательность, развитие. Найти «свою колею», свой ритм, свой стиль, в конце концов. Его же обычное существование напоминало костюм опереточного цыгана-порошайки в провинциальном театрике: красный пояс из «Кармен», сапоги из «Кота в сапогах», жилетка и шляпа непонятно откуда, плюс лохматый парик, оставшийся от недавно почившей полоумной травести. Живописные лохмотья, собранные по гримеркам. Художник по костюмам такими мелочами не занимается – ролька-то эпизодическая.

Одна несомненная радость в такой жизни…, то есть в костюме – в любой момент можно выбросить надоевшую деталь и заменить её другой. Нет никаких привязок к цвету, фасону, необходимости. Никто не заметит, ничего, не изменится. И партеру, и галерке, и даже дотошному помрежу плевать, какая рубаха на оборванце, и есть ли она вообще. Лишь бы вышел вовремя и спел «в ноты».

Переезжая сюда, в родной город, в квартиру, доставшуюся по наследству от двоюродной, почти не знакомой тети, Гера надеялся, что эта старая, но очень просторная «трешка» станет, наконец, тем, чего никогда не было в его щедрой на места и события жизни – домом, в который можно будет возвращаться из самых дальних путешествий так же спокойно, как из супермаркета за углом. Планировал осесть, обзавестись постоянными клиентами, подписывать долгосрочные договоры, может, даже, мотаться ежедневно на какое-нибудь крупное или не очень предприятие, имея там должность и оклад согласно штатному расписанию. О семье пока не думал. Пока…, с начала надо привыкнуть.

Привыкалось со скрипом. Иногда, бросив лекала, которыми он пользовался по старинке, доверяя рукам больше, чем любой компьютерной программе, Гера выходил поздним вечером из дома и шел, куда глаза глядят. Шатался по улицам, курил в незнакомых подворотнях, фотографировал на телефон невнятную и переменчивую погоду, подолгу смотрел на освещенные окна. Иногда, если первый этаж был низко, ему удавалось подглядеть чужую жизнь сквозь неплотно закрытые шторы и предусмотрительно вваренные решетки. Как обрезки киноленты, пущенные с руки.

Он понимал, что безнадежно отстал от своих сверстников, готовящихся выдавать дочерей замуж и отмазывать сыновей от армии. Даже если он сейчас женится, обзаведется ребятишками, прогорбатится над одним столом лет пять, и, придя домой вечером, усевшись ужинать в махровом полосатом халате, лениво скажет хлопотливой супруге: «Опять, ты, мать твою, лука в котлеты понапихала, опять рис переварен и заварка жидкая, как пися сиротки Хаси», это будет совсем не то «Опять», что у людей, терпевших друг друга два десятка лет.

Он приходил с таких прогулок успокоившийся и притихший, пил чай, читал какую-нибудь книжку про шпионов и, уже под утро, заваливался спать до обеда.

Сегодня была первая свободная суббота за последний месяц.

С полу-зевком полу-стоном Гера сел, сложив руки на коленях. Понаблюдал за жирной, тяжелой и ленивой, как священная корова мухой. Прицелился и плюнул в неё жвачкой, рассчитывая сбить на лету «вражеский бомбардировщик». «Снаряд», пролетев мимо, приземлился на кухонный стол рядом с треснувшим заварочным чайником, залапанным, как рублевая шлюха.

– Бдыыщщ!– сказал Гера.

Он с хрустом потянулся и, вдруг, замер. Наметившаяся, было, довольная улыбка легко трансформировалась в гримасу, похожую на валявшуюся рядом с мойкой кухонную тряпку.

– М-м-м…, масло! Как же я забыл про масло?!

Чудом выжившая после жвачного обстрела муха слушала его стоны без сострадания.

Воздух на улице напоминал горячую мыльную воду. Площадь находилась метрах в двухстах от дома, но она легко дотягивалась до самых дальних закутков расползавшихся от неё узких улочек и переулков запахами шавермы и раскаленных трамвайных рельсов, похожими одна на другую попсовыми мелодийками и гулом голосов, слившимся с автомобильным лязганьем в единый андроидный речитатив.