Об альманахах 1827 года

I

Вот три запоздалые альманаха и разбор наш еще более запоздалый! Впрочем, книги наши не имеют срочной поры, после которой не удовлетворяют они минутным требованиям, временному любопытству. Русская книга всегда в пору, может быть именно от того, что она никогда не во время. Самое слово l'à propos не имеет значения ни в языке, мы в быту нашем. Нет недостатка, который не граничил бы с выгодою: не расточая сил своих в гоньбе за минутными успехами, мы, может быть, сберегаем их для трудов вековечных; не волочась за молвою, мы, может быть, сочетаемся законным браком со славою, то есть с пользою, ибо истинная слава бывает возмездием только истинной пользы. До сей поры все книги наши, за таким малым исключением, что совестно и сказать, и за творениями первоклассных поэтов наших, только одни упражнения в письменной гимнастике, по коим мы судим о степени способностей каждого упражняющегося и о успехах общих в самом искусстве. Этот приговор строг, но справедлив. Докажем истину его следующим вопросом: может ли человек не запоздалый, а понятиями и умственными требованиями современник настоящей эпохи, может ли он ограничиться одним продовольствием Русских сочинений? Где мог бы он не только найти источник для приобретения новых понятий, но даже побудительную силу для приведения старого запаса в движение? Грустно признаться, но большая часть литераторов наших отстала не только от Европейских собратий своих, но даже и от многих соотечественных читателей. Мы удивляемся, что нас мало читают. Но кому же нас читать? Наши необразованные люди не любят чтения, а иначе они были бы образованными: образованным у нас читать почти нечего. Мы для одних не пишем, и пишем не для других. Вот решение задачи неприятной, но это так. Между тем, мы и не замечаем, что желание оправдаться в замедлении разбора книг, за несколько месяцев вышедших, завело нас слишком далеко. Оправдываясь перед читателями, ссоримся с своею братиею, которая не посмотрит на то, что и мы приносим повинную голову. Это и не по братски и не расчетливо. Читатели – люди посторонние, а к тому же не злопамятные; писатели – свои люди, а между своими уже нет прощения. Отвлеченные же наши сетования тем более здесь неуместны, что мы собираемся дать отчет в чтении трех книг, из коих каждая, по своему размеру, имеет внутреннее достоинство. Начнем с гостьи небывалой и издалека.

Астраханская Флора. Карманная книжка на 1837 год. Заглавие два раза вводит читателя в обман. По первому прозванию подумаешь, что это сочинение ботаническое; по другому можно подумать, что, на подобие других карманных книжек на такой-то год, и эта представляет собрание сочинений и переводов разных писателей, одним словом, литературный альманах, хотя впрочем и это название принято у нас злоупотребительно. Календарь, альманах – слова, из коих первое производится из Греческого и Латинского языков, а другое, по мнению иных из Арабского, других из Арабского и Греческого, третьих из древнего Саксонского, означают по смыслу своему разделение годового времени: во Французских и Немецких альманахах, посвященных литературе, все есть одно отделение, содержащее в себе то, что именно до альманаха относятся. Мы в своих книжках, отбросив существительное, удержали одно прилагательное. Это не беда: замечаем не в укоризну, а так, глядя на других, пришлось в речи попедантствоват с лексиконом перед глазами. Таким образом Астраханская Флора не флора, Карманная книжка – не альманах, и книжка едва-ли карманная, по крайней мере, по нынешнему покрою наших платьев. Но и это не беда. Г-н росенменер, издатель Астраханской Флоры и по-видимому единственный участник в стихах и в прозе, в ней помещенных, может быть, обманул некоторых читателей двусмысленным заглавием, но во многом трудами своими оправдал требования тех, которые ожидают от книги им предлагаемой чтения приятного. Это главное. Весело думать, что из Астрахани, которая доныне подчивала столицы одними хвалеными арбузами, получаются стихи и проза, которые не были бы лишними в любом столичном журнале. Весело узнать, что там, где по предубеждению нашему, пускаются в оборот одни ограниченные понятия полудикой торговли, там между тем мысли и чувства Клейста, Гердера, Шиллера, Маттисона, Тидге находят отзыв и передаются нам на языке отечественном, вместе с мыслями и чувствами оригинальными. Для полного патриотического удовольствия, можно желать, чтобы книга, составленная в Астрахани, была там и напечатана; но видно легче иметь авторов, чем типографщиков. У нас есть Державин, но нет еще Дидота. Впрочем, на этом можно помириться: пускай пока печатают в столицах, а мыслят везде. Однако же мы можем похвастаться старинною библиографическою редкостью в этом роде. В Тобольске, в типографии В. Корнильева, в 1791-м году, издавалось от Тобольского главного народного училища и с дозволения управы благочиния, ежемесячное сочинение, под названием Иртыш, превращающийся в Ипокрену. Панкратий Сумароков был главным редактором его и некоторые из его стихотворений, тут помещенных, перепечатаны после в Аонидах.

В людях и в книгах должно добираться всегда красок и оттенков характеристических и местных: первые наши выборы в Астраханской Флоре пали на следующие статьи: поездва на ватагу, странствование по протокам Волжским, о концерте в Астрахани, вечер в Татарском ауле, разговор между Астраханским помещиком и тамошним Армянином. Из статей, здесь упомянутых, узнаем о красотах живописной природы Астраханской, о некоторых любопытных подробностях, свойственных тому краю, об удовольствиях общества в городе; мы рады, что доходят до нас слухи о концертах, которые приучают уши Персидские, Индийские, Армянские к согласным строям Моцарта, Роде, Фильда, Чимарозы. Из последней статьи узнаем о нравственности Армянина Хачатура Аравеловича, чего кажется, ни нам, ни другим читателям нужды знать не было. Из переведенных пьес в прозе, лучшею по языку и отделке показалась нам, отрывок из Маттисоновых воспоминаний: Гора св. Бернарда. В переводе некоторых парамифий Гердеровых, язык, кажется, слишком тяжел: в изложении подобных аллегорий нужно более игривости и свободы. Есть в рукописи полный Русский перевод сего замысловатого творения Гердера; желательно, чтобы переводчик, известный у нас по своей ясной и твердой прозе, хотя и редко он является у нас на авторской сцене, напечатал свой перевод, который, без сомнения, будет подарком нашей литературе [1]. В числе других переводов, помещенных в Астраханской Флоре, находим Немецкую повесть: Семейственный роман и Волшебный колпакь, комедию Коцебу, переложенную на древние Русские нравы. В них нет прямо литературного достоинства и напрасно занимают они около трети книжки, которая от них толще, но не лучше. Немец, переделанный на Славянский лад, смешение Коцебу, Добрыни и Бояна, все это слишком сбивается на бенефисную литературу наших драматических приспешников. Может быть, эта комедия на сцене и позабавила бы зрителей. – Переводчик её, не хуже водевильных переводчиков, был-бы, как водится, после представления вызван кликушами приятелями на показ перед публику, но читатели хладнокровнее и рассудительнее зрителей; к тому же, г-н росенменер, по выбору других переводов своих, являет в себе сведущего литератора и, следовательно, должен быть строже сам в себе. Нам сдается, что издатель Астраханской Флоры еще молодой человек, недавно поступивший в ряды писателей. По крайней мере, желаем достоверности нашему предположению; тогда, при дальнейшем упражнении и прилежнейшем изучении свойств нашего языка и образцов нашей литературы, он, без сомнения, успеет исправить слог свой в прозе и набить руку на стихи, которые у него иногда отзываются учентческою неопытностью. Если же он уже в летах и может начесть несколько шевронов на службе Музам, то, отбирая надежды свои на будущее, останемся с благодарностью при том, что есть, надеясь только, что на будущий год Астрахань удержит свое место в статистико-литературной карте России. Пускай только более знакомит она Россию с собою, с природою своею, с жителями, обычаями их, с преданиями историческими, и мы обещаем литературному представителю её уважение и признательность читающих соотечественников. К сожалению, многие из наших провинциальных писателей просятся в столичные и тем теряют цену свою и свой туземный вкус и запах. Для гостеприимного и радушного привета им в столицах, нужно, напротив, оставаться им провинциалами; но, разумеется, провинциалами умеющими хорошо и дельно говорить о провинции своей.

Литературный Музеум. В Литературном Музеуме явился вновь, как издатель, автор [2] и писатель заслуженный, которому наша литература обязана хорошими журналами, хорошими переводами и сочинениями. Радуемся новому обращению его к авторской деятельности. Начальная статья в Литературном Музеуме: Краткое обозрение 1826 года, писанное издателем. Первая половина в ней политического или, лучше сказать, газетного содержания и кажется неуместна. У нас еще нет и быть не может языка политического; ибо ни язык оффициальный, ни язык дипломатический не есть еще истинный язык публициста. Краткое обозрение современных событий не политическая история, а просто цветистая амплификация современных газет. Зачем же автору приниматься не за свое дело? События, которые он описывает, еще свежи в памяти читателей современных; потомкам же описание его будет излишне и недостаточно, ибо оно ничего им не разгадает и ни в чем не различествует с тем, что газеты передали подробнее и полнее. Есть время для летописей, которые ныне называются газетами, придет время и для история. Современники могут быть только рукописными летописцами или печатными газетчиками. В переходе от политика к литературе, автор изложял весьма хорошо несколько нравственных мнений о самом достоинстве литературы нашей, и заключения его – не благосклоннее тех, которые мы обнаружили выше. «Давно сказано, говорит он, что нет у нас главного достоинства: мыслить и заставлять мыслить других».

Только явления этой безмысленности приписываем мы с автором причинам различным. Он полагает, что писатели наши претворяются и сжимаются, что они, стоящие выше народа своего, не простирают полета своего на пределы некоторой посредственности, Мы, с своей стороны, не подозреваем их в лукавстве и признаем в них более откровенности. Писатели наши, за исключением весьма, весьма немногих, не выше народа своего, ибо нельзя определить высоту их тем, что они лучше большей части читателей своих знают, где поставить е или е и как удовлетворить прихотливым требованиям нашего письменного языка. У нас есть государственные правители, полководцы, негоцианты, художники, а нет ни по одной из частей их сочинения полного, руководства надежного: следовательно, не народ в долгу у писателей, но писатели у народа.

В литературной половине обозрения находим отчет о книгах, ознаменовавших, преимущественно, письменное бытие 1826 года; в суждениях автора отзывается вкус верный и опытный, за исключением некоторых приговоров, подлежащих сомнению. Например, мы согласны с автором, что в творениях Глинки (младшего) виден прекрасный отпечаток его души, ума и дарования, но находим неуместными следующие слова: «в подражаниях Корану Пушкин является счастливым соперником Глинки». О мастере своего дела, о поэте, который, по словам самого г-на Измайлона, готов, кажется, захватить один высоты Парнаса, нельзя сказать, что он счастливый соперник человека с дарованием, это правда, и с дарованием отличным, но все не первенствующим. Вообще находим, что определения автора во всей этой статье слишком безусловно похвальны. У нас обыкновенно нет средины между панегириком и сатирою, похвалою и бранью. Боясь раздражить самолюбие ближнего, мы настраиваем речь свою на торжественный лад и похожи на жрецов, коленопреклоненных перед кумирами. Автор обозрения позволяет себе общие укоризны, но в частном применении он держится неотступно похвалы неограниченной. Кажется, должно следовать совершенно противному правилу.

В общем объеме есть всегда нечто хорошее и удовлетворительное; в частности должны неминуемо быть недостатки. Указывайте на них смело и без лицеприятия, а не то в ваших поголовных мадригалах ничего не будет поучительного. В доказательство, что раннему историку трудно быть зрелым в суждениях своих, заметим противоречие, в которое впал автор как политик и литератор. В первой половине обозрения своего, на стр. 7, говорит он о Наполеоне «и раздавшаяся по земле слава едва не умолкла на его гробе под стоном вселенные и укоризнами века». В другой половине, упоминая о сочинении Пушкина, говорит он в стихотворении: Наполеон, хотя и не столь обильном великими красотами (как стихотворение: к Овидию), чего не искупят сии мысли и стихи:

Если мы, по убеждению своему, не могли безусловно похвалить эту статью, которая, впрочем, отличается многими хорошими мыслями и благородными чувствами и вообще писана приятным слогом, то спешим с удовольствием похвалить беспрекословно и по всем частям другую статью издателя: Русский наблюдатель в ХИХ-м веке. Тут мысли, мнения и самое изложение оных – все примечательно, все убедительно. Не связанный посторонними уважениями, автор говорит независимо и откровенно все, что внушено ему умом просвещенным, сердцем благородным и патриотическою благонамеренностью, и говорит языком образованного литератора. Одним словом, Русский наблюдатель в ХИХ-м веке есть и Европейский писатель ХИХ-го века.

Речь в память Историографу Российской Империи, произнесенная в Обществе Истории и Древностей Российсеих членом оного Н. Иванчиным-Писаревым, и напечатанная в Литературном Музеуме, содержит в себе много хорошего. Должно сперва похвалить автора за его намерение, которое в этом случае уже похвальное действие. Он убедился в неприличии молчания наших литераторов о писателе, который более или менее образовал все пишущее поколение наше и воздвигнул на голой равнине отечественной литературы здание великолепное и вековечное, памятник предкам от современников потомству. И в признательном благоговении к знаменитому согражданину, заплатил он ему по силам дань уважения и преданности. Чем заслуги, оказанные народу писателем истинно-народным важнее, тем свойственнее почувствовать им цену человеку благомыслящему и образованному, но тем труднее показать их в удовлетворительном свете и оценить их достойным образом. Не боясь оскорбить автора речи, скажем откровенно, что и после его творения, заслуживающего уважения, Карамзин еще ожидает панегириста себе равного. Но, повторяем, все не менее и побуждение и самое исполнение во многих частях приносит честь чувствам автора. Жаль, что панегирист в речи своей руководствовался некоторыми ошибками журнальных некрологов Карамзмна. Он скончался не на 61-м роду своей жизни, а 59-ти лет. Нет сомнения, что смерть Императора Александра поразила глубокою скорбью сердце его, любви и признательности исполненное, но нельзя сказать, чтобы она была причиною и его смерти. И слови панегириста: «он не мог пережить Александра», не имеют исторической достоверности. Твердый, хотя и чувствительный, проникнутый неограниченною доверенностию к Провидению, он оплакивал Государя, которого он любил не под одним величием царским, а и в простоте частных сношений; но между тем, как семьянину, гражданину и писателю, Карамзину предстояли еще на пути жизни и высокие обязанности и светлые надежды. Предположения автора о сетовании Карамзина, что сограждане и собратия его не отдавали ему должной справедливости, что завистливые, жалкие пигмеи, искушая душу великого писателя, нередко и его заставляли иметь нужду в стоической твердости, убедительно и прекрасно опровергаются словами Карамзина из письма его, напечатанного в Литературном Музеуме. Язык панегириста довольно хорош: видно, что он изучал творения писателя, которого хвалит. В иных местах встречаем черты истинного красноречия сердечного; в других можно-бы требовать более спокойствия и менее восклицаний. Обращение автора в последнем периоде речи, кажется, совершенно неуместно и отзывается семинаристским витийством. – Приказ с того света, повесть г-на Сомова, – шутка, свободно и весело рассказанная. В числе поэтов, участвовавших стихотворениями в составлении Литературного Музеума, находим имена: Пушкина А. С., Пушкина В. Л., Гнедича, Ф. Глинки, Баратынского, князя Вяземского, Раича и других. Читатели могут судить о приятном разнообразии стихотворного отделения Музеума, по одному списку наименованных поэтов. Нельзя без сердечного умиления прочесть прекрасные стихи, написанные к издателю поэтом, коего имя угадается без подписи каждым читателем, сведущим в Русской поэзии. Ответ издателя откликнулся также поэтически на поэтический голос знаменитого песнопевца.

Северные Цветы, это годичное собрание стихов и прозы, поддерживает свою славу. Иной журналист сказал бы, что барон Дельвиг любимый садовник в цветниках Муз и Граций и что цветы, которые приносит он на их алтарь, свежи, душисты и махровы.

Не желая отбивать хлеб у ближнего и его передразнивать, мы скажем простого и низкою прозою, что Северные Цветы – лучший из альманахов, выходящих ныне в России, и что может он смело выдержать соперничество с лучшими литературными альманахами Европейскими. В прежние годы барон Дельвигь занимался одним составлением Альманаха, который издаваем был книгопродавцем Слениным. В книжке нынешнего года не видать постороннего участия, и тем более литературное предприятие поэта, известного читателям с столь выгодной стороны, заслуживает их поощрительное одобрение. Книжка разделяется на прозу и стихи. В первом отделении есть любопытное письмо об Обществе Поощрения Художников, учрежденном в Петербурге, и служащее продолжением четырех писем: О состоянии художеств в России (в Северных Цветах 1826 года). Подобные сведения о предметах изящной статистики государственной занимательны и полезны везде, а тем более у нас, где все делается как будто под спудом и тихомолком. Должно признаться, что изящные искусства у нас еще не в большой чести. Этому дивиться не для чего: вспомним, что просвещение не разливается у нас постепенно, ровною и широкою рекою, а выбивается там и здесь сильными и быстрыми ключами. У нас должны быть промежутки в объеме успехов общей образованности; в нем, как в Москве, дворцы возле хижин, болота, примыкающие к садам, Азия, теснимая Европою, и Европа, смятая Азиею. Напрасно автор письма повторяет сказанное и пересказанное до пресыщения, что Русская публика не любит Русского и проч. Невнимание её, или недовольно попечительное внимание, к Русским художинкам объясняется не тем, что они Русские, но скорее тем, что изящные художества и вкус к сим роскошным плодам уже зрелой образованности у вас до сей поры еще только счастливые случайности, а не общий обычай; что они частные и ранния прививки, а не природное прозябение и народная потребность. От чего нет у нас театра, в истинном народном смысле? От чего нет у нас ни одного великого музыканта, ни по сочинениям, ни по исполнению, ни одного совершенного певца, ни одного знаменитого танцовщика? Неужели и здесь невнимание публики, как пагубное колдовство, умерщвляет дарование в самом зародыше, не дает ни рукам, ни ногам расправиться, ни голосу получить звучность, гибкость и мягкость, ни музыкальным идеям развиться и проч.? Дело в том, что вкус к произведениям изящных художеств есть у нас пока одна, если можно сказать, аристократическая принадлежность, и частью также прививная; что этот вкус, по большей части, только одна из отраслей роскоши богатых вельмож, и потому, если кто из них и собирает картины или изваяния, то хочет уже именно предметов роскоши Европейской и покупает единственно произведения мастеров знаменитейших. Тут до патриотизма дела нет. Любителю и знатоку живописи все же приятнее иметь в своей галлерее Рафаэля, чем Ефрема, хотя он и коренной Российских стран маляр. Заметим еще, что нынешние успехи наши в художествах возрастают в одно время с понижением частных финансов наших, и что хлебные неурожаи помещиков должны препятствовать обильной жатве и художников. Не все же князья Юсуповы, Голицыны, чтобы поддерживать искусства и художников большими денежными тратами. Однакож, нет сомнения, что учреждения художественных обществ, выставок произведений искусства, что все сии средства соревнования и поощрения, при старании писателей и журналистов – обращать внимание сограждан на успехи наши по сей части народного богатства, послужат к обширнейшему и повсеместному распространению изящного вкуса и просвещенного мотовства. Желательно, чтобы язык и слог упомянутых писем был более в ладу с содержанием и тщательнее обработав. В них часто встречаешь обороты речей вовсе не авторские, а приказные, как например: издание скоро имеющее выдти в свет. – За этою статьею следует письмо Батюшкова, писанное в 1814 году; оно, напротив, отличается красивостью и примерным искусством в письменном слоге. Должно радоваться, что с некоторого времени начали показывать писателей наших запросто и печатать их, так-сказать, в домашнем их быту. Эти нескромности приносят не одно удовольствие любопытным читателям, но и пользу языку, доставляя материалы для образования среднего наречия, чуждого чопорной строгости книжного и своевольвости разговорного. Отрывки писем из Италии, здесь же напечатанные, занимательны и приятны; легкою свободою слога непринужденного и более умно-светского, чем учено-авторского, облекаются в них не только беглые черты веселого остроумия, но часто и светлые замечания ума наблюдательного. [3]

В двух повестях: Русая коса и Юродивый нет ничего весьма замечательного, но их прочтешь с удовольствием. В последней более действия и, следовательно, более сущности, чем в первой; но смерть Юродивого, пуля артиллерийского офицера, видно не мастера своего дела, которая попадает не в противника, а в постороннего свидетеля, не смотря на то, что другие свидетели взялись держать его, все это довольно сбивчиво и неестественно. Вообще, кажется, ваши кандидаты в Вальтеры-Скотты не попали еще на истинный путь. Они пишут не с природы, а с кукол и болванов, которые одели они по своему; портреты и картины их, не изображая лиц и явлений, знакомые нам по слуху и наблюдениям, не отражаются и в нас верно и глубоко. Вся эта фантасмагория скользит как в тумане. Если романисту не быть верным живописцом нравов и лиц, то должен он в вымыслах своих и отвлеченных изображениях стремиться к нравоучительной цели. Средства его в таком случае будут медлительнее и действие холоднее, но по крайней мере все достигнет он до чего-нибудь. Г-н Булгарин, кажется, постигнул истину этого правила в рассказе, напечатанном в Северных Цветах: он в лунную ночь, по развалинам Альмодаварским, сквозь военные ужасы и мимо какой-то сумасшедшей, ведет читателей к следующему нравоучению, которое хотя и не очень ново, но не менее того очень нравоучительно: «О люди! зачем вы терзаете друг друга, когда, делая добро, можете быть счастливыми».

Именно так! что дело, то дело. Что можно сказать против этого? Рецензент Северной Пчелы объявляет, что статья содержит в себе истинную, трогательную повесть об одной Испанке, лишившейся ума в ту минуту как изверги-мародёры убили её жениха. Нечего сказать и против этого! Кому же и знать об истине и трогательности повествования г. Булгарина, как не Северной Пчеле?

В Чудесной сопутнице и в Осенних днях узнаем кисть Ф. Глинки. Живопись и краски его несколько однообразны; но светлый сумрак, которым он одевает вымыслы воображения, недовольно разноцветного, имеет какую-то прелесть. Только пора, кажется, автору, одаренному истинным умом и чувством, настроить талант свой на новый лад, а то поневоле назовешь однообразные аллегории его знакомыми незнакомками. Статья: О примечательном слепом – не без занимательности. Любопытно бы знать, познакомился-ли с Чесноковым слепой Английский путешественник Гольман. Такая встреча была бы довольно странная и достопамятная.

Сущность Выдержек из Записной Книжки известна читателям Телеграфа и читателям других журналов по критическим замечаниям на многие из выдержек, и потому не почитаем за нужное говорить о тех, которые напечатаны в Северных Цветах.

От прозы, у нас как-то все еще худо цветущей и напоминающей песню: Ах! как бы на цветы да не морозы, перейдем к поэтическому цветнику: он разнообразнее и богаче.

Александр Пушкин и здесь, как и в самой поэзии нашей, господствует.

Письмо Татьяны, из 3-й песни Евгения Онегина, и ночной разговор Татьяны с её нянею, из 3-й главы Евгения Онегина (вот точка преткновения для будущих наших Кеппенов; может возникнуть спор о существовании двух Евгениев Онегиных: поэмы и романа), – две прелести и две блистательные победы, одержанные всемогуществом дарования над неподатливым и мало поворотливым языком нашим. Письмо и разговор Татьяны не отзываются авторством: в них слышится женский голос, гибкий и свежий. Автор сказывал, что он долго не мог решиться, как заставить писать Татьяну, без нарушения женской личности и правдоподобия в слоге: от страха сбиться на академическую оду, думал он написать письмо прозою, думал даже написать его по Французски, но, наконец, счастливое вдохновение пришло кстати и сердце женское запросто и свободно заговорило Русским языком: оно оставило в стороне Словарь Татищева и Грамматику Меморского. Баратынский, в сказке: Телема и Макарь, счастливо перевел Вольтера; но в послании к Богдановичу едва ли не еще удачнее подделался он под него. Отличительные свойства посланий поэта, образцового в сем роде, непринужденный язык, веселое остроумие, переходы свободные, мысли светлые и светло выраженные, отличают и Русское послание. Можно только попенять поэту, что он предал свою братию на оскорбление мнимоклассических книжников наших, которые готовы затянуть песню победы, видя или думая видеть в рядах своих могучего союзника. Они, пожалуй, по простоте, или по лукавству, станут теперь решительно ссылаться на слова Баратынского: