Друд – сын пирата

Часть 1

1. Друд ссорится с отцом и прыгает в окно

– Дэвид – Рудольф, – сказал отец, и Друд понял, что если уж дело дошло до полного имени, значит, день у него будет сегодня неудачным.

Мальчик – подросток, рослый для своих четырнадцати лет, стоял возле окна в довольно вольной позе, скрестив руки на груди. Чтобы показать, что серьёзные беседы родителя ему нипочём, он то откровенно иронично глядел в лицо отцу, то бросал нарочито скучающие взгляды на улицу.

– Дэвид-Рудольф, – снова повторил отец торжественно, – ты уже довольно взрослый и через несколько лет, надеюсь, станешь мне надёжным помощником. Однако для этого тебе необходимы прочные знания.

– Разве я не получаю знания каждый день? – перебил его Друд, усмехаясь уголками губ.

Перед его мысленным взором возникла печальная фигура бедного студента, с терпением мученика, нёсшего крест по его обучению.

– Не хочу отрицать достоинства господина Вейла, от которого ты получил некоторые знания, однако они далеко недостаточны. Поэтому ты поедешь в хорошую привилегированную школу.

– Матушка этого не переживёт, – самоуверенно заявил Друд, вспомнив, как в прошлом году подобная попытка сорвалась ввиду матушкиных обмороков, судорог и сердцебиений, возникших из-за её нежелания расставаться с сыном и вынудивших сурового родителя отказаться от своей затеи.

– С матушкой всё улажено. Ты простишься с ней рано утром, перед отъездом.

Друд понял, что на этот раз отец обошёл его, изолировав главного его адвоката. Спору не было, в последнее время он вёл себя настолько развязно, что иной раз сам удивлялся, почему его не остановят. Неужели даже терпение матушки дало трещину? Не сомневаясь, что сумеет настоять на своём, мальчик заявил:

– Завтра? Завтра я не могу. Это слишком рано.

– Именно завтра, милый. Всё готово к твоему отъезду.

– Но завтра мы с Подлером идём ставить силки на зайцев!

– Силки подождут до каникул. Я обещал матушке, что если ты будешь вести себя хорошо, то проведёшь каникулы дома.

– Каникулы будут бог весть когда! Я иду ставить силки на зайцев и посылаю к чёрту эту школу! – раздражённо крикнул Друд, топнув ногой.

– Вот именно поэтому ты отправишься туда как можно скорее. «Женское воспитание совершенно тебя испортило», – всё ещё спокойно сказал отец, но в голосе его зазвенели железные ноты.

– Я иду ставить силки, а если нет, то я не знаю, что я с собой сделаю! – ещё более раздражённо закричал Друд, надеясь, что его слова достигнут ушей матушки.

– Я вижу, что моё решение совершенно правильное, – констатировал отец. – Сейчас ты отправишься в свою комнату, и будешь находиться там, пока тебя не позовут к ужину. Ужинать будешь один.

– Ты не хочешь меня видеть? Ну, так ты меня никогда не увидишь!

Друд бросился к балкону и перекинул ногу через парапет. Он ожидал, что отец испугается и пойдёт на попятную. Чтобы предоставить ему эту возможность, мальчик обернулся и постарался сделать как можно более жалобное лицо, выжимая при этом из себя слёзы и судорожные рыдания. Однако отец не двинулся с места. Тогда, охваченный внезапным мстительным чувством, мальчик взглянул вниз. Под балконом покачивались густые кусты сирени. Зажмурив глаза и задержав дыхание, Друд перебросил вторую ногу и оттолкнулся от парапета. Сиреневые ветви, царапая, приняли его, после чего он скатился на землю. Вскочив, мальчик сделал несколько шагов, но тут же упал с криком, полным ярости. Из – за угла дома уже бежали слуги.

Друда перенесли в комнату, уложили на постель, после чего все ушли. Через некоторое время пришёл отец и сел возле кровати на кресло.

– Уходи! Ты этого хотел? Теперь тебе хорошо, да? – злобно закричал Друд сквозь слёзы.

– Скоро придёт доктор, – попытался успокоить его отец, явно испытывая моральные мучения от создавшейся ситуации.

– Не нужно мне никакой помощи! – заявил Друд и отвернулся, однако, когда карета с доктором подъехала к дому, он уже так намучился с огнём горевшей ногой, что безмолвно подчинился всему, что с ним делали.

После тщательного осмотра врач не нашёл у него ничего страшного, кроме растяжения связок, и наложил тугую повязку. Отец поблагодарил его и попросил пройти в гостиную, где они обычно курили трубки и пили вино, когда доктор приезжал с дружеским визитом. Прежде чем выйти вслед за гостем, он обернулся и спросил:

– Ты ничего не хочешь мне сказать, сынок?

Друд отвернулся и сжал зубы, чтобы случайно не всхлипнуть.

– Значит, я принял правильное решение, – сказал отец. – Завтра ты отправишься в школу, даже если придётся нести тебя на носилках!

После его ухода мальчик остался один. Он смахнул на пол ужин и всю ночь проплакал от жалости к себе.

2. Друд размышляет о дворянском происхождении

«Дэвид- Рудольф Эберт Шанталь, 14 – и лет, сын Эберта Ирлинга Шанталя, судовладельца. Принят 14 сентября 1700 года.

Писать родителям: провинция Мирлауд, имение «Клёны» близ Дьюри – Гентона.

За год уплачено 200 золотых моллеров и ещё 20 серебряных лейров».

В то время как директор школы вписывал эти сведения в толстую разграфлённую книгу, Друд сидел на табурете и ощущал себя узником, определяемым в тюрьму. Полное сходство завершало окно со свинцовым решетчатым переплётом, в которое были вставлены маленькие квадратики цветного стекла.

Отец, высокий и плечистый, сидел рядом. Когда он двигался, то золото вышивки на обшлагах его тёмно – синего кафтана царапало бархат, а новые кожаные сапоги поскрипывали. Сын не смел поднять глаз на его широкое, обветренное лицо, а сидел, уставившись на шляпу, лежавшую у отца на коленях.

– Мой сын – способный мальчик, но женское воспитание дома совершенно испортило его, – говорил отец. – Моя жена – добрейшая женщина, но она не отдаёт себе отчёта в том, что чрезмерной любовью губит его. Я же часто бываю в отъезде…

– Так уж бог создал матерей! – развёл руками директор. – Но вы не беспокойтесь, господин Шанталь, мы справимся с этим. Вы верно слышали о сыне господина графа Розье? С ним была точно такая же история. Он провёл четыре года в нашей школе и теперь является примером учтивости и образованности.

– Я потому и выбрал вашу школу, – продолжил отец, – что она даёт образование, достойное дворянина.

– Да, да, – подхватил директор, – фехтование, верховая езда, латынь, греческий – всё, что надо для того, чтобы блистать в обществе!

– Ваша школа славится отменной дисциплиной…

– Да, да, дисциплина – прежде всего!

Друду беседа отца с директором казалась бесконечной, но, когда она закончилась, он вдруг понял, что не готов с ним расстаться. Однако, когда отец наклонился, чтобы попрощаться и спросил, не хочет ли сын что-нибудь ему сказать, Друд изобразил ледяное равнодушие, хотя сердце его разрывалось. Если бы он мог пересилить свою гордыню, то бросился бы отцу на шею, обхватил руками большую родную голову в длинноволосом тёмной парике и попросил прощения. Вместо этого он промолчал. Не дождавшись от сына ни слова, отец поджал нижнюю губу, так что в углу рта образовалась горькая складка, и, кивнув директору, вышел вместе с ним. Эти минуты стали самыми тяжёлыми. Если бы не больная нога, гордыня Друда, возможно, была бы побеждена, а прощение испрошено и получено. Однако, когда он созрел до мысли броситься вслед и дохромал до середины лестницы, драгоценное время ушло. Чтобы никто не догадался о его порыве, Друд вернулся в кабинет директора. Когда сам хозяин кабинета, маленький круглый человечек в новеньком парике, обильно посыпанном пудрой и потому резко контрастировавшим с его багровой физиономией, вернулся, то обошёл два раза вокруг табурета, на котором сидел мальчик, и сказал, потирая пухлые ручки:

– А мы, стало быть, сударь, спесивы. Это крупный недостаток, сударь. Но ничего, мы это исправим, исправим…

Затем он позвонил в колокольчик и вызвал надзирателя, чтобы тот отвёл «господина Шанталя» к другим ученикам. Надзиратель доставил Друда на задний двор школы, окружённый высоким забором. Во дворе резвилась целая толпа мальчиков. Как только новенький остался один, к нему сразу же направился высокий худощавый подросток с настолько жидкими и бесцветными волосами, что сквозь них просвечивала голова. Глаза у него были бледно – голубые, а брови и ресницы – светлые. За подростком бежали пять – шесть мальчиков разного возраста, видимо, составлявшие его свиту.

– Я – Гай Любильер, владетель Мерей. «А вас как зовут?» —спросил подросток церемонно.

– Меня зовут Друд… То есть Дэвид – Рудольф Шанталь.

– Надеюсь, вы дворянин?

– Да.

– Хорошо, что вы не из этих новых богатых выскочек. У ваших родных есть имение?

– Есть, возле Дьюри – Гентона. Называется «Клёны».

– Приятно слышать, что благородный дворянский род сохранил своё имение. Увы, знатность нынче не в чести. Богатые безродные выскочки скупают дворянские гнёзда у разорившихся семейств, как будто, захватив их, они приобретут соответствующие ум, благородство и манеры. Нет, что предаётся по наследству, то передаётся по наследству. Вы согласны со мной?

– Да, – неуверенно сказал Друд, потому что чистота его дворянской крови была сомнительная. Дело в том, что его отец, богатый и незнатный, приобрёл дворянский титул, женившись на его матери, знатной, но бедной, а заодно и выкупил заложенное имение.

– Вы мне нравитесь, Шанталь. Будем друзьями. Можете называть меня по названию моего имения – Мерей, – милостиво разрешил Гай Любильер.

В знак своего благоволения новоиспечённый друг послал одного из мальчиков своей свиты принести Друду стул, и стал расспрашивать его о домашней жизни. Новичок не посмел утаить из своего прошлого почти ничего, за исключением слёз и чувства вины перед отцом.

– Прыжок с балкона в доказательство своей правоты – это сильно, – одобрил Мерей. – И не переживайте из-за того, что вы сюда попали. Скоро вы поймёте, Шанталь, что здесь не так плохо, как кажется.

3. Друд ищет приключения и находит их

Первые дни Друда мучила необходимость всё время быть на людях: днём – в шумных классах, ночью – в дортуаре с кроватями на двадцать человек. Однако вскоре он привык, чему немало способствовала его дружба с Мереем. Мерей был самым богатым и знатным мальчиком в школе. В классе он сидел за самым последним столом и ничему не учился, кроме музыки, верховой езды и фехтования, необходимых для успехов в обществе. Мерей частенько нарушал дисциплину и дерзил учителям, считая их существами низшей породы, так как они работали за жалованье. Выкинув очередную злую шутку, он говорил: «Пусть терпят! В конце концов, мучаюсь же я, слушая их бредни, лишь бы они не остались без работы, так пусть и сами помучаются!»

Как признанный лучший наездник и фехтовальщик, Мерей вызывал глубокое восхищение всех мальчиков школы. Некоторые из них тенями следовали за ним, хотя он часто не останавливался перед тем, чтобы выказать им своё пренебрежение. Друд сразу попал под обаяние Меррея. Сам он заслужил благосклонность главного школьного светила тем, что мог составить ему пару в спортивных упражнениях, в то же время несколько уступая в силе и ловкости, а также умел занимательно рассказывать об охоте.

В классе Шанталь прочно обосновался на заднем столе среди других бездельников. Сначала он плохо учился по общеобразовательным предметам, чтобы насолить отцу, а затем по привычке. Впрочем, кроме предметов, увлекавших его кумира, Друд большое внимание уделял красоте почерка, изрисовав своими вензелями латинский словарь, а также иногда начинал ненадолго проявлять усердие в занятиях математикой, к которой у него были хорошие способности.

– Шанталь, возьмитесь за ум, вы можете добиться больших успехов, – тщетно взывал к нему учитель математики.

Друд предпочитал проводить свой досуг, швыряясь скомканной бумагой или обстреливая соседей горохом из деревянной палочки, за что его не раз наказывали битьём линейкой по рукам. Однако то, что надзирателю казалось позорным наказанием, в глазах бездельников с задних столов было верхом геройства, и Друд с гордостью демонстрировал товарищам иссечённую красными полосами руку.

Главным развлечением недели в школе были походы учеников в сопровождении учителей по воскресным дням в главный собор города Лизса, в котором располагалась школа. Там они слушали службу, а самые голосистые пели в церковном хоре. Друд не относился к числу последних, а потому, считая службу длинным и скучным мероприятием, развлекался, как мог. То он пытался читать слова молитвенника задом наперёд, то вверх ногами, то загадывал вопрос, а ответ искал на случайно открытой странице. Пресытившись этими забавами, мальчик начинал вертеть головой. Впереди взгляд его упирался в затылок высокого и широкоплечего ученика, зато справа, на лавках через проход, сидели девочки из женской закрытой школы. Если хоть одна из них поднимала глаза и случайно встречалась с ним взглядом, Друд начинал корчить рожи, пока она с презрением не отворачивалась или не начинала хихикать, прикрываясь молитвенником.

По возвращении в школу Мерей и его почитатели, в числе которых был и Шанталь, начинали хвалиться друг перед другом мнимыми успехами у прекрасного пола. Однажды, во время очередной похвальбы, Александр Элле, мальчик из зажиточной, но незнатной семьи, приближённый к Мерею за то, что у него всегда водились карманные деньги, заявил:

– Та девица с волосами, заплетёнными крендельками, совсем недурна. Она всю службу с меня глаз не сводила.

– Вот умора! Она не сводила глаз с этого набитого мелочью бочонка! – захохотал Мерей, повалившись на кровать и дрыгая в воздухе ногами. – Наверняка какая-нибудь уродина!

– Зря ты, она правда была ничего, – заметил Друд.

– Ну, может, на личико и нечего, – тут же согласился Мерей, – но уж ноги у неё точно кривые.

– Откуда ты знаешь? Ты никогда не видел её ноги! – возмущённо закричал Александр Элле.

Мерей онемел от вида явного бунта. Друд, желая предотвратить драку, сказал примиряюще:

– Положим, мы не знаем, какие у неё ноги. Но это можно проверить.

– Как? – спросил Элле.

– Увидите, только дайте мне в следующий раз сесть на лавку с края.

В следующее воскресенье, когда ученики пришли в собор, Друд устроился как раз напротив лавки, на которой сидела девочка с волосами, заплетёнными крендельками. Несколько раз он стрелял в неё горохом, чтобы обратить на себя внимание. Она робко поднимала глаза от молитвенника, косилась на него и умоляюще улыбалась. Добившись её внимания, Друд достал из кармана мышь, пойманную заранее, и, дождавшись, когда девочка в очередной раз поглядела в его сторону, выпустил зверька в проход. Мышь, два дня проведшая в духоте и темноте коробки, очутившись на свету, сначала оцепенела от звуков хора и органа, а затем бросилась бежать прямо вперёд. Девочка, увидев её, побледнела, завизжала и вскочила на скамейку, подхватив юбку, так что стали видны её ноги до колен. Другие девочки, увидев зверька, тоже стали взбираться на лавку и визжать. Впрочем, некоторые из них ничего не видели, но проделывали то же, что и соседки, на всякий случай.

Виновника срыва службы нашли быстро. Его назвал скромный ученик – сирота Роберт Уиксли.

– Предатель, – бросил в его адрес Друд, словно выплюнул.

– Вы совершили недостойный дворянина поступок, – тихо, но твёрдо ответил Роберт.

Подвиг Уиксли был велик. Если до этого его удостаивали лишь щелчков и подножек между делом, то после такого поступка травля со стороны Мерея и его дружков обещала стать упорной и систематической.

Друда при всех сильно высекли, разложив на лавке, после чего на неделю заперли в карцер, куда носили только хлеб и воду. После этого его авторитет среди бездельников взлетел на немыслимую высоту, зато в глазах начальства он упал так низко, что мальчику запретили совершенно покидать стены школы. Зимние каникулы он провёл, бродя по пустому двору и выглядывая на улицу в окошко калитки привратника. Когда товарищи вернулись в учебное заведение из дому, их рассказы до того растравили Друду душу, что во втором полугодии он несколько поутих в поведении и даже начал от скуки учиться. Директор счёл это изменение первым положительным плодом своей воспитательной системы, о чем не преминул сообщить Шанталю-отцу.

Родители часто писали Друду, а матушка, когда отец бывал в Дьюри- Гентоне, в своей конторе, присылала ему корзину с вкусной едой, а иногда и немного денег. В первые месяцы мальчик хотел наказать родителей, не отвечая на их письма, но за этим в школе строго следили. Раз в две недели все ученики усаживались в классе под надзором надзирателей, которые не выпускали никого до тех пор, пока не получали более или менее сносное послание «милостивому государю батюшке и дорогой государыне матушке» от каждого.

Сначала Друд не знал, что делать в школе с деньгами из дому, но Мерей быстро научил его покупать на них сласти через привратника. Ближе к весне интересы ближайшего друга мальчика изменились. Мерей вдруг начал очень заботиться о своей внешности и много говорить о той жизни, которую он будет вести, как только окажется за пределами школы. Через всё того же привратника он заказал на собственные средства завитой парик по последней моде, который примерял перед осколком зеркала, когда никто не видел. В школе запрещалось коротко стричь волосы и носить парики, но благодаря тому, что природная шевелюра Мерея не отличалась чрезмерной пышностью, новое приобретение и так сидело на нём отлично. Друд с завистью смотрел на друга и с ненавистью на свои густые каштановые волосы, стянутые сзади синей лентой. Следующим шагом Мерея к элегантности стали башмаки на высоких каблуках, которые прислала ему сестра, уже взрослая барышня, выезжающая в свет. Затем появились рубашка с кружевными манжетами и щегольская трость. Ближайшее окружение кумира школы среагировало мгновенно. Былые бездельники стали рассуждать о моде, усердно ходить на уроки музыки и танцев, а также тайком учиться играть в карты. Почтение к Мерею достигло невиданных размеров, ведь он был непревзойдённым знатоком, по крайней мере, десяти карточных игр.

В начале мая Друд, наконец, заслужил прощение директора и вновь был допущен в собор. Идя туда в первый раз после долгого перерыва, он поклялся в душе окончательно исправиться и стать первым учеником по математике. На службе он ни разу не оторвал глаз от молитвенника, и вернулся в школу с чувством начавшейся новой жизни. Однако уже в следующее воскресенье все его намерения пошли прахом. В этот день ученики закрытой мужской школы запоздали, и при входе их строй смешался с толпой других прихожан. Друда зажало между каким-то почтенным буржуа и похожей на палку старухой. Хотя он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, буржуа высказал ему негодование по поводу наглой молодёжи, которая везде лезет вперёд, а старуха, не вдаваясь в объяснения, пребольно толкнула острым локтем. Вдруг мальчик почувствовал, как кто-то с силой тащит его назад, и не успел он разобраться в чём дело, как очутился вместе с Мереем за первой входной дверью, в то время как вторую, внутреннюю, заперли.

– Никак не войдём. Пусть эти умники парятся на службе, а мы погуляем по городу.

– Меня только неделю как выпустили за пределы школы, а теперь, благодаря твоей милости, снова запрут, и уж никак не меньше, чем на год!

– Ой – ой – ой, какие мы нежные! Да никто даже не заметит, что нас нет! В соборе уйма народу! Когда служба окончится, мы смешаемся с толпой, как будто вышли со всеми. Идём, не бойся, я покажу тебе такие места, которых ты раньше не видел!

Первые двести шагов Друд чувствовал сомнения и то ли угрызения совести, то ли опасения, что его ждут неприятности, но постепенно пришёл в бодрое состояние духа. По характеру своему он был исследователем, а потому незнакомые улицы вызвали в нём тот жгучий интерес, который ранее много раз заставлял его исследовать окрестности родительского имения, забираться в самые глухие уголки ближайшего леса и самые опасные части прилегающего к нему болота.

Прожив в Лизсе почти год, Друд его почти не видел, поэтому он с любопытством осматривался. По обеим сторонам улиц тянулись многоэтажные дома. Порой верхние этажи, выступавшие над нижними, находились так близко друг от друга, что между ними протягивались верёвки с бельём или перекидывались дощатые настилы, по которым можно было перейти из одного дома в другой, не спускаясь вниз. В распахнутых окнах глаза мальчика, привыкшего к однообразию, отмечали много занимательных деталей: клетку с щеглом, профиль старухи с крючковатым носом, поставленный остывать на подоконник кофейник, горшки с разноцветной геранью, умывающуюся кошку.

С двух сторон улицы пролегали сточные канавы. Напротив входов в дома через них были переброшены мостки. В канавах текла жёлто – зелёная вода, тащившая с собой ветки, пищевые отбросы, рваные башмаки и прочий мусор. Малыши пускали в канавах кораблики и палками измеряли их глубину. Когда по улице проехала карета, Друд и Мерей едва успели перебежать через мостки, чтобы не попасть под колёса.

Свернув в какой-то подозрительный переулок, мальчики очутились на маленькой площади, посередине которой находился фонтан с бассейном. Когда-то по случаю свадьбы давно забытой особы из королевской семьи в Лизсе был устроен праздник. На улицах городской магистрат поставил столы с угощением, а на площади устроил фонтан с вином вместо воды. Тогда этот квартал населяли богатые люди. Всю ночь они веселились, Балконы их домов украшали флаги и ковры, а улицы освещались факелами и фонарями, развешенными на протянутых от окна к окну верёвках.

Теперь квартал населял бедный люд. Шест с пучком соломы извещал догадливых приезжих, что дом по левую сторону с аркой, ведущей во двор с конюшней, является постоялым двором. Бывший фонтан служил свалкой, куда сбрасывали мусор жители двух других домов, и сливал остатки красок красильщик, занимавший первый этаж одного из них.

– У меня есть деньги, – сказал Мерей. – давай зайдём на постоялый двор и закажем вина.

– А может не стоит? – с сомнением спросил Друд, вспомнив матушкины увещевания.

– Ты что, боишься? – усмехнулся Мерей. – Да ничего с нами не случится от одного стакана.

– А это приличное заведение?

– Самое что ни на есть приличное. Мой брат всегда останавливается здесь, когда приезжает за мной.

– У тебя нет брата.

– Родного нет, а двоюродный есть. Помнишь, он зимой приезжал, чтобы забрать меня на каникулы?

Друд поднялся по ступенькам постоялого двора с тем же чувством, с каким осуждённый поднимается по ступенькам эшафота. Он знал, что переступает родительский запрет на посещение подобного рода заведений. В голову мальчику лезли всякие истории об убийствах, случавшихся в таких местах, дерзких кражах имущества, похищениях людей, которые он слышал раньше.

Внутри комнаты, куда попали мальчики, стояли столы, за которыми ели и пили люди. В углу располагался очаг. Специально обученная собака вертела вертел с насаженным на него куском мяса. Воздух в помещении был сизым от дыма трубок, которые курили посетители, а также от чада очага. Не спасали даже распахнутые настежь окна.

Мальчики уселись за свободный стол. К ним подошла толстая служанка и поинтересовалась, что молодые господа будут заказывать. Мерей с видом завсегдатая заказал два стакана подогретого вина с имбирём. Вскоре Друд расслабился, тем более что вино приятным теплом растеклось по его телу. Разглядывая посетителей, он случайно встретился взглядом с офицером, евшим яичницу с беконом и почему-то очень внимательно разглядывавшим их с Мереем.

– Мерей, этот офицер что-то на нас так уставился, – сказал Друд, толкая товарища в бок.

– Не мели ерунды, очень мы ему нужны! – отмахнулся тот.

– Да ты сам взгляни! Он нас сейчас глазами просверлит!

Мерей повернул голову и слегка обмяк, уменьшившись в росте.

– Вот чёрт! – воскликнул он. – Да это же брат Роберта Уиксли! Если он нас узнал, то устроит директору скандал! Надо убираться отсюда.

Мальчики высбрались из-за стола и, стараясь сохранять спокойствие, выскользнули на улицу, где уже не стесняясь бросились бежать. Не успели они завернуть за угол, как из дома напротив прямо им под ноги кувыркнулся с лестницы человек в одних подштанниках. Вскочив, человек начал сыпать проклятиями и грозить двери, откуда он только что вылетел. Уличные мальчишки окружили его и засвистели. Из окон домов высунулись их обитатели, хохоча и ругаясь.

– Сумасшедший какой-то, – сказал Друд.

– Не сумасшедший, а проигравшийся. В этом доме находится кофейня, где играют в карты по-крупному. Я был здесь с братом, и он выиграл приличную сумму. Ну и погуляли же мы! – мечтательно закатил глаза Мерей