Об альбоме г-жи Шимановской

Европейская известность, приобретенная г-жею Шимановской в артистическом путешествии, совершенном ею, лестно засвидетельствованная многими отзывами журналов Немецких, Французских и Английских, не должна вам быть чужда как потому, что г-жа Шимановская из Варшавы, так и по титулу первой пианистки Их Императорских Величеств, дарованному ей указом покойного Государя, последовавшим в Вене, 1822 года. Россиею началось её музыкальное путешествие, предпринятое в то время, когда неблагоприятные обстоятельства заставили ее обратить на пользу свою и на воспитание малолетних детей своих талант, который дотоле служил ей одним изящным удовольствием. В Москве и Петербурге умели оценить сие похвальное пожертвование и вместе с тем признать, что внимание к нему есть не только одобрение прекрасного поступка, но и поощрение прекрасному таланту. Желая из любви в искусству окончательно образовать свое дарование, и вместе с тем оправдать милость Двора нашего, она, в четырехлетнем путешествии своем по Германии, Франции, Англии и Италии, не только пожинала успехи, но и старалась постоянным изучением и знакомством с первейшими современными нам музыкальными артистами и композиторами приобресть сведения, вкус и те вспомогательные пособия искусства, которыми природное дарование усовершенствуется в школе упражнения и опыта. Ныне, возвратившись в Россию, намеревается она пробыть несколько времени в Москве, чтобы явить перед любителями и знатоками музыки плоды своих трудов и занятий; в январе собирается она быть в Киеве и немедленно потом ехать в Петербург, где и думает основать свое пребывание. Из музыкального странствования своего возвратилась она не с одними звуками: пребыванием в чужих краях обогатила она память свою свидетельствами, не столько переходчивыми, о внимании в ней многих из почетнейших и замечательных современников наших. Альбом её, хранилище собственноручных приписаний первых поэтов и литераторов нашего времени, есть точно драгоценность в своем роде. Счастливое начало было положено ему в России именами Карамзина, Дмитриева, Жуковского, Крылова и некоторых других писателей Русских. Далее довольно назвать представителя Германской поэзии, Гёте, который, удостоив г-жу Шимановсвую нежным и добродушным участием, выразил его в прекрасных стихах. В Париже знакомство её с Александром Гумбольдтом, Шатобрианом, Казимиром Делавинем, Бенжамен-Констаном, Этьенем, Арно, Жуи, Казимиром-Бонжуром и другими литераторами, которых имена издавна натвержены нам, не стоустною, а разве тысячеустною Французскою молвою, обогатило хранилище её любопытными и замечательными воспоминаниями. Томас Мур и Кемпбель были в нем представителями от лица Английской музы. Стихи, вписанные Муром, тем замечательнее, что они сочинены были для него Байроном и еще никогда, кажется, напечатаны не были. Из Польских поэтов встречаем тут имена Немцевича, Оссипского, Козмьяна. Между прочими любопытностями альбома сего, находим в нем весьма замысловатую безделку графа Ростопчина, писанную на Французском языке. Он съехался на водах с г-жею Шимановскою и сестрою её и, услышав от сей последней шуточное опасение, что, вопреки летам своим и здоровью, она приближается в смерти, написал от лица её духовное завещание, которое светится искрами Французского остроумия и любезности. Один из Парижских литераторов, увидя шутку эту в альбоме г-жи Шимановской, написал в каком-то из листков периодических об удивлении своем, что тот-же граф Ростопчин, который в 1812 году не терпел ничего Французского, мог с такою свободою и успехом играть веселою шуткою, орудием Французской любезности. Завещание сие подало повод и Гёте написать к г-же Казимире Воловской, сестре г-жи Шимановской, стихи, которые ныне напечатаны в последнем издании его сочинений, также как и стихи г-же Шимановской, упомянутые выше. При альбоме г-жи Шимановской есть еще богатое собрание собственноручных памятников почти всех известных композиторов и артистов музыкальных от Баха, Генделя, Моцарта до Пера, Керубини, Вебера, Росини и Цинтарелли. Письма от многих великих артистов на поприще разных искусств: от славной Английской актрисы мисс Сиддонс, Дюшенуа, Пасты, от Роде, Бальо, Велути, Каталани, Клементи, Бетховена. Исторические имена Георга Канинга и многих лиц, занимавших или занимающих почетные места на политической сцене Англии, довершают достоинство сей живой энциклопедии дарований мертвых и живых известностей. Собственноручные свидетельства людей замечательных имеют в себе удивительное притяжение для любопытствующего внимания вашего, даже более самих портретов, которые могут быть неверны. В портретах есть между нами и лицами, в них изображенными, третье лицо, посредник часто своевольный: здесь действие непосредственнее и безошибочнее. Глядя на рукописный памятник, мы как будто присутствуем при работе мысли, при движении руки, ее начертавшей: тут выражение ума, так сказать, умственный звук, действие человека, осуществлевнее и установленнее. Вот от чего в наш испытательный век fac-simile в таком употреблении и от чего альбом г-жи Шимановской, и ныне уже совровищница драгоценная, со временем будет еще драгоценнее.

Г-жа Шимановская позволила нам списать несколько воспоминаний из её альбома. На листочке, приложенном к сей книжке Телеграфа, читатели найдут снимки (fac-simile) одного куплета стихов Байрона, вписанных в альбом, как мы выше упомянули, Томасом Муром, и подписи его; снимок подписи барона А. Гумбольдта и подписи Казимира Делавиня. Выписываем здесь вполне стихи Гёте, Байрона, строки, начертанные в альбоме Шатобрианом, Гумбольдтом, завещание и эпитафию, писанные графом Ростопчиным, стихи Делавиня, Карамзина, Давыдова, Дмитриева и Гнедича.

(Lines addreased to me by Lord Byron).

(Стихи написанные мне лордом Байроном).

Моя лодка ждет меня у берега, мой корабль готов, но не уезжая еще, Том Мур, пью двойное здоровье твое!

Вздох тем, кто любит меня; улыбка тем, кто меня ненавидит, и под какими бы небесами я ни находился, вот сердце на все перемены судьбы со мною.

Пусть шумит вокруг меня океан; он всегда будет лелеять меня на волнах своих; пусть окружают меня пустыни: я всегда найду в них ключ воды.

И если в нем оставаться будет еще капля, простертый на берегах источника перед последним дыханием, за твое здоровье я пью ее.

И той водою, как сим вином, я сотворю возлияние за твоих и за моих, и за твое здоровье, Том Мур!

(Написаны на память г-же Шимановской Томасом Муром июня 1826).

Je ne dirai plus les amours et les songes séduisans des hommes; il faut quitter la lyre avec la jeunesse.

Chateaubriand.

An Madame Marie Szymanowska

Marienbad, d. 18 Aug. 1828. Göthe.

Malheureusement, Madame, étant condamné à partir demain, il ne me refcte que de soigner mes lèvres informes que je déteste de tout mon coeur. Je me vois à grand regret privé de l'aimable société qui me préparoi t une si belle soirée, et je serois tout à fait inconsolable, si je ne me répétois toujours en prose ce que j'ai osé dire en vers, y joignant l'espérance de me réjouir bientôt à Weimar du plus beau talent et de la plus intéressante société qu'on puisse imaginer. Adieu donc, Madame, gardez-moi votre précieux souvenir.

ou

les premières et les dernières volontés d'une jeune personne à qui on a persuadé qu'elle allait mourir.

Etant réduite à l'extrémité par trop de santé, et sentant approcher Madame la mort, de mon lit, où je dors tranquillement, je dicte mes volontés en nommant pour l'exécuteur dans ce monde M-r Bossini et dans l'autre M-r Hendel.

Je lègue mon esprit à la première jeune personne qui le perdra-

Mon ame aux égoïstes.

Mon coeur aux riches.

Mon amitié pour ma soeur à ses enfants.

Mes yeux aux jeunes personnes que l'on ne remarque pas.

Mes dents aux femmes laides à faire peur.

Mon teint aux Albinos.

Ma tournure aux orphelines.

Mon regard aux mères malheureuses, qui sollicitent des grâces pour leurs enfants.

La cruche dans laquelle je prenais les eaux à Carlsbad au premier Roi qui y viendra.

Je signe mon nom pour la dernière fois.

Casimir Wolowsky.

Je certifie pour conforme, Théodore C-te Rostopchine.

Epitaphe

Тень и предмет

Гусар