Песнь серебра, пламя, подобное ночи

3

Хочешь знать будущее – изучай прошлое.

Лань помнила, что именно мама говорила о ее будущем.

«Ты станешь моей преемницей на посту императорского советника, – произнесла она, стоя на фоне вырезанного из розового дерева окна их кабинета и наблюдая, как Лань оттачивает свой каллиграфический почерк. Волосы матери напоминали взмах черных чернил, ее светлое шелковое одеяние развевалось на ветру, который дул в день весеннего солнцестояния. – Царство станет твоим долгом. Ты будешь защищать слабых и обретешь равновесие в мире».

Когда-то все это казалось возможным.

Лань было интересно, что бы подумала ее мать, взглянув на нее сейчас.

К тому времени, как она добралась до чайного домика, вечерние колокола давно стихли. Известный хинам как Мэй’тин ЧаТуань и непосредственно переведенный на элантийский как «Роза», чайный домик располагался под Королевскими холмами, самым богатым районом Хаак Гуна, где обосновались элантийцы.

С того места, где стояла Лань, можно было увидеть иноземные дома, возвышающиеся на горах, обрамляющих восточную границу города: острые, многослойные здания из металла и мрамора стояли, как бледные часовые. С самых высоких точек города они наблюдали за завоеванными землями. С Королевских холмов открывался вид на дорогу короля Алессандра, некогда известную как Дорога Четырех Богов: самый процветающий район Хаак Гуна, полный ресторанов, магазинов и других увеселительных заведений. Это место от заката до рассвета освещалось горящим золотом алхимических ламп.

Тем временем остальная, простиравшаяся ниже вечернего рынка и до залива Южных ветров, часть Хаак Гуна продолжала приходить в упадок, а ее жители голодали в забитых мусором трущобах.

Но как же элантийцы обожали хинскую культуру: достаточно, чтобы сохранить самые красивые ее фрагменты для собственного пользования.

Лучшим примером тому служил чайный домик «Роза».

Лань, спотыкаясь, побрела по переулку, где сточные канавы были залиты жиром и отходами с кухонь. Она свернула за знакомый угол и приоткрыла тонкую бамбуковую дверь.

До нее сразу же донеслись запахи шипящей пищи и горячий пар, поднимавшийся из чанов с кипящей водой. Несколько поваров в серых льняных халатах, стоя на коленях, мыли посуду. Они окликнули Лань, когда та пробежала мимо.

– Извините… Прошу меня простить, повар… опаздываю…

– Девочки, вы опять плевали в мои кастрюли? – проревел появившийся из облака пара повар Ли – потный, раскрасневшийся мужчина.

– Нет! – крикнула в ответ Лань. Это напомнило ей о том, что следует придумать, как поступить с теми деньгами, которые она наскребла, победив других певичек в игре под названием «плевок в горшок». Богатые женщины играли в «плевок» причудливыми колодами карт в золотой оправе, перебирая их пальцами, увешанными драгоценностями; бездомные же бродяги играли в «плевок» при помощи украденных кастрюль и быстро работающих ртов.

Девушка услышала, как Ли что-то крикнул ей в ответ, и, поймав пирог с луком, который полетел ей прямо в голову, оторвала от него кусочек.

– Спасибо, дядя Ли! – крикнула она приглушенно, нырнув за перегородку к ведущей в подвал лестнице. Этот коридор был скрыт от глаз посетителей главного обеденного зала стеной из бумажных ширм, сквозь которые Лань могла слышать болтовню и звон столовых приборов. В коридоре пахло розами – фирменным ароматом чайного домика и национальным цветком элантийцев. Госпожа Мэн могла быть безжалостной и аморальной, но свои дела эта женщина вела превосходно.

Лань слетела вниз по лестнице и ворвалась в гримерную, проталкиваясь через группу своих коллег и вызывая волну протестов на своем пути. Не обращая на них внимания, девушка протиснулась в другой конец комнаты и начала раздеваться, снимая липкую конопляную рубашку и намыливая мыло холодной водой, которая осталась в каменной раковине. После еще нескольких взглядов и хмыков другие певички вернулись к болтовне о большом шоу, которое планировалось сегодня вечером. Их разнообразные диалекты сплетались воедино, подобно пению птиц.

– Десять кругов ада, ЛяньЭр, где ты была?

В зеркале под желтым светом фонаря появилось отражение девушки, обладающей чертами, которых у Лань не было: мягкие розовые щеки, нежные глаза лани, вишневые губы, в данный момент озабоченно поджатые.

Если и был кто-то, кого Лань не хотела заставлять волноваться, так это Ин’хуа – теперь же просто Ин. Эта девушка была единственным человеком в мире, знающим истинное имя Лань – то, которое было у нее до прихода элантийцев и требования, чтобы хины идентифицировали себя односложным прозвищем. Очевидно, три слога являлись слишком длинными для лицемеров, которые носили имена, звучащие так же отвратительно, как имена богов. Что-то вроде Николаса, Джонассона или Алессандра. Лань часто засыпала, бормоча про себя имена высокопоставленных элантийских чиновников, перебирая языком странные слоги, чтобы произносить их более плавно и быстро. К тому же она всегда могла использовать эти имена по своему усмотрению, что в последнее время значило превращать их в непристойные песни, когда она выполняла различные поручения в чайном домике.

– Днем, в последнюю минуту, Госпожа решила провести репетицию, – продолжала упрекать Ин, начав расчесывать волосы Лань щеткой. – Очевидно, сегодня вечером прибудут несколько высокопоставленных элантийских чиновников. Сами королевские маги. – Последняя часть была произнесена со смесью страха и благоговения. – Мы искали тебя повсюду.

– Правда? – У Лань кровь застывала в жилах при мысли о том, чтобы пропустить одно из распоряжений управляющей чайного домика. – Госпожа что-нибудь сказала?

– Она просто спросила, знаем ли мы, где ты. Я тебя прикрыла. – Взгляд Ин заострился, когда Лань перевела дыхание. – Так где ты была?

– Извини, – сказала Лань подруге, снова ополоснув лицо водой и вытирая его полотенцем, в качестве которого послужила ее собственная рубашка. – Я только спустилась на вечерний рынок.

Ин поджала губы, а ее глаза наполнились неодобрением. Не говоря больше ни слова, она достала из сундука вечерний наряд для выступления и помогла Лань его надеть.

– Не понимаю, почему тебя всегда туда так тянет, – вздохнула она, натягивая шелковый рукав. – Нельзя, чтобы певиц из чайного домика видели там, иначе у нас будут неприятности. К тому же там так… грязно. И ты рискуешь загореть… даже больше, чем сейчас. Потом будешь выглядеть как кто-то из древнего клана!

Лань еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Ин любила комфорт и ту небольшую роскошь, которую предлагал чайный домик, но Лань была слишком неугомонной для этого. И все же, наклонив голову, чтобы нанести румяна на щеки и губы, девушка поняла, что иногда сладкая ложь лучше горькой правды. Она не могла рассказать Ин, почему вообще наведывалась к старику Вэю.

Она изучала свое отражение. Ее кожа была на несколько тонов темнее, чем предпочитала Госпожа Мэн. Элантийские стандарты красоты подразумевали, что девушки Хин обладали бледными как снег лицами и гибкими фигурами. Тем не менее Лань не могла изменить ту внешность, с которой она родилась. Девушка решила, что предпочитает стать бельмом в глазах Белых Ангелов.

– В этом нет ничего плохого, – ответила она, высовывая язык. – Кроме того, разве мы все в какой-то степени не являемся потомками кланов?

Даже после завоевания среди хинов считалось чем-то вроде табу говорить о Девяноста девяти кланах, как они когда-то назывались. Лань знала только то, что они угрожали миру и стабильности Срединного царства и были побеждены императором Янь Луном, установившим мир и процветание Последнего царства. Кланы распались, канули в безвестность, а их представители, чтобы избежать преследования, стали маскироваться под хинов.

Скорее всего у большинства хинов среди предков имелась парочка-тройка представителей кланов. Пусть они об этом и не догадывались.

– Поможешь мне с подводкой? – спросила Лань.

Губы Ин изогнулись в улыбке, и она взяла у нее карандаш. Ее пальцы были теплыми и мягкими, когда она с осторожностью провела по линии ресниц Лань. Лань в это время продолжала, напевая, наносить румяна на губы.

– Какую песню ты все время мурлычешь? – задумчиво спросила Ин.

Лань пожала плечами. Она не могла вспомнить мелодию. Ей казалось, что однажды ночью она слышала эту песню во сне. Этот мотив Лань знала, сколько себя помнила.

– Вероятно, это старая колыбельная, – ответила она.

– Хм. – Ин откинулась назад и, поджав губы, осмотрела свою работу. Подруга просияла. – Однажды ты найдешь себе богатого аристократа.

Лань фыркнула, а Ин ущипнула ее.

– Ай, больно! Это ты у нас мечтаешь выйти замуж за красивого аристократа, Ин.

– Можешь перестать извиваться хотя бы пять секунд? И да, именно об этом я мечтаю. – В голосе Ин слышалась напряженность, пока она поправляла несколько прядей, выбившихся из прически Лань. – Нет ничего зазорного в том, чтобы извлечь максимум пользы из плохой ситуации. Знаю, ты этого боишься, но я мечтаю однажды побывать в комнате цветов персика.

Внутри Лань все напряглось. Она часто спорила с Ин о комнате цветов персика. Получившая прозвище «Комната наслаждений», она располагалась на втором этаже, разделенном на уединенные помещения. Вход туда был строго воспрещен. Ходили слухи, что бронирование одной ночи стоило сотню золотых слитков, и если элантийский чиновник или дворянин просил прислать туда певицу, то цена назначалась явно не за комнату. Если повезет, контракт бедняжки также передавался покупателю, а сама она становилась его собственностью.

В противном случае Госпожа присылала девицу на одну ночь, а затем выгоняла ее вон. Никому не нужен сломанный цветок.

«Но, – подумала Лань, изучая себя в зеркале: все еще влажные волосы, пудру и румяна, покрывающие кожу, – у самой певицы выбора не было».

Лучше уж работать в чайном доме, чем голодать на улицах.

Лучше угодить элантийцу, чем умереть от его рук.

Лань дотронулась пальцем до маленького, связанного из конопли мешочка, в котором хранились высушенные и измельченные лепестки лилии. Она всегда носила их с собой. Отказ пахнуть розами, национальным цветком Элантии, был одним из ее маленьких бунтарств.

– Сегодня никаких изменений в шоу не предвидится, верно? – спросила она, чтобы сменить тему. Остальные певички уже нарядились в костюмы, украшенные мерцающими цветами. Все они ночь за ночью выставлялись на всеобщее обозрение. – Мы все еще играем «Балладу о Последнем царстве»?

Ин открыла рот, чтобы ответить, но холодный голос с точностью хирургического скальпеля прервал их разговор.

– Ты бы это знала, если бы присутствовала на репетиции.

Веселый гомон других девушек тут же стих. Когда в дверном проеме мелькнула тень, в комнате, казалось, похолодало.

Госпожа Мэн скользила по деревянному полу мягкими извилистыми шагами. Шелковые одежды развевались позади нее. Говорят, что красота со временем увядает, но хозяйка чайного домика «Роза» старела, как прекрасное сливовое вино. Ее черные локоны, ниспадающие дымчатыми перьями на плечи, были уложены в традиционную прическу Хин. Подведенные глаза и кроваво-красные губы обрамляли ее лицо, как рама обрамляет портрет. На ее пальцах блестела длинная и острая, как когти, броня для ногтей, изготовленная в стиле наложниц древнего Хин.

Как и Хаак Гун, Госпожа Мэн и ее чайный домик пережили завоевание и даже начали процветать, поскольку другие рестораны и таверны в окрестностях были закрыты и заменены на более приемлемые для элантийцев. Госпожа использовала свою красоту как оружие. Она отказалась от гордости, ценностей и морали павшего царства и бросилась в объятия своих завоевателей.

Люди могли бы осудить ее… но все они были мертвы.

Теперь она вышагивала по залу, как императрица в своих владениях. Когда она проходила мимо, певички выстраивались в шеренгу, шепча «Госпожа».

– Так-так, смотрите, кто удостоил нас своим присутствием, – сказала Госпожа Мэн. Ее голос был нежным. И хотя женщина практически шептала, Лань вздрогнула, как если бы на нее кричали.

– Прошу прощения, Госпожа, я…

Владелица чайного домика взметнула руки и впилась изогнутой броней для ногтей в предплечья Лань. Девушка поборола вздох; когда она перевела взгляд на Госпожу, ее сердце затрепетало, как птица в клетке. Глаза Госпожи Мэн были ужасающе черными.

– Стоит ли мне напомнить, – продолжила Госпожа Мэн, – что случается с певичками, которые чувствуют себя здесь слишком комфортно?

Когти кололи, но Лань знала, что Госпожа не станет пускать кровь – не в ночь величайшего представления.

Лань опустила глаза:

– Нет, Госпожа. Это больше не повторится.

Внезапно женщина подняла руку, как будто хотела дать девушке пощечину. Лань вздрогнула, закрыв глаза, но в следующее мгновение ей в щеку уперлись острые когти. Госпожа Мэн никогда не била своих певичек так, чтобы можно было легко заметить отметины.

– Сегодня вечером я жду от тебя лучшего выступления, – протянула она, проведя пальцем по щеке Лань. Она осторожно прикоснулась к пятну на лице девушки и поправила слой пудры. – Вот так. Теперь ты выглядишь идеально, как куколка. Ни один мужчина, посмотрев на тебя, не заметит твой лисий характер.

Удивительно, как Госпожа могла произнести комплимент так, чтобы он напоминал угрозу. Она повернулась и исчезла в дверях, оставляя за собой облако благоухающего розами ужаса.

Где-то наверху раздался удар гонга. Девушки начали выстраиваться у двери, шаркая по деревянному полу шелковыми тапочками и расправляя ткань своих костюмов.

Лань бросила последний взгляд на свое отражение. Как всегда, она была в белом шелковом ципао, слишком простом по сравнению с роскошными платьями других девушек, но именно это ей и нравилось. В неспокойные времена лучше оставаться незаметной, как голубь, чем выделяться, как павлин. Она была ведущей и единственной певицей, вечно играющей роль рассказчицы. Десять циклов назад Госпожа посмотрела на ее тощую фигурку и заявила, что не станет тратить ткань на «лисицу с обочины».

Но у Лань было кое-что, чем не могли похвастаться другие девушки: голос чище самого прекрасного нефрита. Даже в детстве, когда она пела из-за ширм, ее голос, казалось, гипнотизировал посетителей. Вскоре выступления в чайном домике «Роза» привлекли внимание элантайских генералов, и бизнес Госпожи Мэн начал процветать. Когда же губы и грудь Лань округлились, Госпожа заметила, что она выросла не такой уж уродливой: стройная беспризорница со скорее резкими, чем красивыми чертами лица. Тем не менее она стала еще одной куклой, которую можно было добавить в коллекцию.

Лань поспешила встать в конец шеренги, когда при втором ударе гонга девушки начали подниматься наверх. За ширмой из вишневого дерева, которая вела на кухню и в спальни, Лань уже могла слышать гул голосов собравшихся. Насыщенное шоу, подходящее для кануна Двенадцатого цикла правления Элантии.

Прозвучал третий гонг, и раздался пронзительный голос Госпожи Мэн:

– Мои достопочтенные покровители, я благодарю вас за то, что в этот особенный вечер вы удостоили мой чайный домик своим присутствием. Обещаю, сегодняшнее представление вы не забудете никогда. Сегодня, в честь Двенадцатого цикла элантийского сияния, я представляю вам «Балладу о Последнем царстве». Пожалуйста, поприветствуйте наших любимых певиц!

Через щель складывающейся ширмы Лань наблюдала за тем, как на сцене, в вихре паутинки и газа кружились девушки. Каждый наряд, сшитый так, чтобы прийтись по вкусу элантийцам, представлял собой существо из древних преданий Хин.

В балладе присутствовали четыре Бога-Демона, зеленый змей в мерцающих изумрудах и нефритах, разноцветный ци’линь с повязкой из оленьих рогов, лунный кролик в мягком меховом одеянии и многие другие. Ин, как всегда, облаченная в красивый наряд, в котором сочетались розовый цвет и цвет фуксии, играла волшебный цветок лотоса.

– Рассказчик!

Лань поняла намек и скользнула на сцену. Она проплыла в самый центр и оглядела собравшихся сегодня вечером посетителей. Череда бледных лиц с волосами от пшеничного до медно-каштанового, элантийские военные, одетые в белые ливреи, сверкающие серебряными воротничками и манжетами.

Лань, уперев руки в бедра и покачивая головой, присела в реверансе. И тут она заметила посетителя, одиноко сидевшего за столиком в первом ряду.

Лань удивилась – этот мужчина был хином. Поскольку с первого ряда было идеально видно сцену, расположенные там столики стоили недешево и обычно предназначались для высокопоставленных элантийских генералов. С видом человека, наделенного властью и привыкшего к особенному обращению, парень откинулся на спинку кресла из розового дерева, небрежно подперев подбородок рукой в черной перчатке.

Он был самым красивым парнем, которого Лань когда-либо видела. Коротко подстриженные спутанные волосы цвета ночи ниспадали на тонкое, точеное лицо, будто чернила, нанесенные на фарфор. Глаза того же оттенка, что и дым, обрамленные прямыми, слегка нахмуренными черными бровями… Портрет завершал беззаботный изгиб рта, уголки которого от скуки были слегка опущены вниз. Он был одет как элантийский торговец или, возможно, судебный чиновник в штатском: гладкая белая рубашка, черный плащ и брюки. Никаких ярких цветов.

«Придворный пес, – подумала Лань. – Хин, ставший предателем, чтобы работать на правительство Элантии». Ее желудок сделал небольшое сальто.

Мужчина смотрел прямо на нее.

Когда девушка выпрямилась и направилась к своему месту на краю сцены, она изо всех сил старалась унять учащенное сердцебиение. С каждым шагом Лань чувствовала, как взгляд незнакомца следует за ней. И этот взгляд… в нем не отражалось ни голода, ни подлости, как у элантийских солдат, что смотрели на певичек, будто те были куском мяса. Вместо этого в его глазах было что-то… оценивающее.

Лань переключила свое внимание на других девушек, которые уже собрались на краю сцены: Вэнь с поднесенной к губам бамбуковой трубкой; Нин с пятиструнной цитрой на коленях; и Жуй с грушевидной лютней, прислоненной к плечу.

Как только прозвучала первая нота, весь остальной мир – запахи чая, яркие букеты пионов на столах, мерцающие ширмы из золота и бамбука на стенах, ерзающие на своих местах посетители, – померк.

Лань запела.

Мелодия, плавно вытекающая из нее, словно во сне, казалась теплой на губах. Комната вокруг нее исчезла, ее сменило яркое и четкое изображение. Сегодня вечером она видела сумеречное небо, напоминающее мандарин солнце, задержавшееся на краю света. Его сияние освещало лес, полный золотистых лиственниц. Женщина прислонилась к арке лунных врат. Ее пальцы танцевали над струнами деревянной лютни, и в воздухе разливалась песня.

Мама.

Каждый раз, когда Лань пела, ей казалось, что ее мать снова жива. Эхо ее души шевелилось в сердце девушки, направляя ее.

«Баллада о Последнем царстве» повествовала о четырех Богах-Демонах, которые упали с неба в мир смертных. Там, с помощью своих великих и ужасных сил, они стали правителями, которым поклонялись и которых боялись хины… и, как говорилось, однажды они одолжили свою силу великим воинам, чтобы изменить течение судьбы.

Почти сто циклов назад Боги-Демоны исчезли. Сама же баллада была написана древними поэтами-шаманами около тысячи циклов назад. Разрозненные стихи, традиционный стиль прозы, были прекрасны на языке хинов настолько, что, по мнению Лань, звучали сносно даже после перевода на элантийский.

Так начиналась печальная народная сказка о павшей земле, что покинули боги. Элантийцы знали эту историю. В их глазах она служила прекрасным напоминанием о том, что именно они решили судьбу Последнего царства.

Певицы кружились на сцене, сливаясь с вихрем шелков и сверкающих в свете фонарей драгоценностей, сплетая историю своей земли, своего народа.

Лань открыла глаза, только когда последняя нота баллады растаяла как снег. Мягкий красный свет фонарей погрузил чайный домик в приглушенную тишину. Посетители замерли, как статуи, и не шевелились, даже когда девушки присели, выполнив последнее движение своего танца.

Лань облизнула губы, позволив тишине растянуться еще на несколько мгновений, прежде чем присесть в реверансе.

А потом произошло нечто чрезвычайно странное.

Из тишины послышались резкие, безошибочно узнаваемые хлопки.

Точно так же, как хозяин не хлопал своей собаке, исполняющей команды, жители Элантии никогда не хлопали выступлениям в чайном домике. Среди посетителей поднялся ропот, когда они посмотрели на источник шума. Певички зашевелились, слащавые улыбки на их лицах сменились удивлением.

В первом ряду стоял мужчина, снова и снова медленно хлопающий в ладоши.

Лань посмотрела на него. Их взгляды встретились, и кровь застыла в жилах девушки. Зеленые, напоминающие о лете глаза, лицо с кожей цвета мрамора, улыбка, которая по мере того как менялось выражение ее лица, становилась только шире.

Это был элантийский солдат, которого Лань видела в лавке старика Вэя.

– Браво! – крикнул мужчина. Из его уст это звучало как насмешка. – Я возьму одну из них на ночь, Госпожа!

Двое пришедших с ним солдат вынудили мужчину сесть на место. Среди элантийских посетителей раздался взрыв хохота, и они снова повернулись лицом к сцене. Сделай что-то подобное хин, его бы обезглавили за такую дерзость, но пьяный дебош элантийского солдата в праздничную ночь только поднял всем настроение.

Пульс Лань участился. Девушка слышала, как Ангел звал ее, когда она последовала за другими певицами со сцены. Лань точно знала – он и не думал шутить. Паника затуманила ее разум, мир стал приглушенным, а разговор девушек звучал как будто бы издалека.

На кухнях царило оживление, певички брали подготовленные для них подносы с чаем и закусками, которые следовало отнести клиентам. Лань, едва осознавая, что делает, насыпала на свой поднос семечки и сушеные красные финики. Кухня вокруг внезапно сменились магазином старика Вэя. Полки и шкафы удерживали ее на месте, она чувствовала прикосновение твердых пальцев на коже. Взгляд зеленых, словно трава, глаз, блуждающий по ее телу, будто она принадлежала ему. Горячее дыхание, что обдало щеки, когда солдат приблизил к ней свое высеченное из мрамора лицо.

«Не переживай, мой маленький цветочек. Я не отпущу тебя так легко».

Тошнота подкатила к горлу, когда она подумала о том, как совсем недавно обсуждала с Ин комнату цветков персика. Солдаты, как известно, не были богаты, так что контракт певицы вряд ли оказался бы им по карману.

Они, разве что, могли позволить себе одну ночь.

А значит…

У Лань так сильно задрожали руки, что она выронила нож для масла.

– Лань! С тобой все в порядке? – Она едва могла говорить, когда Ин наклонилась, чтобы поднять упавший нож. При одном взгляде на лицо подруги улыбка Ин померкла. – Лань?

Лань посмотрела Ин прямо в лицо. Неужели еще совсем недавно они дразнили друг друга по поводу женихов и будущего?

Теперь Лань видела в своем будущем только прикосновение бледных пальцев к ее запястьям и блеск зеленых глаз так близко от ее лица.

«Помоги мне», – хотела сказать она, но слова отказывались срываться с губ. Даже попроси она, что Ин могла сделать? Сердце ее подруги было мягким и хрупким как пион. Сказать Ин, что Лань, возможно, находится в шаге от того, чтобы быть проданной как скот, после чего ее, скорее всего, выбросят на улицу, значило разбить ей сердце.

Мама говорила Лань, что, став взрослой, она будет защищать тех, кто в ней нуждается.

Лань заставила себя улыбнуться.

– Я в порядке. – На вкус слова были как разбитый фарфор.

Ин задержала взгляд на лице Лань еще на мгновение и приоткрыла рот, так что следующие несколько секунд Лань пыталась предугадать, что скажет ее подруга.

В этот момент из-за шкафа выскочил повар Ли.

– О чем вы двое здесь болтаете? – требовательно спросил он, выкладывая пирожные с семенами лотоса на поднос. – Это один из самых оживленных вечеров, так что вам нужно обслуживать посетителей. Давайте же, выметайтесь! Вон!

Ин схватила свой поднос, бросила на Лань беспомощный взгляд и бросилась прочь.

Поднос в руках Лань будто бы налился свинцом. Когда она вышла в парадную часть чайного домика, до нее донеслись звуки разговоров, смеха и звяканья тарелок. Слабый свет фонарей, казалось, покрыл комнату кровавым туманом.

Ясное осознание, словно лезвие, прервало вереницу мыслей Лань. Если после сегодняшнего вечера ее выставят вон, то с таким же успехом она могла бы сбежать прямо сейчас. Зачем ждать, пока элантийский солдат наиграется с ней? Зачем ждать, пока Госпожа Мэн побьет ее и выбросит в какую-нибудь канаву, как лисицу с обочины, за которую и принимала ее с самого начала?