Лада и Чудовище

Лада

Однажды ночью ровно в полночь я увидела среди колючих ветвей новогодней елки страшное нечто.

Это нечто шевелилось, почавкивало и вообще вело себя странно.

Но ни одно слово не опишет тот жуткий ужас, который я испытала, поняв, что мне не кажется, и это не игра уличных огней в темной комнате.

Я очень хорошо помню вязкий липкий страх, медленно ползущий по позвоночнику. Я помню, как хотела разбудить спящую рядом маму, но не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Мне было тогда десять. Я верила в Деда Мороза и в Барабашку, который разбивает стаканы на нашей кухне. Поэтому я ни секунды не сомневалась, что какое-то черное существо с белым лицом сидело на нашей елке и разглядывало разноцветные новогодние шары. Как елочные иголки не впивались этому существу в одно место, оставалось, конечно, загадкой, но это не помешало мне потерять спокойный сон на много месяцев.

Мне начали сниться кошмары. Как-будто я просыпалась и видела очень отчетливо комнату вокруг себя. Я хотела встать, зажечь свет, но не могла двинуться с места, было тяжело даже шевельнуть пальцем. Я кричала, но голос мой тоже раздавался очень тихо. Когда я, наконец, просыпалась по-настоящему, вся подушка была мокрой.

Я решила, что это страшное существо насылает на меня такие сны. Тогда я стала оставлять под елкой конфеты и вежливо разговаривать с существом, ласково называя его Бабайкой. Сны не прекратились, конфеты не исчезали, а когда в одну ночь я попробовала не спать и подкараулить мое Чудовище, на ветках елки никто так и не появился.

Через месяц папа с дедушкой убрали елку из дома, мы с мамой пропылесосили иголки, застрявшие в красном монгольском ковре, а на кухне у нас взорвался очередной стакан. Стаканы, кстати, взрывались очень интересно – края разлетались, оставалось лишь стеклянное донышко. Почему-то эти донышки находила всегда бабушка и тут же начинала охать и ахать, виня во всем несчастного Барабашку.

Случай с последним разбитым стаканом вытеснил из моей головы мысли о Чудовище, а потом и страшные сны перестали мне сниться.

Еще через месяц я рассказала лучшей подружке Настьке про Чудовище на елке, и она так смеялась, что чуть не лопнула. Мне стало обидно. В конце концов, это мое личное Чудовище, и Настька, будь она хоть трижды лучшей подругой, не имеет права так откровенно и издевательски смеяться над ним и надо мной. Надо было бы мне уже тогда понять, что Настьке не нужно рассказывать свои тайны.

Но после этого настькиного смеха я убедила себя, что ничего не было. В темноте чего только не померещится: и чудовище, и белка с мотоциклом.

Наступило лето, и история с Чудовищем-Бабайкой забылась окончательно.

Как-то раз мы с Настькой сидели у меня дома и пересматривали старые фотографии. Наткнулись на фотокарточки с Нового года. Настька опять стала смеяться надо мной (это уже входило в ее привычку) и уверять, что Дед Мороз, который каждый год приходил к нам на праздник – никто иной, как мой дедушка, переодетый в красную шубу и наклеивший белую бороду.

– Нет! – в отчаянии возражала я. – Дедушка был рядом, я помню!

– Наивная дуреха! – стучала мне по лбу кулачком подруга. – Посмотри на фото, вот резинка от бороды, борода-то ненастоящая! И Дед Мороз – липовый!

Настька зародила первые сомнения в моей непреложной вере в чудеса.

А потом пришла зима, и мы с бабушкой за месяц до праздника сели клеить гирлянды из цветной бумаги – это была наша с ней традиция. Мама вырезала красивые белые снежинки, мазала их хозяйственным мылом и лепила на окна, а мы с бабушкой резали на тонкие полосочки цветную бумагу и сворачивали их колечками, цепляя одно колечко к другому. Я любила этот праздник больше всего – саму волшебную ночь, и месяц приготовления к ней. За неделю до 31декабря папа с дедушкой поехали в лес и привезли красавицу-елку. Дома она «плакала» и источала удивительный аромат. Запах детства и волшебства.

Я хотела развеять свои сомнения насчет подлинности Деда Мороза, а потому написала ему письмо с просьбой покататься с ним на его волшебных санях. Каждый год мои желания сбывались, вот я и решила посмотреть, что случится на этот раз.

А случилось… То, что случилось. В полночь мама выглянула на улицу и сказала мне, что Дед Мороз сам приехать не смог, зато оставил мне подарок. Я печенкой почувствовала подвох.

Подарком оказались… новенькие лыжи. Лыжи! Я ведь сама видела, как папа вынимал их из машины три дня назад.

И тогда я все поняла. Деда Мороза на самом деле не существует, и Настька была права. Сказка, в которую я так верила, на самом деле оказалась обманом. Я рыдала так сильно, что папа с мамой растерялись, застыли и даже не пытались меня утешить. Потом бабушка принесла мне чай с вкусным тортом, все сели вокруг меня, а я стала задавать вопросы. Родители отвечали с тяжелыми скорбными лицами, рассказывая и объясняя мне все: и про то, как каждый год дедушка брал в Доме Культуры красную шубу и бороду, и про то, как все мои письма на самом деле не отправлялись Деду Морозу. Мама с папой жалели меня и ласково гладили по голове, в которой никак не могла уложиться мысль, что чудес не существует.

В ту ночь я никак не могла заснуть. А когда, наконец, мои веки стали слипаться, кто-то осторожно пощекотал мою левую пятку.

Чудовище

Я совсем маленькое пока чудовище, мои мама с папой называют меня и моих друзей «неопытным молодняком», но даже в свои двести чудовищных лет я ничего страшнее в жизни не слышал.

Вопль, который исторгла человеческая девчонка, я до сих пор вспоминаю и покрываюсь мурашками. У нас, чудовищ, есть свои собственные «штучки» и приемчики, которыми нам полагается запугивать детей, в том числе и разные шорохи, звуки, но так, как кричало это рыжее существо – не умеет ни одно взрослое практикующее чудовище.

А ведь я всего лишь хотел ее утешить! Она так искренне и горько рыдала. Мне просто стало ее очень жаль. А все потому, что я – неправильное чудовище, как говорят мои родители. Нестандартное. И теперь я понимал, что мне от них сильно достанется на орехи: еще бы, от крика девчонки я совершенно опешил, а потом подпрыгнул и заголосил вместе с ней от испуга. А ведь нам, чудовищам, ни в коем случает нельзя показываться детям во всей, как говорится, красе!

Что тут началось! Конечно, вспыхнул свет, ворвались ее папа и мама, девчонка, не переставая верещать и выпучивать глаза, забралась на стол с ногами и тряслась мелкой дрожью. Я тоже трясся от страха и не сразу сообразил, что надо прятаться. Оставалось только надеяться, что ее родители меня не заметили. Человеки вообще очень странный народ – упорно не замечают того, во что не хотят верить.

От своих родителей-чудовищей, конечно, мне прилетело неслабо. Но зато так мы познакомились с Ладой.

Я думал, что больше ее не увижу: отец мне строго-настрого запретил возвращаться в этот дом. Так и сказал: «Сиди и жди, скоро еще какого-нибудь ребенка начнут пугать Бабайкой, туда и пойдешь!».

Но следующим вечером рыжая девчонка положила мод елку мой любимый зефир в шоколаде и начала бубнить что-то себе под нос.

Обхохочешься! Я ей что, привидение какое? А вот зефир – это дело. Зефир я обожаю.

Лада

Я выключила свет, присела на корточки рядом с елкой, зажмурилась и зашептала заклинание:

– Приходи, приходи, приходи, темный дух, возьми, возьми, возьми угощение… Приходи с добром, приходи с добром…

Это было заклинание моего собственного производства.

Я обливалась потом от страха, но знала точно, что иначе умру от любопытства. Нужно было доказать, что я не сумасшедшая, и вчерашнее нечто мне не привиделось.

– Приходи с добром, приходи по доброй воле…

– От твоего причитания аж тошно, дай спокойно поесть, – раздалось глухое ворчание с другой стороны елки.

Потом я услышала громкое чавканье, и вспомнила, как в прошлом году уже слышала эти звуки на елке.

Я так и знала. Я не сумасшедшая и не выдумщица.

Еле сдерживаясь, чтобы не закричать, я подвинула дрожащей рукой зефир.

– Кушайте, пожалуйста, – проблеяла я. – Я еще принесу.

– Это можно, – голос по-ту-сторону-елки оживился, – Я зефир люблю страсть как.

– Я тоже, – я слабо улыбнулась, хотя в темноте моей улыбки не было видно. – Меня зовут Лада. А друзья называют Белкой.

Послышалось шуршание, и из-за елки показались огромные глаза, блестевшие даже в темноте, и большие круглые уши.

– А меня никак не зовут, – глаза растерянно заморгали. – Люди называют Бабайкой. Мама зовет Чудиком. Я вообще я уже не Чудик, а самое настоящее Чудовище.

– Самое настоящее Чудовище, – завороженно прошептала я, все еще не оправившись от шока.

В темноте было трудно разглядеть моего нового лопоухого знакомого, но свет зажигать он запретил.

– Нам, чудовищам, не полагается при свете время проводить. Иначе как нами пугать малышей будут? – объяснил Бабайка, он же Чудик, он же Чудовище.

Я мысленно с ним согласилась, потому что подозревала, что при свете он похож на обыкновенного Чебурашку.

– А тебя почему Белкой называют? – поинтересовалось мое Чудовище.

– Потому что рыжая, – рассмеялась я и потрясла косичкой. – И лицо на беличью мордочку похоже.

Мы проболтали всю ночь – обо всем на свете. Оказалось, что кроме зефира, мы оба любим праздник Новый год, и собак любим, и своих родителей, и бабушку с дедушкой. Я спрашивала у Чудовища, не знаком ли кто-нибудь из его родных с настоящим Дедом Морозом, но тот не смог ответить на мой вопрос.

«Но ведь если существуют Чудовища, являющиеся детям, когда тех пугают всякой нечистью, то значит, и Дед Мороз должен существовать» – думала я под утро, уже засыпая.

Но с таким Чудовищем и Деда Мороза не нужно, с другой стороны.

Чудовище

Так мы подружились. Я приходил к Ладе-Белке каждую ночь ровно в полночь, и мы играли. Я знал, что мои родители меня за это по голове не погладят, потому что какое нормальное чудовище будет играть с ребенком вместо того, чтобы пугать его и щекотать за пятки?

Поэтому я не говорил родителям про Ладу. В конце концов, мне двести лет, я почти взрослый, и я делаю, что хочу.

Я объяснял Ладе про жизнь обыкновенных чудовищ, как устроен наш мир, а она рассказывала, как в школе они постоянно дерутся с одноклассником по фамилии Новиков, а девочка по фамилии Синицына все время списывает у нее математику. Мне нравилось слушать эти истории.

Потом все ее рассказы сосредоточились на Илюшке Соловьеве из 7 В класса. Просто Ладе исполнилось 12 лет, и она впервые влюбилась. Я, как любое порядочное чудовище, не имел представления о любви. Поэтому все стенания Лады слушал в пол уха. Зачем человеки влюбляются?

– Дурачок, – сказала Лада и подергала меня за ушко.

Только ей было позволено это делать.

– Ведь и твои родители полюбили друг друга, иначе ты бы не появился на свет, – продолжила объяснение она.

С такой стороны вопрос любви я еще не рассматривал. И призадумался года так на два.

Потом мы долго говорили про подругу Настьку, которая на всю школу кричала Илюхе Соловьеву, что Лада в него влюблена. Лада со слезами рассказала мне, что тогда чуть сквозь школьный пол не провалилась. Больше они с Настей не дружили. Дружба как явление мне тоже было непонятно, но Лада сказала мне, что я – ее друг, и мне стало так тепло внутри от этих слов. Тогда я понял, что дружба – это когда тепло внутри.

А еще через два года про Илюшку уже и не вспоминали. Зато Лада стала одержима мечтой стать актрисой.

Летними ночами мы с Ладой вылезали на крышу ее пятиэтажки, ложились там и смотрели на звезды. Лада мечтала, я просто храпел рядом. Или ел конфеты. Это были чудесные ночи.

Но вскоре Ладе исполнилось семнадцать лет, она окончила школу и провалила экзамены в театральный институт. Я был рад, ведь это означало, что Лада не уедет в другой город, и мы и дальше будем каждую ночь болтать обо всем на свете. Но Лада больше не болтала. Она просто сидела на крыше и смотрела в одну точку. Тогда я понял, что разбитые мечты – это холод, который я чувствовал нутром при взгляде на опустошенную Ладу. Холод и пустота.

Дружить становилось все труднее, потому что к теплу прибавлялись новые эмоции и переживания, о которых я, как чудовище, не имел раньше ни малейшего представления.

Лада влюбилась. Не как в Илюшку Соловьева. По-другому. Я не понимал разницы своим коротким умишком, но чувствовал опять же чудовищным нутром, будь оно неладно. У Лады словно вырастали крылья, когда она говорила о своей любви. Потом эти крылья подрубили. И тогда я понял, что любовь – это когда внутри больно. Физически больно.

Но самая страшное чувство оказалось впереди – это чувство потери. И собственного бессилия от невозможности ничего изменить. Так сказала мне Лада, когда умерли ее бабушка и дедушка. Я не знал потерь – мы, чудовища, живем очень долго, наш век не сравним с человеческим. В какой-то момент в человеческой жизни становится больше потерь, чем радостей – вот что я еще понял.

Шли годы, а мы по-прежнему виделись каждую ночь. Только теперь не играли в детские игры, хотя я был и не против, все больше сидели молча, прижавшись друг к другу. Иногда Лада бывала задумчивой, иногда радостной и веселой, как в детстве. В свете луны и звезд я видел, какой красивой она стала, хотя все так же была похожа на белку.

Лада стала жить отдельно от родителей и завела собаку. Веселого и кареглазого Пушка. Мне нравилось играть с ним и на крыше, и в новой квартире Лады. Вот уж кто всегда был готов играть со мной! Пушок вырос и стал очень большим и, соответственно, очень пушистым. Лада в нем души не чаяла. И только мне стало казаться, что наша жизнь вновь стала безоблачной, как в детстве Лады, все разрушилось в одно мгновение.

Мои родители вызвали меня на серьезный разговор и сообщили, что я должен перестать видеться по ночам с Ладой. Я был поражен в самое сердце, если, конечно, оно у меня было. Откуда мои родители знали про Ладу?

– Ну, конечно, мы были в курсе, а как иначе, глупый ты наш Чудик, – вздохнула мама.– Но больше вам играть вместе нельзя.

– Потому что эта беспомощная девчонка, наконец, повзрослела и перестала бояться темноты. Кстати, ты и собака ей в этом помогли, – ответил мой отец на немой вопрос, застывший в моих глазах.

– Чудовища не могут являться людям вечно, – мягко добавила мама. – Люди так мало живут. А еще они имеют свойство взрослеть и стареть. Умнеть опять же. И не верить в чудовищ.

– Вам нужно попрощаться, – сказал мой отец и потрепал меня по плечу.

Лада

– Почему вы все меня оставляете, – сказала я в пространство. – Почему вы все меня оставляете?!

Ком в горле невозможно было сглотнуть. А слезы все никак не проливались.

– Я должен уйти, – тихо повторило мое любимое Чудовище. – Так нужно.

Я медленно опустилась на крышу и сжалась в комок.

– Сегодня умер Пушок, – тихо сказала я.

– Как? – в голосе моего друга было столько неподдельного изумления и горечи.

– Ему было тринадцать лет, – сказала я и заплакала. – Для собаки это много.

– Мне очень жаль, – сказало Чудовище, и я почувствовала, что это правда.

Самая настоящая правда.

Он примостился рядом со мной, мы прижались боками, и я ощутила, как его огромное ухо касается моего плеча.

– Почему ты должен уйти? – сдавленно спросила я.

– Потому что ты выросла, Белка, – грустно ответил он. – И больше не веришь в чудовищ и чудеса.

Я посмотрела на небо. И когда я перестала верить в чудеса?.. Как я не заметила, что стала взрослой?

– А если я снова поверю, ты вернешься?

Мое Чудовище покачало головой.

– Почему нельзя снова стать маленькой? – сказала я в никуда, незаметно стирая предательскую слезу. – Снова поверить во все чудесное?

– Наверное, это свойство человеков, – вздохнуло Чудовище. – Так мне мама сказала. Вы такие странные и смешные.

Мы помолчали.

– Мне пора, – сказал он и встал. – Прощай. Ты для меня навсегда останешься маленькой рыжей Белкой.

– Прощай, Чудовище, – ответила я и сжала руки в кулаки, чтобы не заплакать снова.

– Я чудовище, и мне не положено чувствовать. Но сейчас, – он перевел дыхание, а потом выпалил с большой скоростью, словно боялся передумать: – Сейчас я чувствую тепло, и любовь. Нутром. И страшную боль потери. Я сам не понимаю, как это все во мне умещается. И как меня еще не разорвало…

– Наверное, ты тоже вырос, Бабайка, – сказала я и крепко обняла его. – Прощай.

Темное небо разрывали звезды. Они там точно были, я знала, хоть из-за неверного света города мы с Бабайкой их не видели.

Что-то огромное и хорошее уходило из моей жизни, и отпускать это было невыносимо.

Но что-то и оставалось… В нашем сердце и памяти навсегда сохраняются счастливые мгновения – наверное, такое свойство человеков.