Песнь серебра, пламя, подобное ночи

Читайте в серии

«ПЕСНЬ ПОСЛЕДНЕГО КОРОЛЕВСТВА»

Песнь серебра, пламя, подобное ночи

Продолжение следует…

Amelie Wen Zhao

SONG OF SILVER, FLAME LIKE NIGHT

Text copyright © 2023 by Amelie Wen Zhao All rights reserved.

© Хусаенова Я., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Хронология

Эпоха воюющих кланов

– 500 циклов

Девяносто девять кланов сражаются друг с другом за территорию. Выживают только несколько доминирующих представителей (в первую очередь Мансорианский клан из Северных степей и клан Сун из Южных долин), которые становятся могущественной силой, превращающей другие кланы в простых землевладельцев.

Первое царство

Цикл 0-591

Доминирующие кланы создают могущественные государства. В попытке укрепить власть их правителям присваивается титул «король». Возникают территориальные споры, однако большую часть этой эпохи доминирующие кланы не развиваются.

Ближе к концу генерал Чжао Чжун из могущественного Центрального царства Хин начинает войну с целью объединения других вождей в единое царство Хин. Мансорианский клан вместе со своими землевладельцами ведет ожесточенную борьбу, но несет тяжелые потери. Клан Сун сдается, и его члены становятся советниками императора. Генерала Чжао провозглашают первым императором Цзинь.

Срединное царство

Цикл 59-344

За объединением некогда раздробленных кланов начинается эра стабильности, в которой первый император Цзинь и его предки проводят политику, направленную на стимулирование экономического развития новообразованного государства. Наиболее примечательным является описанный способ стандартизации всей практики в пределах Срединного царства, как способ ограничения власти завоеванных кланов. Вспыхивающие на протяжении всей этой эпохи восстания мятежных кланов быстро подавляются армией императора.

В конце данного периода императором Янь Луном (Император-Дракон) овладевает навязчивая идея о возможном восстании мансориан. Он считает, что всему виной политика императора Цзиня, позволяющая Девяноста девяти кланам сохранять свои собственные земли, культуру и быт. Слабый и жадный, в попытке удержать власть он вызывает Алого Феникса, Бога-Демона, что пребывал в глубоком сне под контролем его семьи, и начинает собственную военную кампанию с целью уничтожить Девяносто девять кланов.

Мансорианский генерал Ксан Толюйжигин, связанный с Богом-Демоном Севера Черной Черепахой, возглавляет контратаку. К нему присоединяются бывшие союзники клана. Они проигрывают, и в припадке ярости Ксан Толюйжигин бежит на север, по пути разрушая города Хин и убивая мирных жителей. По сей день неясно, где нашел успокоение его дух и нашел ли он его вообще.

Последнее царство

Цикл 1344-1424

Девяносто девять кланов почти уничтожены, разбросаны по стране и вынуждены уподобиться народу Хин. Последнее царство просуществовало всего восемьдесят циклов. Затем, в тридцать втором цикле правления династии Цин под властью Светящегося Дракона, императора Шо Луна, происходит вторжение элантийцев.

Элантийская эра

Год 1 (цикл 1424) – Наши дни

1

Силу заимствуют, а не создают.

Элантийская эра, цикл 12 Черный порт, Хаак Гун

Последнее королевство хоть и было поставлено на колени, но отсюда открывался прекрасный вид.

Лань опустила пониже бамбуковую шляпу и приоткрыла губы от удовольствия, когда прохладный вечерний ветерок коснулся прядей ее шелковистых черных волос. После целого дня работы на местном рынке по ее шее стекал пот, а спина болела от побоев, которые девушка получила от Госпожи Мэн за кражу конфет с кухни чайного домика. Но в редкие моменты, подобные этому, когда спелое и набухшее, как мандарин, солнце нависало над сверкающим морем, в том, что осталось от завоеванных земель, все еще можно было увидеть красоту.

Город Хаак Гун развернулся перед Лань лоскутным одеялом противоречий. Везде, от изогнутого карниза до крытой серой черепицей крыши, висели красные фонари, петляя между пагодами и внутренними двориками, окутанными ореолом ночных базаров и вечерних ярмарок. На далеких холмах в своих чудаковатых, построенных из камня, стекла и металла домах, обосновались присматривающие за миром, точно боги, элантийцы. Горизонт отливал сумеречной аурой искусственного света, проникавшего сквозь витражи и мраморные дверные арки.

Лань закатила глаза и отвернулась. Она знала, что истории о богах, не важно каких, – это большая миска свежего дерьма. Как бы элантийцы ни пытались показать, что это не так, Лань знала – они пришли в Последнее царство только за ресурсами. Корабли, полные измельченных специй, золотистых зерен и зеленых листьев чая, сундуков с шелками и аксамитами[1], нефритами и фарфором, каждый день отправлялись по морю Небесного сияния, из Хаак Гуна в Элантийскую империю.

А все, что оставалось, просачивалось на черный рынок.

В данный момент вечерний рынок был в самом разгаре, торговцы выстроились вдоль Нефритовой тропы со сверкающими как солнечный свет драгоценностями, специями, которых Лань никогда раньше не видела, и тканями, мерцающими, как само ночное небо. Сердцебиение Хаак Гуна слышалось в звоне монет, его жизненной силой была торговля, а костями – деревянные прилавки на рынках. В этом месте приходилось не жить, а выживать.

Лань остановилась на самой окраине рынка. Она позаботилась о том, чтобы надвинуть на лицо дули[2] на случай, если поблизости будут рыскать элантийские чиновники. За то, что она собиралась сделать, девушку вполне могли отправить на виселицу вместе с другими нарушителями элантийских законов.

Украдкой оглядевшись по сторонам, Лань пересекла улицу и направилась к трущобам.

Именно здесь заканчивалась иллюзия Последнего царства и начиналась реальность земель, падших перед завоевателями. Здесь аккуратно уложенные булыжником улицы сменялись простой пылью, элегантно отреставрированные фасады и блестящие стеклянные окна уступали место разрушающимся от ветхости зданиям.

Здесь, в заброшенном углу стоял торговый дом с дешевыми деревянными дверями, потрескавшимися и выцветшими от времени. Его бумажные окна, хоть и залатанные жиром, провисли от влажного южного климата. Деревянный колокольчик звякнул над головой Лань, когда та вошла внутрь.

Она закрыла двери, и шум внешнего мира смолк.

Внутри царил полумрак, пылинки кружились в лучах послеполуденного солнца. Они падали на потрескавшиеся половицы и полки, заставленные разнообразными свитками, фолиантами[3] и безделушками. Весь магазин был похож на старую, оставленную выгорать на солнце картину, пахнущую чернилами и влажным деревом.

Но для Лань это было необыкновенное место. Оно напомнило ей о давно прошедших временах, об ушедшем в прошлое мире.

О жизни, стертой со страниц учебников истории.

Старик Вэй в своем ломбарде торговал всяким хламом с вечернего рынка, который элантийцы не пожелали приобрести. Владелец магазина скупал все оптом, а после с небольшой наценкой перепродавал хинским покупателям. Ломбард не привлекал внимания правительственных инспекторов, поскольку подержанные товары, если, конечно, они не были изготовлены из металла, не представляли для колонизаторов никакого интереса.

Вот почему магазин также стал центром для контрабанды. На витрину старик Вэй выставлял самые безобидные товары: мотки шерсти, конопли и хлопка, банки с бадьяном[4] и лавровыми листьями, свитки дешевой, сделанной из толченой высушенной коры бумаги. Но Лань знала, что где-то внутри спрятано кое-что поинтереснее.

Что-то, что могло стоить ей жизни.

– Старина Вэй, – позвала она. – Я получила твое сообщение.

На секунду воцарилась тишина, а затем послышалось:

– Мне показалось, я слышал твой звенящий серебряными колокольчиками голос. Снова пришла мне надоедать?

Старый лавочник объявил о своем появлении шарканьем ног и отрывистым кашлем. Старик Вэй когда-то служил учителем в северо-восточной прибрежной деревне, прежде чем всю его семью убили во время элантийского завоевания двенадцать циклов назад. Он бежал в Хаак Гун и, благодаря своей грамотности, смог заняться торговым бизнесом. Недостаток еды сделал Вэя тощим как палка, а из-за влажного воздуха Хаак Гуна бедняга постоянно кашлял. Вот и все, что Лань знала о его жизни – даже его истинное имя, запрещенное законом Элантии и сведенное к единственному слогу, оставалось для нее загадкой.

Девушка, выглядывая из-под своей дули, одарила старика самой милой улыбкой.

– Надоедать? – повторила она, подражая его северному диалекту: более резким и раскатистым тонам по сравнению со сладкими, певучими южными интонациями, к которым она так привыкла. К тому же в последнее время ей редко удавалось с кем-либо поговорить. – Когда это я надоедала тебе, старина Вэй?

Он хмыкнул, бросив на нее оценивающий взгляд.

– Твое появление не приносит мне удачу. Но все же я позволяю тебе приходить сюда снова и снова.

Она высунула язык:

– Должно быть, виной всему мое обаяние.

– Хах, – отозвался торговец. Эта усмешка с трудом пробилась сквозь толстый слой мокроты. – Любые наблюдающие за нами боги скажут, что скрывается за этим очарованием.

– Никакие боги за нами не наблюдают.

Этот вопрос Лань часто любила обсуждать со стариком Вэем – убежденным почитателем пантеона богов Хин, в частности его любимого покровителя Богатства. Старый Вэй любил рассказывать Лань о том, как в детстве он искренне молился этому божеству. Лань же любила напомнить своему собеседнику, что Бог Богатства, должно быть, обладает извращенным чувством юмора, раз наградил его захудалой лавкой, время от времени торгующей контрабандой.

– Боги есть, – ответил старик Вэй. Лань подняла глаза к потолку и одними губами произнесла вместе с ним слова, которые слышала уже сотни раз. – Есть боги старые и новые, добрые и злые, но самые могущественные из них – четыре Бога-Демона.

Лань предпочитала не верить, что ее судьба находится в руках каких-то невидимых старых хрычей, сидящих на небесах, независимо от того, насколько могущественными они были.

– Как скажешь, старина Вэй, – ответила девушка, перегибаясь через стойку и подпирая подбородок руками.

Лавочник несколько раз хрипло выдохнул, прежде чем спросить:

– Снова вечерний рынок? Тебя что, недостаточно кормят в чайном домике?

Они оба знали ответ на этот вопрос: Госпожа Мэн управляла чайным домиком, как стеклянным зверинцем, главным украшением которого были ее певички. Она кормила их ровно столько, чтобы те оставались свежими и сочными для привлечения клиентов, но никогда не позволяла их голоду утихнуть – упаси господь, еще станут ленивыми или толстыми.

– Мне здесь нравится, – сказала Лань, и не солгала. Здесь, торгуя бок о бок с другими продавцами и кладя заработанные монеты в собственный карман, она чувствовала некое подобие контроля над своей жизнью – хоть и временный, но все же вкус свободы и своеволия.

– Кроме того, – добавила она сладко, – я всегда могу заскочить тебя проведать.

Вэй бросил на нее проницательный взгляд, а затем цокнул языком и погрозил пальцем.

– Не пытайся меня умаслить, я’тоу, – сказал он, наклонившись к шкафчикам, расположенным под прилавком.

Я’тоу. Девочка. Так он называл ее с тех пор, как нашел жалкой сироткой, просящей милостыню на улицах Хаак Гуна. Вэй отвез ее в единственное известное ему место, которое могло стать приютом девушке без имени и репутации: чайный домик Госпожи Мэн. Лань подписала контракт, условия которого едва могла понять и срок которого, казалось, только увеличивался, несмотря на усердную работу.

Но, в конце концов, этот старик спас ей жизнь. Нашел ей работу, обеспечил крышу над головой. В его поступке просматривалось больше доброты, чем можно было пожелать в такие неспокойные времена.

Она ухмыльнулась угрюмому старику.

– Я бы не стала этого делать.

Ворчание старого Вэя перешло в приступ кашля, и улыбка сползла с лица Лань. Зимы на юге не отличались пронизывающим холодом, как и на северо-востоке, где она выросла. Здесь царила влажность, которая, проникая в кости, суставы и легкие, заставляла их гноиться.

Лань оценила состояние старого обшарпанного магазина: полки были заполнены товарами больше, чем обычно. Сегодня вечером, накануне большого фестиваля в честь Двенадцатого цикла с момента Элантийского завоевания, вокруг Хаак Гуна усилили охрану. При таких обстоятельствах люди прежде всего старались держаться подальше от магазина, торгующего запрещенными товарами. Лань тоже не могла задержаться: скоро улицы заполнятся элантийскими патрулями, и певичка, разгуливающая в одиночку, точно привлечет к себе внимание.

– Опять легкие шалят, старина Вэй? – спросила она, проводя пальцем по стоящей на прилавке маленькой фигурке дракона из цветного стекла – вероятно, ценный товар одной из стран Нефритовой тропы, что расположены с другой стороны от великой Эмаранской пустыни. В государствах Хин не знали стекла до эпохи Срединного царства, при котором император Цзинь (Золотой император) установил официальные торговые пути, простиравшиеся на запад, до легендарных пустынь Масирии.

– Ох, да, – сказал владелец магазина, поморщившись. Из складок рукава Вэй вытащил то, что, должно быть, когда-то было тонким шелковым носовым платком, и промокнул им рот. Ткань посерела и пропиталась копотью. – Цены на женьшень резко выросли с тех пор, как элантийские старики узнали о его целебных свойствах. Но я прожил с этими костями всю свою жизнь и до сих пор не умер. Не о чем беспокоиться.

Лань забарабанила пальцами по деревянному прилавку, истертому клиентами, посетившими это место до нее. Вот в чем был секрет выживания на колонизированной земле: нельзя было показывать, что вам не все равно. У каждого хина, что встретится вам на пути, найдется своя слезливая история: семья, убитая во время завоевания, разграбленный дом или что похуже. Проявлять заботу было все равно что иметь брешь в броне выживания.

Так что Лань задала вопрос, мучивший ее весь день.

– А у тебя есть что-нибудь для меня?

Старый Вэй одарил ее улыбкой, в которой не хватало нескольких зубов, и снова нырнул под прилавок. Пульс Лань участился; инстинктивно она прижала пальцы к внутренней стороне левого запястья.

Там, запечатленный в плоти, сухожилиях и крови, виднелся шрам, который могла рассмотреть только она: идеальный круг, охватывающий символ в форме непонятного иероглифа, размашистые штрихи, распускающиеся подобно элегантному цветку – соцветие, листья и стебель. Девушка не могла его прочитать.

Она прожила восемнадцать циклов, двенадцать из которых потратила на поиски этого знака – единственного оставленного ее матерью ключа, ведущего к прошлому девушки. По сей день Лань чувствовала обжигающий жар пальцев матери на своих руках и дыру в ее груди, изливающуюся красным, даже когда мир вокруг стал ослепительно-белым. Дорогая лакированная мебель в их кабинете потемнела от крови, воздух наполнился горьким запахом горелого металла… и чего-то еще. Чего-то древнего и… невозможного.

– Думаю, это тебе понравится.

Она моргнула, и образы рассеялись, когда старик Вэй показался из-за пыльных полок и положил на прилавок между ними свиток. Лань затаила дыхание, когда торговец развернул его.

Это был потертый кусок пергамента. С первого взгляда девушка заметила, насколько он другой: поверхность была гладкой, в отличие от дешевой бумаги, сделанной из конопли, тряпок или ажурной сетки. Перед ней лежал настоящий пергамент – возможно, веленевый[5], почерневший в углах и потускневший от времени. Когда-то, целую вечность назад, ей было знакомо ощущение от прикосновения к таким вещам.

Несмотря на явную изношенность, Лань могла разглядеть поблекшие следы роскоши. Ее глаза пробежались по наброскам четырех Богов-Демонов в углах, едва заметных, но различимых: дракон, феникс, тигр и черепаха, застывшие во времени, были обращены к центру свитка. Верхние и нижние поля украшали завитки облаков. А в центре…

Там, в самой середине, заключенный в почти идеальный круг, виднелся один-единственный иероглиф, изображенный с тонким балансом хинского письма, но в то же время не имеющий с ним ничего общего. Сердце Лань подскочило к горлу, когда она, едва дыша, склонилась над иероглифом.

– Так и знал, что ты будешь взволнованна, – сказал старый Вэй. Он внимательно наблюдал за ней. Глаза старика блестели, предвкушая хорошую сделку. – Подожди, пока не услышишь, где я его нашел.

Слова Вэя едва доходили до сознания Лань. Пульс грохотал в ее ушах, пока она осматривала штрихи изображенного знака, следуя взглядом за каждой линией и сравнивая их с теми, которые помнила достаточно хорошо, чтобы видеть в своих снах.

Восторг девушки угас, когда ее палец замер над одним из штрихов. Нет… нет. Линия слишком короткая, нет точки, а диагональ немного смещена… Незначительные различия, но все же…

Не он…

Она обмякла, выпустив воздух из легких. Небрежно повернув запястье, Лань обвела пальцем легко очерченный круг, чтобы закончить иероглиф.

Вот тогда-то это и случилось.

Воздух в магазине изменился, и она почувствовала, как будто что-то внутри нее встало на место – невидимый ток хлынул из кончиков ее пальцев. Как удар статического электричества зимой.

Все испарилось за долю секунды, так быстро, что скорее всего ей это просто почудилось. Когда Лань снова моргнула, старик Вэй все еще наблюдал за ней, поджав губы.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, перегибаясь через прилавок.

Получается, он ничего не почувствовал. Лань прижала кончики пальцев к вискам. Ничего особенного не произошло. Всего лишь кратковременная потеря концентрации, игра нервов, вызванная голодом и истощением.

– Этот немного другой, – ответила она, игнорируя знакомое разочарование, от которого скрутило живот.

Она была так близка… и все же знаки оказались не идентичными.

– Тогда это не то, что ты ищешь, – сказал старый Вэй, прочищая горло, – но думаю, что для начала неплохо. Смотри – слоговая азбука, кажется, составлена в том же стиле, что и ваша, со всеми этими изгибами и тире… но мое внимание прежде всего привлек круг. – Он постучал мозолистыми пальцами по свитку. – Если раньше иероглиф и заключали в круг, то только для украшения. Но видишь, как эти штрихи соединяются с ним? Они были написаны единой строкой – четкое начало и конец.

Торговец бубнил что-то себе под нос, а в ее голове металась ужасная мысль: возможно, она никогда и не поймет, что произошло в тот день, когда умерла ее мать и Последнее царство пало. Возможно, Лань никогда не узнает, каким образом ее мать протянула покрытую кровью руку и дрожащими пальцами выжгла что-то на ее запястье. Что-то, что осталось после всех этих циклов в виде метки, видимой только ей.

Воспоминание, граничащее между сном и явью? – слабая искра надежды на то, что казалось невозможным.

–.. слышала, что я только что сказал?

Лань моргнула, возвращаясь в реальность.

Старик Вэй бросил на нее испепеляющий взгляд.

– Я сказал, – повторил он с раздражением учителя, которого проигнорировал ученик, – что этот свиток взят из старой библиотеки храма и, по слухам, был изготовлен в одной из Ста Школ Практики. Мне известно, что практики в древности писали на другой манер.

При этих словах у Лань перехватило дыхание.Практики.

Лань изогнула губы и скользнула вперед, опершись локтем на стойку.

– Уверена, что практики написали это вместе с яо, мо, гуй и гуай, которым они продали свои души, – сказала она, и лицо старого Вэя вытянулось.

– Скажи о демоне, и демон придет! – прошипел он, оглядываясь по сторонам, как будто кто-то мог выпрыгнуть из-за его шкафа с сушеными ягодами годжи. – Такими словами ты накликаешь беду на мой магазин!

Лань закатила глаза. В деревне, откуда был родом Вэй, суевериям придавали больше значения, чем в городе. Истории о вурдалаках, бродящих в сосновых и бамбуковых лесах, о демонах, пожирающих души младенцев по ночам.

Когда-то от таких вещей у Лань, возможно, по спине пробежали бы мурашки, и она даже не рискнула бы заходить в темный переулок. Но теперь девушка знала, что существуют вещи и похуже, и именно их стоило бояться.

– Это всего лишь страшные байки, старина Вэй, – сказала она.

Торговец наклонился вперед, достаточно близко, чтобы она могла разглядеть пятна от чая на его зубах.

– Император-Дракон, возможно, и запретил обсуждать подобные темы, когда основал Последнее царство, но я помню рассказы своих предков. Я слышал истории о древних орденах, практикующих магию и боевые искусства, ходящих по рекам и озерам Первого и Срединного царств, сражающихся со злом и несущих справедливость в этот мир. Даже когда императоры Срединного царства попытались контролировать практиков, они не смогли скрыть их следы в наших землях: целые книги, написанные непонятными иероглифами, храмы и тайные хранилища с сокровищами и артефактами, обладающими необъяснимыми свойствами. Магия всегда была неотъемлемой частью нашей истории, я’тоу.

Старик Вэй был одним из тех, кто яро верил в мифы о народных героях – практиках, что когда-то не только ходили по воде и летали над горами, но и владели магией, способной убить демонов. Возможно, когда-то очень-очень давно, так и было.

– Тогда где они сейчас? Почему не пришли, чтобы спасти нас от… этого? – Лань указала на дверь, на виднеющиеся за ней полуразрушенные улицы. При виде того, как старик колеблется с ответом, девушка скривила губы. – Даже если эти самые практики когда-то и существовали, то было это несколько столетий, а то и династий назад. В каких бы народных героев ты не верил, они уже давно мертвы. – Ее голос смягчился. – В этом мире не осталось героев, старина Вэй.

Торговец бросил на Лань проницательный взгляд.

– Ты и правда так думаешь? – уточнил он. – Тогда скажи, почему ты приходишь сюда каждую неделю в попытке отыскать странный символ на шраме, который видишь только ты?

Его слова, как лезвие, пронзили сердце Лань. Они напомнили ей то, в чем она не могла себе признаться. Несмотря на все, что она говорила самой себе, то, что произошло в день смерти ее матери, очень уж напоминало магию.

И шрам на ее запястье содержал ключ – единственный ключ – к разгадке того дня.

– Потому что это позволяет мне надеяться, что мне уготована другая судьба. Что-то лучше, чем моя нынешняя жизнь.

Перед ней кружились пылинки, окрашенные заходящим солнцем в красный и оранжевый цвета. Лань положила руку на лист пергамента. Возможно, что-то скрывалось в непостижимых чертах этого иероглифа. В конце концов, этот свиток – лучшее, что ей удалось раздобыть за последние двенадцать циклов.

– Я возьму его, – сказала девушка. – Возьму свиток.

Старый лавочник моргнул, явно удивленный ее решением.

– Ах, – постучал он по свитку. – Будь с ним осторожна, я’тоу. Я слышал много историй о метках, созданных темной демонической энергией. Что бы ни скрывалось на твоем запястье, внутри этого шрама… давай просто надеяться, что его оставил кто-то с благородными намерениями.

– Всего лишь суеверия, – повторила Лань.

– Кто-то же положил начало этим суевериям, – зловеще произнес владелец магазина и скрючил пальцы. – Теперь можно перейти к оплате. Бесплатный сыр бывает в мышеловке. Мне нужно платить за квартиру и покупать еду.

Лань колебалась лишь мгновение. Затем девушка перегнулась через прилавок, отодвинула в сторону маленький мешочек с травяными порошками, которые старик Вэй, видимо, расфасовывал, и бросила на его место потрепанный мешочек из конопли. Тот приземлился на стойку со звоном.

Старик Вэй тут же вытянул руки, чтобы проверить его содержимое.

У старика расширились глаза.

– Десять кругов ада, я’тоу, – прошептал он и придвинул поближе свою старую бумажную лампу.

В свете пламени блестела гладкая серебряная ложка, вид которой вызвал тоску в сердце девушки. Это была весьма ценная находка. В закоулках чайного домика ее случайно выбросили вместе с битой посудой. Лань рассчитывала продать ложку, чтобы откупиться от Госпожи Мэн на месяц-другой. Эта штука явно стоила небольшого состояния, поскольку любой тип металла был пережитком прошлого. Когда элантийцы пришли к власти, первым делом они монополизировали поставки металла со всего Последнего царства. Золото, серебро, медь, железо, олово…