Хроники Аластора 1-3

Далеко на краю галактики прозябает почти оторвавшийся лепесток витка спирали – Аластор[1], скопление тридцати тысяч видимых звёзд, занимающее пространство от двадцати до тридцати световых лет в поперечнике. Скопление окружено безднами пустоты с редкими блёстками звёзд-отшельниц. Извне Аластор выглядит фейерверком беспорядочно раскинутых звёздных неводов с искристыми переплетениями. Сияющие россыпи светил перемежаются пылевыми облаками – поглощённые ими звёзды тлеют коричневато-оранжевыми, розовыми и дымчато-янтарными угольками. Невидимые погасшие звёзды блуждают среди миллионов бесформенных лун, астероидов и комет, слепленных из железа, шлака и льда – так называемых старментов.

По скоплению разбросаны три тысячи обитаемых планет, в совокупности дающих пропитание, помимо других существ, примерно пяти триллионам людей. Миры эти разнообразны – непохожи и населяющие их народы. Тем не менее все они говорят на одном языке и подчиняются престолу коннатига, правящего в Люсце на планете Нуменес.

Шестнадцатым коннатигом династии Айдидов стал Оман Уршт, человек заурядной внешности. Позируя художникам или присутствуя на церемониях, он надевает строгий чёрный мундир и чёрную каску, чтобы производить впечатление непреклонного всемогущества – таким он остаётся в воображении обитателей скопления Аластор. В частной жизни Оман Уршт отличается спокойным, рассудительным характером и предпочитает скорее не вмешиваться в дела местных правительств, нежели добиваться буквального выполнения указов. Часто размышляя о различных аспектах доставшейся ему власти, он прекрасно понимает, что малейшее проявление его воли – жест, слово, символический намёк – может повлечь за собой лавину непредсказуемых последствий. Поэтому коннатиг старательно создаёт образ сухого, немногословного, лишённого эмоций правителя.

С точки зрения не слишком внимательного постороннего наблюдателя, Аластор выглядит безмятежно процветающей конфедерацией миров. Коннатигу известна другая сторона картины. Он сознаёт, что всюду, где человеческие существа стремятся приобрести преимущества, существуют неравенство и неравновесие. Без своевременного высвобождения напряжение в общественной ткани становится чрезмерным и приводит к разрыву. По мнению коннатига, его функция заключается в обнаружении и безопасном устранении угрожающих социальных деформаций. Иногда он внедряет улучшения, порой прибегает к отвлекающей тактике. Когда суровые меры становятся неизбежными, коннатиг пользуется возможностями Покрова, своей космической армады. Оман Уршт морщится, наступая на насекомое, – коннатиг без сожаления отдаёт приказ, обрекающий на смерть миллионы людей. Нередко, руководствуясь тем соображением, что любое действие приводит к противодействию, коннатиг отстраняется, опасаясь осложнять равновесие сил внесением третьей составляющей. «Не уверен – не вмешивайся» – таков один из принципов, наиболее почитаемых единоличным правителем тысяч миров.

Согласно древней традиции коннатиг странствует инкогнито по планетам Аластора. Время от времени, чтобы восстановить справедливость, он выступает в качестве важного должностного лица. Анонимный благодетель нередко вознаграждает доброту и самопожертвование. Коннатиг живо интересуется укладом жизни своих подданных и внимательно прислушивается к их разговорам. Например…

СТАРИК (обращаясь к ленивому юнцу): Если бы у каждого было всё, что душе угодно, кому пришло бы в голову работать?

ЮНЕЦ: Уж во всяком случае не мне, это как пить дать!

СТАРИК: И ты же первый взвоешь, когда погаснет свет и выключат отопление! Само собой ничего не делается. Давай-ка подтянись, не отлынивай! Терпеть не могу лодырей.

ЮНЕЦ (ворчливо): Будь я коннатигом, всё было бы устроено так, чтобы каждый жил в достатке. Представь себе: никто не потеет, спину не гнёт. Захотел смотреть хуссейд – пожалуйста, заходи бесплатно, занимай свободное место! Захотел прокатиться на космической яхте? Да ради бога! Новые наряды каждый день! Служанки подают лучшие деликатесы!

СТАРИК: Даже если коннатиг семи пядей во лбу, как он угодит и тебе, и служанкам? Надают тебе служанки затрещин, вот и все деликатесы! Займись наконец делом.

Ещё одна беседа…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Молю тебя, забудь о поездке в Люсц! Тебя похитят и продадут в гарем коннатига!

ДЕВУШКА (игриво): Неужели? И что тогда?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Подниму мятеж! Стану величайшим старментером[2] всех времён, грозой Аластора! Разобью Покров в беспощадной битве, захвачу Нуменес, свергну коннатига – и ты снова будешь моей!

ДЕВУШКА: Очень признательна… Но разве коннатигу приглянется дурнушка-простушка? Куда там! Он меня даже не заметит. В Люсце к его услугам самые пленительные красавицы Аластора.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Да уж, неплохо он устроился, нечего сказать! Хотел бы я в один прекрасный день оказаться на его месте!

Девушка капризно фыркает и отворачивается.

Молодой человек озадачен. Оман Уршт тихо удаляется.

Люсц, дворец коннатига – в самом деле достопримечательное сооружение на пяти гигантских опорах, возносящееся над морем на три с лишним километра. По нижним прогулочным террасам бродят любопытствующие посетители, слетевшиеся со всех концов Аластора и сопредельных областей – Меркнущих Просторов, Примархии, Эрдического сектора и скопления Рубримар. Здесь попадаются даже гости из Ойкумены и прочих пределов Галактики, присвоенных человеком.

Над публичными террасами находятся правительственные учреждения, церемониальные залы и телекоммуникационный комплекс, а ещё выше – знаменитое Кольцо Миров, где каждой обитаемой планете скопления отведён отдельный справочный кабинет. Персональные апартаменты коннатига гнездятся в шпиле, венчающем башню дворца. Шпиль скрывается в облаках, порой пронзая их насквозь и воспаряя в вечно ясное небо. Когда шпиль Люсца радужно сверкает в солнечных лучах, дворец коннатига поражает воображение – сказочное, фантастическое видение! Его нередко называют самым вдохновляющим творением человеческих рук.

Глава 1

Кабинет 2262 Кольца Миров посвящён Труллиону, одинокой планете скромной белой звезды, малозаметной в россыпи светил, вьющейся подобно струйке дыма на краю скопления. Труллион – небольшой, преимущественно покрытый водой мир с единственным узким экваториальным континентом, Мерланком[3]. Величественные гряды кучевых облаков дрейфуют из морских далей, разбиваясь о вершины центрального хребта, сотни рек возвращаются к морю по обширным долинам, где зерно и фрукты зреют в таком изобилии, что практически ничего не стоят.

Поселенцы привезли на Труллион бережливость и усердие, ранее способствовавшие выживанию в суровой, не прощающей оплошностей среде. На первых порах история триллей знаменовалась дюжиной войн, накоплением богатств сотнями удачливых семей, возникновением касты наследственных аристократов и постепенным истощением исходного запаса энергии. Трилли-простолюдины стали спрашивать себя: к чему трудиться в поте лица своего, зачем ходить вооружёнными до зубов, если с таким же успехом можно беззаботно праздновать, петь и веселиться? Уже в третьем поколении старые порядки начали стираться из памяти. Ныне рядовой трилль трудится лишь постольку, поскольку это требуется, чтобы приготовить закуски к пиршеству, утолить страсть к хуссейду, выручить немного денег и купить пульсор для лодки, кухонную утварь или отрез ткани, достаточный для выкройки парая – свободного платья наподобие длинной рубахи, предпочитаемого на Труллионе как женщинами, так и мужчинами. Время от времени трилли возделывают покрытые буйной растительностью земли, рыбачат в океане, ставят сети на реках, собирают урожай диких фруктов и – когда находит настроение – добывают на горных склонах изумруды и опалы или скребут кауч[4]. Трилль работает примерно один час в день, иногда даже два или три часа, но проводит гораздо больше времени в приятных размышлениях на веранде обветшалого дома. Трилль не доверяет большинству механизмов и устройств, находя их непривлекательными, чрезмерно замысловатыми и (что важнее всего) дорогими, но брезгливо пользуется телефоном ради упорядочения и упрощения общественных связей и воспринимает пульсор своей лодки как нечто само собой разумеющееся.

Как в большинстве буколических сообществ, любой трилль имеет безошибочное представление о своём месте в социальной иерархии. На вершине – аристократия, практически отдельная раса. В самом низу – не менее обособленная каста кочевников-треваньев. На Труллионе недолюбливают всё незнакомое и слишком необычное. Трилль преимущественно кроток и незлобив, но, будучи достаточно раздражён настойчивыми провокациями, способен впадать в дикую ярость. Некоторые обычаи триллей – в частности зловещий обряд, справляемый на прутаншире, – отличаются почти варварской жестокостью.

Правительство Труллиона рудиментарно, и большинство триллей им почти не интересуется. Мерланк подразделён на двадцать префектур; каждая управляется несколькими учреждениями и небольшой группой должностных лиц, составляющих класс, чуть возвышающийся над рядовыми триллями, но существенно уступающий аристократии. Торговля с другими планетами скопления незначительна, в связи с чем на Труллионе известны только четыре космических порта – Порт-Гау в западной части Мерланка, Порт-Керубиан на северном берегу, Порт-Маэль на южном и Вайяменда на восточном.

В ста шестидесяти километрах к востоку от Порт-Маэля находится ярмарочный город Вельген, знаменитый прекрасным стадионом для хуссейда. За Вельгеном начинаются Низины – удивительной красоты дельта, результат слияния нескольких рек. Бесчисленные плёсы, рукава и протоки делят этот край на мириады островов, местами весьма внушительных, подходящих для земледелия, но чаще настолько крошечных, что на них помещается лишь хижина рыбака да деревце – чтобы лодку привязывать.

Всюду открываются чарующие, переходящие одна в другую дали. Серо-зелёные мены, серебристо-ржавые помандеры, чёрные джердины выстраиваются торжественной чередой вдоль водных путей, придавая каждому острову неповторимый силуэт. На покосившихся верандах подкрепляются домашним вином из кувшинов праздные селяне. Иногда они собираются, чтобы поиграть на гармониках, небольших пузатых гитарах и клавишных дудках-каллиопах, производящих жизнерадостные трели и глиссандо. Свет в Низинах, бледный и нежный, отливает оттенками слишком быстротечными, почти неуловимыми для глаз. По утрам туманная дымка скрывает расстояния, а пышные закаты, лимонно-зелёные и сиреневые, не слишком ярки и торжественно печальны. По воде снуют челноки и ялики, а поодаль время от времени неспешно проплывают яхта аристократа или паром, совершающий рейсы между Вельгеном и низинными деревнями.

В самой глубине Низин, в нескольких километрах от посёлка Зауркаш, на острове Рэйбендери жили Джут Хульден, его жена Маруча и с ними три сына. Их остров занимал около ста акров – считая лесистую треть, заросшую меной, чёрным деревом, свечным орехом и семприссимой. Рэйбендери огибали Фарванский рукав с запада, Гильвежский рукав с востока, а вдоль северного берега сонная река Заур. К югу простирался широкий Амбальский плёс. На юго-западной оконечности Рэйбендери между двумя огромными древовидными мимозами приютился ветхий дом Хульденов. По столбам веранды карабкались лозы розалий, свисавшие по краю крыши и создававшие прохладную ароматную тень, – здесь супруги любили дремать в старых плетёных креслах. С веранды открывался вид на юг – на Амбальский плёс и остров Амбаль, площадью не больше трёх акров, где росли роскошные помандеры, серебристо-охряные на фоне патетических мен, и три гигантских фанзаниля, склонивших свысока лохматые кроны-помпоны. Сквозь листву проглядывал белый фасад усадьбы, где лорд Амбаль некогда содержал любовниц. Теперь Амбаль принадлежал Джуту Хульдену, но тот не проявлял ни малейшего желания переселяться в усадьбу, опасаясь показаться выскочкой и вызвать насмешки друзей.

В молодости Джут Хульден играл в хуссейд за «Зауркашских змеев». Маручу выбрали шерлью[5] «Вельгенских ведунов». Так они встретились и поженились, в связи с чем родилось трое сыновей – старший, Шайра, и близнецы Глиннес и Глэй, а также дочь Шере, украденная мерлингами[6].

Глава 2

Глиннес Хульден появился на свет плача и пинаясь. Внимательный и молчаливый Глэй присоединился к нему через час. С первого дня своей жизни они отличались и внешним видом, и темпераментом, и всеми обстоятельствами существования. Глиннес, подобно Джуту и Шайре, был дружелюбен, доверчив и покладист. Со временем из него вышел парень приятной наружности: со светлым взглядом, пыльно-соломенными волосами и широко улыбающимся ртом. Глиннес наслаждался всеми радостями Низин – пирушками, любовными похождениями, звездочтениями[7], парусными гонками, хуссейдом, ночной охотой на мерлингов и просто бездельем.

Глэй поначалу не мог похвалиться крепким здоровьем. Первые шесть лет он часто капризничал и замыкался в себе. Потом он поправился, вытянулся и быстро перерос Глиннеса. На лице темноволосого Глэя обычно сохранялось выражение проницательной бдительности, взгляд его сосредоточенно останавливался на собеседнике. Глиннес воспринимал идеи и события без особого скептицизма – Глэй угрюмо отстранялся от модных веяний. Глиннес был прирождённым игроком в хуссейд, тогда как Глэй отказывался сделать шаг в направлении стадиона. Джут, человек более или менее беспристрастный, с трудом скрывал расположение к Глиннесу. Маруча, высокая, темноволосая и склонная к романтическим мечтаниям, предпочитала Глэя – ей казалось, что она замечает в нём чувствительность поэта. Маруча пыталась увлечь Глэя музыкой, объясняя, что музыка позволит ему передавать свои чувства другим и делать их понятными. Какое-то время Глэй равнодушно бренчал на гитаре, но к дальнейшим возможностям не проявил никакого интереса.

Глэй оставался тайной для самого себя. Длительные размышления не позволили ему разобраться в своих побуждениях, не помогли ему в этом и братья с родителями. С мальчишеских лет его прозвали «лордом Глэем» за суровую внешность и слегка высокомерные замашки. Случайно или нет, из всех Хульденов только Глэй не возражал против переселения в усадьбу на острове Амбаль. Даже Маруча махнула рукой на эту приятно щекотавшую самолюбие, но притом легкомысленную затею.

Глэй полностью доверялся только ментору Акадию, поселившемуся в достопримечательном строении на острове Сарпассанте в нескольких километрах к северу от Рэйбендери. Тощий нескладный чудак с длинными руками, слишком большим носом, редкими кудрями табачного цвета, тусклыми голубыми глазами и постоянно дрожащим, готовым расплыться в ухмылке ртом, Акадий, как и Глэй, был своего рода отщепенцем. В отличие от Глэя, однако, Акадий умел выгодно использовать свои особенности – среди его клиентов числились даже аристократы.

Акадию платили, в частности, за выполнение функций составителя эпиграмм, поэта, каллиграфа, гуру, ценителя изящных манер, профессионального гостя (пригласить Акадия на вечеринку значило показать, что у тебя денег куры не клюют), свата, звездочёта, юрисконсульта, хранителя местных традиций и источника скандальных сплетен. В устах Акадия, с его физиономией клоуна, вкрадчивым говорком и умением искусно вставлять обтекаемые намёки, унизительная сплетня становилась тем более ядовитой. Джут недолюбливал Акадия и не хотел иметь с ним ничего общего – к вящему сожалению Маручи, так и не расставшейся с надеждой занять высокое общественное положение. В глубине души Маруча не забывала, что вышла замуж за простолюдина, тогда как шерли иных команд становились супругами лордов!

В своё время Акадий побывал на других планетах. Вечерами, в часы звездочтений, он указывал на звёзды и называл знакомые ему миры, описывая роскошь и поразительные привычки далёких племён. Джут Хульден проявлял полное равнодушие к путешествиям – его интерес к чужим мирам ограничивался обсуждением достоинств приезжих мастеров хуссейда и происхождением команды, выигравшей чемпионат Скопления.

Вскоре после того, как Глиннесу исполнилось шестнадцать лет, он видел звездолёт старментеров. Корабль обрушился с неба за островом Амбаль, пикируя в сторону Вельгена. По радио передавали ежеминутные сообщения о набеге. Старментеры приземлились на центральной площади, мигом высыпали из корабля и ограбили банки, конторы торговцев самоцветами и склады, где хранился кауч – ценнейший товар труллионского производства. Кроме того, старментеры захватили заложниками несколько важных персон. Молниеносный набег был хорошо организован – награбленное добро и пленники оказались на борту корабля через десять минут. К несчастью для пиратов, в ту минуту, когда вельгенская радиостанция передала первый сигнал тревоги, в Порт-Маэле приземлялся крейсер Покрова. Капитану ничего не стоило изменить курс и направиться к Вельгену.

Глиннес выбежал на веранду, чтобы посмотреть на пролетающий крейсер Покрова – величественно-красивый корабль, выкрашенный бежевой, пунцовой и чёрной эмалью. Как хищная птица, он устремился к Вельгену и скоро исчез из поля зрения. Радиокомментатор почти кричал:

– …Бандиты поднимаются в воздух, но корабль Покрова уже прибыл! Клянусь девятью торжествами, Покров уже здесь! Старментеры не смеют включить мах[8] – они сгорят от трения в воздухе! Им придётся обороняться! – Диктор не мог сдерживать возбуждение, голос его срывался. – Залп! Крейсер нанёс удар, старментеры беспомощны – ура! Пиратский корабль дрогнул и садится на площадь… Нет, нет… о ужас! Какой ужас! Он упал на рынок, сотни людей раздавлены! Внимание! Катера «Скорой помощи», все врачи и санитары! Катастрофа в Вельгене! Слышу, как жалобно кричат раненые… В корабле старментеров пробоина, но они отстреливаются… Сверкнул голубой луч. Опять. Пираты не сдаются… Нет, их орудия молчат. Всё, им конец – их двигатель сгорел. – Помолчав несколько секунд, комментатор снова взволновался: – Что за зрелище! Люди вне себя от гнева, толпа стекается к кораблю грабителей. Старментеров тащат наружу… – Диктор прервался на полуслове и продолжал уже спокойнее: – Вмешались констебли. Толпу заставили потесниться, старментеры арестованы. Что ж, поделом! Бандиты знают, что их ждёт, и яростно вырываются. О, их ждёт прутаншир. Как они извиваются, лягаются, кусаются! Предпочитают месть толпы пытке на прутаншире… Какая беда! Какое несчастье! Бедный, бедный город Вельген…

Джут и Шайра прививали черенки к яблоням в дальнем углу сада. Глиннес прибежал и выпалил новости:

– …А потом старментеров схватили и увели!

– Я им не завидую, – не отрываясь от работы, ворчливо отозвался Джут. Для трилля отец Глиннеса был человеком до странности сдержанным и молчаливым. С тех пор как мерлинги сожрали Шере, эти черты обострились.

Шайра сказал:

– Прутаншир небось уже подметают. Стоило бы съездить, как ты думаешь?

Джут крякнул:

– Что одна пытка, что другая – тоска, да и только! Разжигают огонь, крутят колёса, тянут канаты. Иные глаз не могут оторвать. А меня хлебом не корми, дай посмотреть хуссейд.

Шайра подмигнул Глиннесу:

– Что одна игра, что другая – нападающие кидаются вперёд, кто-то бултыхается в воду, с шерли срывают хламиду. Подумаешь! Что одна голая задница, что другая – какая разница?

– Кому судить, как не тебе? – заметил Глиннес. Шайра, мнивший себя знаменитым бабником, расхохотался.

В конце концов Шайра так-таки поехал с матерью смотреть на казнь, но, по настоянию Джута, Глиннес и Глэй остались дома.

Шайра и Маруча вернулись паромом поздно вечером. Маруча устала и сразу пошла спать. Шайра тем временем присоединился к Джуту, Глиннесу и Глэю на веранде и рассказал обо всём, что видел:

– Попались тридцать три пирата. Посадили их в клетки на площади. Всё приготовили у них перед глазами. Бывалый народ старментеры, надо признаться, тёртые калачи! Так и не понял, какой они породы. Одни вроде эхалиты, другие – сатагоны, а самый долговязый белокожий тип, по слухам, с Блавега. Не повезло им, что и говорить! Сорвали с них одежду, выстроили голышом, выкрасили на позор: голова зелёная, одна нога красная, другая – синяя. Всех охолостили, само собой. О, прутаншир – не для слабонервных! А музыка-то, музыка! Сладостная, как цветочный мёд, странная, терпкая. Так и кажется, что смычками прямо по нервам водят… Ну так вот, значит, вскипятили большущий котёл с маслом, подвезли передвижной кран. Треваньи – человек восемь – принялись дудеть и пиликать на рожках и фиделях. Как у банды матёрых стервецов получается такая слезливая музыка? От неё мороз по коже, всё внутри сжимается и во рту чудится привкус крови! Главный констебль Филидиче присутствовал, но казнью руководил старший агент Геренс. Старментеров по одному зацепляли крюками, поднимали и окунали в кипящее масло, а потом растягивали на высоченной дыбе. Не знаю, что страшнее – их вой и рёв на фоне скорбной музыки или сама эта музыка сумасшедшая. Люди опускались на колени, кое у кого случились припадки, другие что-то кричали – от ужаса или от радости, не могу сказать. Не пойму, что и думать… Последний бандит отдал концы примерно через два часа.

– Хмф! – подвёл итог Джут Хульден. – Во всяком случае, теперь старментеров на Труллион силком не затащишь. И то хорошо.

Глиннес слушал брата испуганно, как заворожённый:

– Не пойму, зачем такие страшные пытки, что даже старментеров жалко?

– Затем, что страшные, – ответил Джут. – Что тут понимать?

Глиннес с усилием сглотнул, хотел сказать несколько вещей одновременно и ничего не сказал.

Джут поинтересовался:

– Теперь, когда ты знаешь, чем кончают старментеры, тебе захочется стать космическим пиратом?

– Никогда! – с глубоким убеждением объявил Глиннес.

Джут повернулся к Глэю:

– А тебе?

– Я никого не собирался грабить и убивать.

Джут хрипло рассмеялся:

– По меньшей мере один из вас отказался от мечты нажиться грабежом.

– Мне не понравилось бы слушать музыку, когда людей пытают, – заметил Глиннес.

– А почему нет? – возразил Шайра. – В хуссейде, когда позорят шерль, играют дикую торжественную музыку. Оркестр придаёт церемонии особый вкус, как щепотка соли – куску мяса.

Глэй решил высказаться:

– Акадий считает, что очищение нужно каждому, а кошмар порой приносит очищение.

– Может быть, – отвернулся Джут. – Мне чужие кошмары ни к чему, своего хватает. – Все поняли, о чём он говорил. С тех пор как пропала его малолетняя дочь, Джут охотился на мерлингов как одержимый, почти каждую ночь.

– Ну ладно, старментерами вы, олухи, быть не желаете. Кем же вы станете? – поддразнивал братьев Шайра. – Допуская, что вас не прельщает перспектива остаться прихлебателями в родном гнезде.

– Буду играть в хуссейд! – заявил Глиннес. – Не хочу рыбачить. Соскребать кауч со скал тоже не хочу. – Он вспомнил отважный бежево-пунцово-чёрный крейсер, сбивший корабль старментеров. – А то возьму да поступлю на службу в Покров. Их жизнь полна приключений.

– Ничего не знаю про Покров, – многозначительно произнёс Джут, – а насчёт хуссейда могу дать пару полезных советов. Ежедневно бегай по восемь километров, чтобы не выдыхаться на поле. Тренируйся на стадионе – прыгай через купальни, пока не почувствуешь, что не упадёшь в воду, даже если станешь играть с завязанными глазами. И дай покой девчонкам, а то скоро во всей префектуре не найдётся девственницы для нашей команды.

– В последнем отношении имеет смысл рисковать, – заверил его Глиннес.

Глядя на Глэя, Джут нахмурил чёрные брови:

– Ну а ты что будешь делать? Останешься дома?

Глэй пожал плечами:

– Будь моя воля, я странствовал бы с одной планеты на другую.

Мохнатые брови Джута поднялись:

– На космические путешествия нужны деньги. Где ты их возьмёшь?

– По словам Акадия, деньги можно сделать. Он побывал на двадцати двух планетах, зарабатывая в портах на жизнь и на полёты.

– Хмф. Всё может быть. Не бери пример с Акадия, однако. Он ничего не привёз из далёких миров, кроме бесполезной эрудиции.

Глэй задумался.

– Если это так, – сказал он, – а это должно быть так, потому что ты так говоришь – значит, свойственные Акадию умение ладить с людьми и обширный интеллект были приобретены здесь, на Труллионе, что только говорит в его пользу.