Шато д'Иф и другие повести
- -
- 100%
- +
«Не знаю», – начертил он ногой на земле и снова взглянул на передатчик, продолжавший генерировать гиперпространственный импульс; удовлетворение выполнением почти невозможной задачи облегчило охватившую его подавленность.
И снова он посмотрел вокруг. Не было заметно никакого движения – оставалось только ощущение мрачно наблюдавшего за ними леса, раздраженного и готового к любой жестокости.
И тут Рэча осенила догадка – догадка невероятной важности. Внезапно охваченный любопытством, он прожужжал фалидский сигнал, привлекавший внимание собеседника.
«Чего ты хочешь?» – спросил голос, исходивший из разноцветных крон-анемонов.
«Объясни, как ты можешь быть Отцом фалидов».
«В лесу растут Плоды жизни, – ответил голос. – Тот, кто поедает Плод жизни, становится носителем второй жизни, и затем на свет зеленого солнца появляется следующий из моих детей».
Рэч чуть не упал в обморок. Его тошнило. Он содрогнулся. Он вспомнил, что на корабле фалидов он съел такой фрукт.
Блестящее черное тело Рэча неуклюже растянулось в салоне «Канадского могущества», адмиральского звездолета земного флота. Земная мебель не подходила к его жесткому длинному телу. Даже специальное кресло, изготовленное дня него в мастерской звездолета, казалось ему неудобным.
Рядом сидела девушка – бывшая узница с фалидского корабля. Рэч узнал, что ее звали Констанция Эйверилл. Коммодор Сандион только что ушел в кабинет на мостиковой палубе, и в салоне больше никого не осталось, кроме Констанции, молча сидевшей в мягком кресле.
Интерьер адмиральского салона поражал великолепием. Стены были обшиты кожей с резными и выдавленными черными, красными и дымчатыми узорами. Из широких иллюминаторов, скорее напоминавших окна роскошного отеля, открывался вид на звезды, мерцавшие вверху и внизу на черном фоне пространства.
На других стенах висели броские акварели первого помощника капитана, отличавшегося артистическими наклонностями – вид на Олимпийские горы в пустыне Сонгингк на Коралангане, сцена, изображавшая аборигенов Бао, приготовлявших пульпу из пиявок в давильном чане, марсианский пейзаж, руины Амт-Могота.
Янтарные лампы освещали мебель с мягко-зеленой и кирпично-красной обивкой. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами, а между стеллажами висел большой телеэкран с проигрывателем для просмотра фильмов.
Рэч внутренне – умственно – вздохнул. Его тело на самом деле не могло вздыхать. Воздух поступал в него его по тысяче каналов под панцирем – автоматически, так же, как бьется человеческое сердце.
Благодаря оптической прорези с двумястами глазами Рэч мог обозревать все помещение, не поворачивая головы. Он понимал, что находится в приятной обстановке, понимал, что люди спроектировали этот салон так, чтобы в нем было тепло и уютно – здесь, посреди холодной черной пустоты. Но в глазах Рэча салон выглядел пустынным, безжизненным, непривычным.
До Земли оставалось лететь еще неделю. В двух неделях пути за кормой остались непримечательное зеленоватое светило из созвездия Лиры и сумрачная планета фалидов, теперь уже оккупированные земным гарнизоном и охраняемые двумя неприступными земными орбитальными фортами в полутора тысячах километров над экватором «Отчизны».
Открылась дверь салона. Зашел корабельный антрополог – безобидный щуплый человек с высоким облысевшим лбом, рыжеватыми усами и бегающими карими глазами. Антрополог присел, подтянул брюки и стал говорить – беспокойно, нервно.
Уже две недели он приставал к Рэчу с расспросами, днем и ночью. Рэч, погруженный в собственные мрачные мысли, не хотел ни с кем разговаривать, за исключением Констанции Эйверилл, а она тоже предпочитала молчать.
«На основе всего, что вы мне рассказали, – сказал антрополог, – и тех наблюдений, которые мне удалось сделать самому, я могу предложить гипотезу. Она предусматривает необычные, с человеческой точки зрения, условия – но, скорее всего, с точки зрения фалидов другие аналогичные условия показались бы не менее странными.
Фалиды – раса, подразделенная на специализированные фенотипы. В отличие от людей, у них нет ни мужского, ни женского пола, но они существуют, грубо говоря, как симбиотическое сообщество растений и животных. Растительный фрукт оплодотворяет животное. Животное, побуждаемое подобным голоду стремлением съесть фрукт – или, возможно, инстинктивными правилами «Бза» – приходит в лес, чтобы найти и сорвать фрукт. Растение, таким образом, заманивает животное в ловушку, потребляет животное и таким образом производит дальнейшие фрукты. Животное, поглотившее фрукт, но избежавшее западни, производит потомство».
Антрополог поглядывал на Рэча с торжеством мудреца, разгадавшего великую тайну.
«И фалиды планировали обучать людей искусству воровать фрукты?» – спросила Констанция.
«По всей видимости, плоть человеческого организма стимулирует растения так же, как плоть фалидов, – ответил антрополог. – Правящий клан фалидов, «Поименованные», беспокоился по поводу уменьшения численности фалидов. Правителям удалось создать высокотехнологическую цивилизацию. Они решили исследовать космос, чтобы найти существо, способное служить заменой фалидам в том, что касается опасного занятия сбора фруктов в «отеческом лесу».
В конце концов они встретились в космосе с землянами и захватили, в качестве эксперимента, некоторое количество людей, а те, после надлежащей психологической обработки, оказались почти идеальными «сборщиками фруктов». Фалиды разрабатывали планы массового импорта людей. Ожидалось, что люди будут воровать фрукты из «отеческого леса», а если какая-то их часть должна было при этом погибать – что ж, как говорится, «лес рубят – щепки летят». Зато фалиды получали бы гораздо больше фруктов, оставаясь в безопасности».
Зашел один из помощников антрополога и доверительно сообщил руководителю: «По гиперфону передали подробности заключенного договора».
«Неужели? – антрополог выпрямился в кресле, моргнул. – И каковы условия?»
«Фалиды выплатят контрибуцию – сто миллионов валюнтов в виде ценных руд и товаров. Мы устроим лабораторию, где группа исследователей займется идентификацией вещества, стимулирующего рост фруктов на фалидских деревьях. Мы подрядились ежегодно поставлять предусмотренное договором количество фруктов. Другими словами, люди будут снимать урожай в фалидском лесу».
Антрополог явно заинтересовался – новости обрадовали его: «Хотел бы я знать, какое влияние этот договор окажет на социум фалидов? Что станет с их правилами „Бза“, с однородностью их каст, с их культурными закономерностями? Прошу прощения! – сказал он, обращаясь к Рэчу и Констанции Эйверилл. – Мне нужно срочно оценить ситуацию, применяя теоремы Мак-Дугала».
Ученый поспешил уйти. Рэч и Констанция снова остались одни.
Рэч устало посмотрел вокруг двумястами глазами. Салон казался ему непропорциональным помещением с низким потолком, а Констанция и антропологи – уродливыми, чуждыми существами. Их голоса раздражали его слуховые волоски, их движения оскорбляли его фалидские представления об эстетике.
Он ощутил ход мыслей Констанции Эйверилл. Решительность и упрямое жизнелюбие, подмеченные им поначалу и вызвавшие у него восхищение, теперь почти не поддавались восприятию на общем фоне ее умственной деятельности – в целом и в общем их заменили теплота, нетерпение, хорошее настроение. И странная, задумчивая тоска.
В данный момент ее беспокоили тоскливые, пугливые мысли – чего она боялась?
«Вы несчастны, не так ли?» – спросила она его.
Он написал: «Я сумел выполнить задание. Это меня радует. А во всех других отношениях я – музейный экспонат. Шутка природы».
«Не надо так говорить! – Рэч почувствовал исходящую от нее волну жалости. – Вы – самый храбрый человек на свете!»
«Я не человек. Мое тело погибло. И я не могу поселиться в другом человеческом теле. Я застрял в теле фалида. Оно мне не особенно нравится. В этих фалидских глазах все выглядит неправильно, не по-человечески».
«Как для вас выгляжу я?» – с любопытством спросила Констанция.
«Ужасно. Как помесь ящерицы с ведьмой».
Рэч уловил мимолетную тревогу, характерную для женщин.
«На самом деле я неплохо выгляжу!» – заверила его Констанция.
Они помолчали.
«Вам нужен кто-нибудь, кто будет о вас заботится, – продолжала Констанция. – Я этим займусь».
Рэч искренне удивился. Его крыльчатые пальцы дрожали, пока он записывал ответ: «Нет! Мне предоставят патрульный космический катер, и я проведу в космосе остаток своих дней. Мне никто не нужен».
«Я полечу с вами».
«Как вы сможете это сделать? Вас нисколько не беспокоит ваша репутация?»
«Ха! Думаю, что в вашем обществе я буду в безопасности, – она рассмеялась. – Так или иначе, мне дела нет до репутации».
«С юридической точки зрения я – женщина, – Рэч попытался придать ироническое выражение письменному ответу. – Я съел „фрукт жизни“. Через некоторое время это фалидское тело станет матерью. Надеюсь, у меня не разовьются материнские инстинкты».
Констанция поднялась на ноги. Она плакала: «Не надо! Не говорите мне такие вещи! Это ужасно – то, что с вами сделали!» Она яростно вытерла слезы тыльной стороной руки. «Ладно! – кричала она. – Я сошла с ума, я последняя дура! В любом случае, нынче високосный год. Вы – самый замечательный человек из всех, кого я знаю. Я вас люблю. Мне все равно, как вы выглядите. Я люблю то, что вы есть на самом деле, внутри. Так что вы от меня не избавитесь – я сделаю все, что смогу, чтобы…»
Рэч опустился на спинку кресла.
В салон зашел второй помощник капитана: «Сообщение для вас, господин Рэч. Только что прибыло по гиперфону».
Рэч открыл конверт и прочел письмо доктора Плогетца:
«Уважаемый г-н Рэч!
У меня есть для Вас хорошая новость – и Вы ее заслуживаете. Нам удалось восстановить Ваше тело, оно Вас ждет. Это было очень сложно. Пришлось вживить новую печень, шесть метров тонкой кишки и новую левую ногу ниже колена.
Я не сообщал Вам об этом раньше, потому что не хотел подавать Вам необоснованные надежды – у нас не было уверенности в том, что все получится. Но с той минуты, как Ваш мозг был удален, над задачей восстановления Вашего тела круглосуточно работали лучшие физиологи и хирурги.
Я знаю, что эта новость Вас обрадует – увидимся уже на этой неделе!»
Рэч передал гиперграмму Констанции Эйверилл.
Она прочла ее и снова заплакала. Ни один из двухсот фалидских глаз Рэча не мог плакать.
В зале ожидания Атлантического госпиталя Космического флота не меньше полусотни человек готовились встретить выписанных друзей и родственников – пациентов, находившихся в палатах небоскребов медицинского комплекса. Пациенты этой крупнейшей больницы в мире спускались по эскалатору группами по пять, а то и по десять человек.
Среди ожидавших была девушка с блестящими темно-рыжими волосами, с изящным, приветливым лицом, свежим, как цветок, но с прямолинейным взглядом ясных глаз, свидетельствующим о внутренней силе. Она сидела и наблюдала за эскалатором, напряженно всматриваясь в лица мужчин – особенно молодых загорелых мужчин – по мере того, как они приближались, в свою очередь пытаясь найти в зале ожидания знакомые лица. Пару раз она приподнималась, но разочарованно опускалась на сиденье.
Проходили минуты. Двери над эскалатором раздвинулись, появилась новая группа пациентов.
В их числе был худощавый, подтянутый молодой человек с большим улыбчивым ртом и продолговатым подбородком; вдоль его щеки тянулся шрам, а кожа его потемнела настолько, что почти не отличалась оттенком от волос – космический загар не проходил много лет.
Девушка присмотрелась – присмотрелась еще раз, медленно поднялась на ноги и сделала несколько неуверенных шагов вперед. Молодой человек задержался, переводя взгляд с одного лица на другое. Девушка остановилась. Найдет ли он кого-нибудь другого? Неужели она ошиблась? Нет, не может быть! Она подошла ближе. Он заметил ее, тоже присмотрелся – или к чему-то прислушался? Внезапно он улыбнулся, быстро подошел и взял ее за руки: «Констанция!»
Это было утверждение, а не вопрос. Почти целую минуту они стояли и смотрели друг на друга, вспоминая все былое.
Покидая госпиталь, они крепко держались за руки.
* * ** * *ШАТО Д'ИФ
I
Рекламное объявление сначала передавали по телевидению, а через несколько дней оно появилось на врезке в факсимильном выпуске новостей: зеленый текст на черном фоне – скромный прямоугольник среди других объявлений, оранжевых, красных и желтых. Крупным шрифтом выделялись три строки:
Оксфордская терраса – приятный тихий уголок в центре города, прямоугольная в плане пешеходная зона, привлекавшая множество праздных отдыхающих, выпивавших за столиками под красочными зонтами. Вереница тенистых магнолий отгораживала проезжую часть, приглушая уличный шум – здесь он становился тихим и неразборчивым, как отдаленный шелест прибоя, и разговорам мешал только неравномерный перестук мячей, доносившийся с кортов за террасой.
Роланд Марио находился в состоянии полного расслабления: развалившись на стуле и откинув голову назад, он водрузил ноги на стол из стекловолокна – в той же позе, что и четверо его приятелей. Наблюдая за другими из-под полуопущенных век, Марио размышлял о древней тайне человеческой личности. Каким образом люди могли быть такими одинаковыми и в то же время совершенно неповторимыми в каждом отдельном случае?
Слева сидел Брео, специалист по ремонту калькуляторов. У него были круглые глаза, длинный нос с горбинкой и мохнатые черные брови; методичный и терпеливый, он умел ловко работать пальцами. Обладатель уэльской фамилии, Брео выглядел как типичный валлиец, потомок низкорослого темноволосого племени, населявшего берега Британии еще до высадки Цезаря – еще до пришествия кельтов.
Рядом с Брео сидел Джаннивер. Его мозг и тело сформировались под влиянием разнородных наследственных характеристик обитателей Северной Европы, Африки и Ближнего Востока. Осторожный и вдумчивый бухгалтер с коротко подстриженными желтоватыми волосами, высокий и худощавый, Джаннивер умел быть опасным противником на корте для игры в мяч. Черты его продолговатого лица, казалось, сначала выточили резцом, а затем вмяли и притупили.
Самым подвижным и молодым из всех был Заэр, розовощекий юноша с белоснежной кожей, черными кудрявыми волосами и веселыми шальными глазами. Он говорил больше всех, смеялся больше всех, но иногда вел себя несдержанно.
Рядом с Заэром развалился Дитмар – язвительный субъект с пронзительно прищуренным взглядом, высоким лбом и темно-бронзовой кожей уроженца Полинезии, Судана, Индии или Южной Америки. Дитмар не играл в мяч и не испытывал такого пристрастия к прохладным коктейлям, как другие – у него была больная печень. Он занимал исполнительную должность с солидным окладом в одной из телевизионных компаний.
А сам Марио – каким он выглядел в глазах друзей? Трудно сказать. Скорее всего, он производил различное впечатление на каждого: его внешность не отличалась выдающимися признаками и не свидетельствовала о далеко идущих претензиях. У него было приятное, но не слишком запоминающееся лицо с непримечательными глазами и прической. Среднего роста, с кожей распространенного золотисто-коричневого оттенка, он говорил тихо и носил скромную одежду приглушенных тонов. Марио знал, что другим – по меньшей мере четырем нынешним приятелям – нравилось проводить время в его компании, хотя их свели вместе скорее игра в мяч и холостяцкая жизнь, нежели какое-нибудь «духовное сродство».
Марио заметил, что все молчали. Покончив с коктейлем, он спросил: «Еще по стаканчику?»
Брео медленно кивнул.
«С меня хватит», – отказался Джаннивер.
Заэр опрокинул бокал и со стуком опустил его на стол: «Еще когда мне было четыре года, я обещал отцу никогда не отказываться от выпивки!»
Дитмар поколебался, но уступил: «Лучше тратиться на спиртное, чем на что-нибудь другое».
«А зачем еще нужны деньги? – заметил Брео. – Нужно же хоть чему-то радоваться в жизни!»
«Чем больше денег, тем больше радости, – с прохладцей отозвался Дитмар. – Но деньги не валяются под ногами».
Заэр обвел широким жестом весь мир: «Надо быть художником, изобретателем – что-то создавать, строить. В том, чтобы жить на зарплату, нет будущего».
«Нет, вы только посмотрите на это новоиспеченное произведение системы образования! – усмехнулся Брео. – Откуда, во имя всего нечестивого, все они берутся? Самозарождаются из грязи под воздействием солнечного света? Вдруг, откуда ни возьмись, кругом одни непризнанные гении! Физики-атомщики – Де-Затц, Коули. Администраторы – Хонн, Версович, Лекки, Брюль, Ричардс. Финансисты – Гэндлип, Нью, Кардоса. Десятки гениев, и каждому нет еще двадцати четырех лет! Вспыхивают и гаснут, как метеоры в ночном небе».
«Не забудь про Пита Заэра! – напомнил Заэр. – Еще один метеор, но он еще не просиял. Дай ему годик-другой».
«Что ж, – пробормотал Дитмар, – может быть, это к лучшему. Кто-то же должен шевелить мозгами за всех остальных. Нас кормят, одевают, обучают, устраивают на непыльную работу, да и выпивка обходится недорого. А это все, что нужно от жизни девяносто девяти процентам обывателей».
«Если бы только кто-нибудь придумал средство от похмелья», – вздохнул Заэр.
«Выпивка позволяет отдохнуть от скуки, – угрюмо отозвался Джаннивер. – Кроме пьянства, не осталось никаких приключений. Пьянство и смерть!»
«Верно! – кивнул Брео. – Ты всегда можешь убедительно продемонстрировать презрение к жизни, покончив с собой».
Заэр рассмеялся: «Виски или цианистый калий! Выбираю виски».
Принесли свежие коктейли. Приятели бросили кости, чтобы выяснить, кому придется платить на этот раз. Марио проиграл и подписал чек.
Помолчав, Брео сказал: «Чистая правда. Пьянство – и смерть. Непредсказуемые вещи. Тебя ожидают только две судьбы – если тебе не по карману билет на космический корабль за двадцать миллионов. И даже тогда: что ты увидишь, когда прилетишь на другую планету? Безжизненные груды камней».
«Есть и третий вариант», – заметил Дитмар.
«Какой?»
«Шато д'Иф».
Все притихли, причем каждый изменил позу: откинулся на спинку стула или, наоборот, выпрямился.
«Что это такое – Шато д'Иф?» – поинтересовался Марио.
«И где его найти? – спросил Заэр. – В объявлении сказано: испробуйте „Шато д'Иф“. Но не сказано ни чтó это такое, ни где оно находится».
Джаннивер хмыкнул: «Наверное, какой-нибудь ночной клуб».
Марио с сомнением покачал головой: «Возникает другое впечатление».
«Это не ночной клуб, – заявил Дитмар; все глаза обратились к нему. – Нет, я не знаю, чтó это такое. Но могу узнать, где находится это заведение – последние два месяца ходили всякие слухи».
«Какие слухи?»
«О! Ничего определенного. Одни намеки. В том роде, что, если вы хотите приключений, если у вас есть деньги, чтобы за них заплатить, если вы согласны рискнуть и если у вас нет обязанностей, от которых вы не можете отказаться…»
«Если, если, если! – усмехнулся Брео. – Шато д'Иф!» 1
Дитмар кивнул: «Вот именно».
«Это опасно? – спросил Заэр. – Если там протягивают канат над ямой, кишащей змеями, а потом выпускают голодного тигра, и остается либо пройти по канату, либо драться с тигром, я лучше останусь здесь, буду пить коктейли и размышлять над тем, как обыграть Джаннивера на турнире».
Дитмар пожал плечами: «Ничего не знаю».
Брео нахмурился: «Может быть, это притон наркоманов – или какой-то извращенный бордель».
«Ничего подобного! – возразил Заэр. – Это зáмок с привидениями – с настоящими привидениями».
«Если уж фантазировать, то они изобрели машину времени», – возразил Дитмар.
«Шато д'Иф! Загадочный зáмок!« – повторил Брео. 1
Все задумчиво помолчали.
«Странно все-таки, – встрепенулся Марио. – Дитмар говорит, что слухи ходят уже два месяца. А объявление напечатали только на прошлой неделе».
«Что тут странного? – удивился Джаннивер. – Так и делают хозяева любого нового предприятия – сначала распускают слухи, потом публикуют объявления».
«В том-то и дело, что это предприятие, – сразу откликнулся Брео. – Шато д'Иф – не стихийное явление, а созданный человеком объект или процесс – что бы то ни было. И за этим процессом или объектом скрывается вполне человеческое побуждение – скорее всего, стремление делать деньги».
«Какие еще бывают побуждения?» – пренебрежительно пожал плечами Заэр.
Черные брови Брео высоко взметнулись: «Ну, никогда не знаешь, чтó люди придумают. Может быть, „Шато д'Иф“ – преступная организация. Иначе почему бы вокруг нее кишмя кишели агенты АПП?»
Дитмар откинулся на спинку стула и почти насмешливо покосился на Брео: «Агентство по предотвращению преступности не может ничего предпринять, пока кто-нибудь не подаст собственноручно подписанную жалобу. Пока нет никаких откровенных нарушений и никаких жалоб, блюстители закона пальцем не пошевелят».
Брео отозвался нетерпеливым взмахом руки: «Совершенно верно. Но это не имеет непосредственного отношения к той гипотезе, которую я развиваю».
Дитмар ухмыльнулся: «Прошу прощения. Продолжай».
«Какими побуждениями руководствуются люди, когда формируют новые предприятия? Прежде всего, конечно, желанием делать деньги – но к этой категории, в общем и в целом, можно отнести любые побуждения. Для ясности будем считать, что жажда наживы сама собой подразумевается в любом случае. Во-вторых, людьми движет жажда власти. Жажду власти можно подразделить на несколько категорий – например, инстинктивного стремления примкнуть к очередному крестовому походу или получить доступ к неограниченным возможностям удовлетворения похоти. Желание подчинять себе женщин – мощный стимул. В-третьих, нельзя сбрасывать со счетов любопытство, влечение к познанию неизвестного. В-четвертых, предприятие может быть создано просто для развлечения, лишь бы чем-то заняться. В-пятых, основатель может руководствоваться благотворительными целями. Я что-нибудь пропустил?»
«Да нет, примерно так оно и есть», – отозвался Заэр.
«Возможно, следует прибавить еще желание обеспечить свою безопасность – избежать смерти. Зачем, по-вашему, фараоны строили пирамиды?» – предположил Джаннивер.
«Думаю, в конечном счете основное побуждение предпринимателя – жажда наживы – объясняется именно стремлением к обеспечению безопасности».
«А творческий дух, самовыражение?»
«Притянуто за уши, я бы сказал».
«Эксгибиционизм!» – обронил Дитмар.
«Тоже маловероятно».
«Не могу согласиться. С точки зрения актера, театральные представления устраиваются исключительно с целью удовлетворения его, актера, безудержного эксгибиционизма».
Брео пожал плечами: «Возможно, ты прав».
«Религиозные движения, миссии?»
«Все религиозные организации можно свалить в одну кучу – власть и деньги, их больше ничего не интересует».
«Из кучи будут торчать углы и края».
«Ну, разве что самую малость… И это все? Хорошо! Что мы имеем в данном случае? Кто-нибудь может что-нибудь предложить?»
«Шато д'Иф! – размышлял вслух Джаннивер. – Звучит, как напыщенная фантазия любителя поживиться за чужой счет».
«О благотворительности тут не может быть речи – по меньшей мере на первый взгляд, – сказал Марио. – Но можно придумать ситуации, подпадающие под любое другое из твоих определений».
Дитмар нетерпеливо махнул рукой: «Рассуждения бесполезны. На что тут рассчитывать? Никто из нас не знает наверняка. Чтó, если „Шато д'Иф“ – заговор террористов, намеренных взорвать город?»
«Назначаю тебя, Дитмар, единственным членом комиссии, обязанной провести расследование и представить отчет», – с прохладцей отозвался Брео.
Дитмар язвительно рассмеялся: «С радостью занялся бы таким расследованием. Но у меня есть идея получше. Давайте бросим кости. Проигравший обратится в „Шато д'Иф“ за счет остальных».
Брео кивнул: «Мне это подходит. Бросим жребий».
Дитмар обвел взглядом других.
«Во сколько это обойдется?» – спросил Заэр.
Дитмар покачал головой: «Нужно заранее ограничить вклады – скажем, не больше двух тысяч долларов с носа».
«Ладно, я не против. Джаннивер?»
Высокий игрок в мяч с ежиком желтоватых волос колебался пару секунд: «Ладно, бросай кости. Мне нечего терять».
«Марио?»
«Я готов рискнуть».
Дитмар взял коробочку для костей, накрыл ее ладонью, встряхнул кости: «Правила такие же, как в покере на костях. Один бросок, высший номинал – единица – считается тузом. Другими словами, пара единиц бьет пару шестерок. „Стрит“ старше „сета“, но младше „полного дома“. Никто не возражает? Кто бросит первый?» 2 3 4
«Давай, ты и бросай первый», – спокойно отозвался Марио.
Дитмар долго встряхивал кости и наконец выкатил их на стол. Пятеро приятелей – все, как один – пригнулись над столом, следя за кувыркающимися кубиками. Постукивая по стекловолокну и со звоном ударяясь о высокие бокалы с коктейлями, кости остановились.