Либе Аморе

1

Это Славик. Все его так называли, минуя прочие вариации имени мальчишки. Так его звала мама с первой секунды рождения, бабушки, друзья и даже продавщица в магазине у дома. Худосочное чудо с широко раскрытыми глазами и родинкой под левым глазом. «И в чём только душа держится? Дистрофик-то какой» – обычно охали родственницы при виде Славика, когда купленная ему вещица оказывалась на три размера больше, – «Я ж на шесть лет брала эти штаны, а они спадают с него». Но Славик даже радовался слыть дистрофиком, ведь так его мальчишки во дворе никогда не догонят – бежать дистрофикам всегда быстрее и легче.

Сегодня в свои семь лет Славик переживал самое большое и великое событие – переезд. Из труднодоступного района Ново-Ленино стройным караванов из буханок, грузовиков и легковых автомобилей он ехал во что-то новое, неизвестное. Этот переезд случился неожиданно по меркам мальчика. В один из вечеров мама возвращалась по тёмным улицам с работы домой. Всегда приходившая счастливой в тот вечер она вернулась заплаканная и что-то долго, сквозь слёзы, объясняла папе. На следующий вечер она опять пришла в слезах, а потом снова и так повторялось десять вечеров подряд. Приходила мамина подруга – тёть Оля, и Славик помнил, как она успокаивала маму – «Ну, чего ревёшь? Пристал да пристал, огрела его сумкой и пошла дальше. Пьяный насиловать не будет, пока штаны снимет, раз пять упасть успеет». Папа злобно бегал по комнатам, что-то ворчал под нос и наказывал бабушке – ни в коем случае не отпускать Славика гулять одного и никому не выходить из дома по темноте. Потом случилось так, что из дома украли телевизор и шторы, сломали входную дверь. Тогда родители, дождавшись когда Славик выйдет на летние каникулы, почему-то собрали вещи, мебель и, быстро очистив квартиру, устремились в неизвестное для Славика направление. «Иди, попрощайся с ребятами, мы переезжаем» – за сутки до отъезда говорила мама и Славик бежал во двор узнавать у ребят, что такое «переезд». И лучше бы никогда он об этом не знал. Ново-Ленино хоть и было районом на отшибе Иркутска, и добраться туда можно было лишь на хлебоподобном автобусе или машине, но Славику нравилось то хулиганское, не по годам взрослое настроение, что царило в его детском мирке – у мальчишек постарше за сигареты можно было выменять всё, что угодно – от фишек да карточек, до скейтборда без одного колеса, или даже сломанный плеер. Если ты с Ново-Ленино маленькая козявочка, тебя всё равно не тронут – здесь ты свой. Двор – это стая и сила: весёлая, орущая круглые сутки под окнами песни и матерные анекдоты. Казалось Славику, что это интересная жизнь. В школе все делились на группы с первого класса и Славику нравилось примкнуть к крутым ребятам. Он представлял, что скоро вырастет и их компания будет так веселиться в Ново-Ленино, что весь Иркутск от зависти начнёт дрожать. Крутыми называли тех, кого уже в четвёртом классе приводили в милицию и Славик знал, что ещё года четыре и он достигнет таких высот. Зачем ему это было нужно – он и не знал, да только все говорили, что ты крут, когда отца или мать вызывают забрать тебя из отделения. Значит, ты избранный. Теперь Славику было всего этого не видать. Сел он в машину хмурым, как вчерашняя погода, хлопнул дверью так, что папа громко выругался. И, приняв свою участь, покатил Славик в неизвестность. Окружённый подушками и одеялами в душной ниве он ткнул свой нос в тетрис. Ему так было хорошо в Ново-Ленино: лазить по подвалам, бегать на стройки, ходить в кинотеатр «Россия» и вдоль объездной дороги в траве гонять кузнечиков, пока мама не в курсе, что сын опять удрал из двора. А теперь дорога и неизвестность. Как в новый мир и другую жизнь, где ни мальчишек никаких знакомых рядом, ни пацанов постарше, которые могут защитить. Совсем как после детского сада, когда Славика тащили всей семьёй на его первое сентября. Страшно ведь, что стае ты не придёшься по вкусу и крутым не станешь. И родная, косая пятиэтажка… Зачем уезжать? Зачем теперь Славику смотреть в пыльное окно нивы, если от него убегают любимые просторы: помятые ларьки с самой вкусной жвачкой по рублю и ямы размером с ванную, по которым Славик любил прыгать высоко да глубоко. «Переезд – это когда ты уезжаешь с одного места в другое и никогда не возвращаешься» – пугали его друзья во дворе и по-мужски жали на прощание руку. Отдельное государство на отшибе планеты, Ново-Ленино, прощай со своими ржавыми скрипучими качелями и перебитыми горками, прощайте пустыри, поросшие травой, двухэтажные зелёные и коричневые домики и очереди на остановках с утра до вечера.

Вообще за свои семь лет мальчик Слава чётко решил, что все города похожи между собой. И Москва, в которой он никогда не бывал, и Сочи, где он подхватил кишечную палочку в первый день каникул два года назад и ничего кроме комнаты санатория так и не увидел, и родной Иркутск, где ему казалось, что каждый угол города – одно сплошное Ново-Ленино и обойти всё это великолепие можно за пять минут. Да и не видел он того Иркутска толком, ибо нигде, кроме чёртового колеса в «Центральном парке», и не бывал: в цирк его не возили, в «Музей Природы» однажды не доехали – машина заглохла, а для «Ивано-Матрёнинской» детской больницы Славик был сильно здоров. Даже выезжали они семьёй к морю со станции «Иркутск-сортировочная», до которой от дома шли всегда пешком – все свои чемоданы сгрузив на папу и дедушку. А что из окна поезда мальчишка всегда видел? Ничего. Четверо с лишним суток в пути Слава занимался двумя важными делами: ел лапшу быстрого приготовления и играл в тетрис, пока не сядут батарейки. В окно он не смотрел никогда и на долгих остановках засыпал. Что может быть ему интересно в каких-то городах? Ничего. Как и в загадочном Первомайском микрорайоне, куда направлялась семья.

– Славик, убери тетрис и держи корзину. Там чайный сервиз в газеты завёрнут, – просила мама, когда машина уже ехала по Иркутному мосту через реку. А Славик даже и не знал, что у них есть река. И думал он, что Первомайский и Ново-Ленино – это название улиц, и что Байкал – это целый океан, куда не каждому дано попасть, поэтому они там никогда и не были.

За мостом начиналась невиданная, неопознанная детскими глазами жизнь: дома множились и с каждым метром становились выше пяти этажей, что в Ново-Ленино было дефицитной вещью. Большие автобусы, не похожие ни на сантиметром фар на «пазики», обгоняли бедную папину ниву с агрессивным «бип»; огромные ветки деревьев заглядывали в окна с тротуаров, дышали рано желтеющей листвой и вскоре взору большеглазого дитя открылась деревня посреди города: маленькие избушки напоминали бабушкину дачу, – за ними огороды, за огородами опять хрущёвки в пять этажей и на каждой улице виднеется колонка с водой, куда выстраивается целая очередь в километр. А через минуту снова дома, фантастичные кирпичные махины и кинотеатр «Чайка», поржавевшее название которого Славик сразу понял, увидев на козырьке крыши ту самую чайку: в школе с первого урока он полюбил окружающий мир и в птицах на уровне воробей, голубь, альбатрос и чайка что-то да понимал. Славик начал уже заинтересованно глазеть в окно, поднимая голову повыше, чтобы рассмотреть самые верхние этажи, где кипела жизнь. Нет, это уже не «НЛО», как любовно звали Ново-Ленино. Славик норовил открыть окошко и вытянуть голову на улицу, поближе к строительным кранам, – нырнуть любопытством туда, где легко, с одного маху, тяжёлыми бульдозерами разносились деревянные бараки. Но строгое папино – «Вячеслав» усаживало мальчишку на место моментально. Вокруг витал пахучий запах китайских накидок для сидений, папину спину мучил коврик из деревянных бусин, которые Славик любил всегда ковырять от нечего делать. Он прямо-таки в груди чуял, что эта поездка начинает источать новый, сладкий запах приключений, неведанных открытий, поэтому тетрис, как и чайный сервис, были напрочь мальчишкой забыты. Когда показалась улица, уходящая вдаль как взлётная полоса аэродрома, Славик уже не удивлялся реке по левую сторону и железной дороге по правую, – с важным видом он пропускал мимо себя эти виды. Плавали, знаем. И берег правый Ангары был так сейчас затянут зеленью, что Славику показалось – города там уже и нет: тайга, джунгли, поля и, конечно же, огороды. Ведь везде, где есть лес, там должны быть грядки с огурцами и заросли картошки. Но Иркутск поджидал путешественника ещё впереди. Славик смотрел из-за плеча папы на серые брежневки, натыканные как палки в муравейник, хаотично и беспорядочно, и издалека они казались ребёнку достижением верхотуры. Их точно с неба когда-то скинули на горы и отсюда стал разрастаться Иркутск во все стороны. Славик с недавних пор учился дружить со своей фантазией, поэтому быстро придумал сборищу девятиэтажек название – корона.

Вышли на широкую дорогу и папа оживлённо начал объяснять маме: куда какая улица ведёт. Славик открыл глаза ещё шире, увидев первый раз в жизни рогатый автобус синего цвета. О, как же он хотел, имея в детской глянцевой книжке изображения всех видов транспорта, как же он мечтал всегда кататься именно на таком рогатом чудище, название которого ещё не умел правильно выговаривать. Ехали они прямо за седьмым троллейбусом и Славик тянулся вперёд, прямо к лобовому стеклу, чтобы пройти через него и подпрыгивать на кочках уже в просторном рогатом чуде. Его так волновало совершить что-то из рук вон выходящее, что он даже начал хлопать маму ладошками по плечу из-за спины, но та только целовала его пальцы, улыбалась и отвечала – «Уже почти приехали, зайкин. Немного осталось, потерпи». Терпеть зайкин был готов сколь угодно, лишь бы чудеса за окном не кончались. Прогудел справа поезд по железной дороге к станции «Академическая» и мальчишка пополз к правой двери через все подушки, чтобы громко посчитать все окна у вагонов.

– Раз, два, три… Девять, двадцать, сто двенадцать… Мама, их там миллион, прикинь!

В гудении родительских голосов Славик вдруг застыл в изумлении. Папа сбавил скорость, слева дома-палочки теперь стали похожи на свечки для торта, и сверху на мальчишку через стекло смотрели огромные, голубые глаза – изумительно пронзающие своей милостью и светом, нос – маленькая пуговица и, похожие на круглую конфету, губы. Ощущалось, что висит это всё прямо в воздухе и держится на силе чей-то мысли. Не упало бы, только бы не упало. Славик от этого скрестил пальцы на руках. В маленьком пространстве нивы бьётся строчка из папиной радиолы – «Синенькая юбочка-а, ленточка в косе-е-е», которую мама сделала погромче, а Славик вытянул шею вперёд, не отпуская бумажные глаза. Это была светловолосая девочка на рекламном щите – милой души ребёнок. Она держала в руках ворох красных цветов и снизу надпись круглым шрифтом гласила – «Готовимся к школе». Но все эти мелочи, рекламные уловки Славик не видел, не замечал, не знал. Он всё смотрел на лицо, которое было как живое, и был чётко уверен, что девочка ему, ему одному улыбается. Нет, конечно он таких ещё не видел никогда. Она – почти кукла. Живая и настоящая. Она та, кто встретила его первой на пути в новое и заставила второй раз в жизни биться сердце часто, как у зайца. Первый раз со Славиком такое было, когда он чуть не утонул на затоне у бабушки на даче.

Папа нажал педаль газа и мальчик тревожно заёрзал, чуть не крикнув – «Па, вернись, сейчас же». Милые сердцу и глазу черты быстро скрылись, осталась только грязная картонная стенка рекламного щита. Славик занервничал сильнее и успокаивало его только одно – строчка на повторе в голове. Либе-либе, аморе-аморе. Папа прибавил газу, когда справа, на здании за бумажным огромным объявлением – «продаётся», на ветру развивалась шёлковая лента с буквами – «Первомайский». Значит, её зовут Люба. Наверняка её зовут Люба.

Любу звали Мариной, и вот уже два часа как она крутилась в магазине у зеркала в клетчатой юбке. Отоваривали они вместе с мамой деньги с рекламы. «Сама залаботала» – гордо восклицала девчонка, утром потерявшая ещё один молочный зуб, а за обедом второй и от этого «р» на её губах превращалась в тягучую, конфетную «л». Скоро первое сентября и ей срочно нужно было закрыть оплошность в виде дырочек в улыбке клетчатой юбчонкой, на которую все будут глазеть, а про зубы даже не подумают.

– Ну что, горе моё, будем брать или в другой магазин идём? – вздыхала мать, сидя устало у зеркала. По «Детскому миру», на торговом бульваре Урицкого, они ходили уже по пятому кругу: успели выйти мороженое купить у «Дома быта», глянули туфли для папы, промокли под дождём и в столовой напротив пообедали, капая дождинками в тарелку с макаронами. А Маришка всё выбирала юбку. Папа уж давно от них уехал, не вынес ожидания и сказал – «вот и добирайтесь сами, таргашки». Маришка думала пошутил, вернётся, но мама махнула рукой на выходе из магазина и сказала – «пошли на остановку». Выбор Маришка-таки сделала и с экспертным видом ткнула на самую первую юбку, что мама принесла ей в примерочную три часа назад. И знала же Маришка, глубоко в душе догадывалась, что завтра ей обновка не понравится, но как же было хорошо провести кучу времени в магазине, в уюте, между красивыми вещицами, звонко и тонко звучащими вешалками, а не на душном, тесном, вечно кричащем рынке за вонючей полосатой клеёнкой, на картонке в песке. Душа шмоточная была удовлетворена.

Вышагивая в гольфах по танцующему тротуару Маришка даже скривилась, подумав о рынке. Её хвостики смешно прыгали в стороны, от каждого шага губы-конфеткой как будто насвистывали что-то, и руками она болтала, подражая тем тётям, что по телевизору ходят в новостях на конкурсах красоты. На Маришку глядя трудно было не улыбаться, её взгляд и без улыбки на губах будто бы всё время хохотал, а длиннющие ноги шли вперёд головы и плеч. Любила она быть замеченной.

По объявлению весной Марина сама отправила письмо со своей фотографией в редакцию. Полчаса переписывала домашний адрес на конверт и, закусив язык, ещё полчаса выписывала адрес газеты, где искали девочку для рекламы. В альбоме Маришка нашла свою фотографию из детского сада: в платье, с голубыми цветами на больших рукавах. Уж очень красиво ей в тот раз волосы мама в хвостики заплела. Вложила она эту красоту в конверт и кинула в пыльный ящичек у входа в почтовое отделение, пока бабушка ходила за молоком в соседний киоск. Через неделю в дверь их квартиры постучали – «Мы из газеты. Девочку фотографировать. Марина Николаева, ваш ребёнок?». Так Маришкино лицо, обычной девочки-мечты, попало во все июльские рекламные щиты Свердловского округа города Иркутска. Девочки молча завидовали ей во дворе, а мальчишки бегали к подъезду, где жила Маришка, чтоб подразниться – «А нос какой, смотри, такой же здоровый как и на плакате. Если он упадёт с неё, сломает тебя пополам. Бу-у-у-у». Маришка плакала, а мама целовала её аккуратный носик и говорила – «Дурачки маленькие. Носик мой, сладенький, ты ж у нас вся в бабушку, а бабушка на заводе была самая красивая». И по пятому разу Маришка слушала как бабуле до сих пор на работу носят букетики ромашек.

В трещащем автобусе по сотому за лето кругу пели про тополиный пух, и Маришку эта песня всегда усыпляла. Приоткрыв окошко она прижалась к маминому плечу и, закрыв глаза, двигала губами, повторяя строчки песни. Проснулась девочка точно вовремя, когда автобус взлетал по улице Лермонтова на мост. Правый берег Ангары для неё был чем-то скучным, неинтересным. Не на что уже давно там смотреть – унылые и однообразные старые дома, где даже краска не вынесла старости и обсыпалась. Любила Маришка свои родные края: смотреть с моста на Университетский микрорайон и рядом стоящий, как будто на горе, Первомайский. И из окна её комнаты было видно через дорогу девятые и десятые этажи микрорайона, с которым мальчишки их дворика постоянно бегали драться. А она верила, что там, вот точно там, живёт будущий её принц. Маринка не знала, откуда к ней и когда успела зайти в голову эта мысль, но именно с ней она каждое утро смотрела в окно на Первомайский – его белые дома, высоченные зелёные деревья и разделяла их всего-то какая-то падь Долгая.

***

Ничто в городе не имеет такого чёткого разделения, как микрорайоны Первомайский и Университетский. Они как два брата, рождённые от одной матери, – вечно стремятся перещеголять друг друга, но всё в них дико похоже: адреса, магазины, подъезды. И равно любимы они своими жителями в любое время года.

Славик шёл в третий класс. За год он уже полюбил и свой новый дворик, и подъезд с узорами на решётках при входе, и школу Первомайского. Летом, когда он уезжал, новоленинские мальчишки его предупредили – «ты никому, никогда не говори, что из «новоляги», а то обзывать будут». Поэтому Славик и придумал легенду, что всегда жил в Первомайском, но на другой окраине. А только где эта окраина – не знал. Быстро он успел подружиться с двумя мальчишками из своего класса – Петя и Серёжа. Последний просил себя звать Серго, потому что ему казалось крутым, что он иностранец – папа ведь его аж с Украины. Как скажет чего Серго из домашнего лексикона отца, так все в классе хохочут, а учителя родителей в школу вызывают. Петя показался Славику родной душой, потому что рассказывал много классных историй из больничной жизни: с почками Петя помотался будь здоров по больничным мирам и мог столько всего рассказать – какой длинны игла для забора крови из вен, как он на тележке для лекарств катался по коридору до палаты, и как с мальчишками они спрятались в комнате со швабрами и их полдня найти не могли; а однажды медсёстры забыли закрыть кабинет с анализами, Петька туда с братьями по несчастью прошмыгнул, дали одному мальчишке коробок из-под спичек и сказали, что там шоколадка, счастливый ребёнок открыл и… Славка по детской площадке чуть не катался от смеха.

Полгода прошло после переезда и Славик пережил свою первую в жизни драму: рекламный щит у въезда в микрорайон сменили на рекламу нового ночного клуба. Славика это потрясло до боли, когда, отправившись с родителями до рынка, он вдруг не увидел большие голубые глаза девочки. Любы больше нет. За что? В тот месяц мальчик в глазах родителей и новых друзей совсем другим стал: плохо ел, рано ложился спать, гулял молча и вяло. Если это чувство, привязанности и восторга снова предадут, бросят и оставят, то зачем же нужна любовь, веселье? Зачем красота, если она быстро исчезает? Зачем Славику забавы, если возможность встретить её, ту самую девочку, больше и не будет? Призрачное счастье, пускай не настоящее, его покинуло. И в девяносто девятый год Славик входил с первым в своей жизни чувством одиночества.

Первые годы жизни в Первомайском родители Славику строго велели не гулять дальше их дома. Причина была веская. Случилось это под празднование начала двадцать первого века – десятого декабря. Поздно вечером двор огорошил вой милицейских машин. Затихли вдруг и все жители прилипли к окнам. С десяток сотрудников в форме разбежались по подъездам и повсюду затопали по лестницам ноги. Мама забеспокоилась, прислушиваясь к входной двери. «В каждую квартиру заходят» – тихо говорил папа, похрустывая квашеной капустой, а Славик моргал глазёнками и ничего не понимал. Постучались и в их квартиру, что-то спросили два раза и быстро ушли, Славик только одно услышал – «Вы до утра из дома не выходите, окна и двери не открывайте, пожалуйста». Мама заохала и, кажется, даже заплакала. На следующий день одноклассники рассказали, что между Первомайским и Университетским стрельба была, троих убили и потом перестрелка во дворах продолжалась, ранили старшеклассника из их школы. Славик потом всю неделю сидел в коридоре и тихонько всматривался в проходивших мимо старшеклассников, – они не шумели, совсем не говорили и цветом лица сливались с бледно-зелёными стенами. Учителя тревожно ходили по очереди к директору. Мама потом после работы долго сокрушалась:

– Переехали, называется, на свою голову. Выйти из дома нельзя. Очуметь можно.

Славик-то и не помнит, а вот только был уже случай: ему всего сутки от рождения, папка мамку везёт из роддома. Славик тихонько сопел под пуховым синим одеялом, мама своим новорожденным чудом налюбоваться не могла, а за окном сыпал белый, тёплый снег.

Вдруг машину остановил парень в милицейской фуражке.

– Гражданин, объезжайте другим путём, дорога перекрыта, – кивнул он папе.

– Куда же я объеду, если вон, дом наш, угловой, – папа поправил бобровую меховую шапку больше своей головы.

– Гражданин, объезжайте говорю. Ведутся оперативные мероприятия по задержанию серийного преступника, – зевнул милиционер, – вам же безопасней будет.

– Какой безопасней? Вон же, люди в квартирах сидят и ничего. Я жену с ребёнком из роддома везу. Куда я с ними сейчас?

– Да мне-то почём знать? – воскликнул паренёк, держа автомат на боку, поверх бледно-синей телогрейки. Задачей было никого не пропускать, а разъяснительные беседы для его молодости и неопытности были вещью неприятной. – Сказано же, проезд запрещён. Работе меша…

Вдруг послышался выстрел неподалёку, за ним свист и папе пришлось, не думая и не глядя, быстро разворачиваться обратно и мчать по встречной. К матери, в район авиазавода. Там-то уж точно, оборонное предприятие – безопасно.

А теперь папа ходил по кухне и всё время на мамины охи только кивал.

– Что делать-то предлагаешь, Юль? Обратно, в Ново-Ленино?

Мама долго молчала, припоминая, что в криминальных сводках любой район Иркутска за последние десять лет уже успел побывать.

– К маме твоей, – пожала, наконец, она плечами.

– Да? – папа печально усмехнулся, – утром шприцы по подъезду собирать и закладки в почтовом ящике находить? Э, нет, Юляш, при нынешнем времени если и переезжать, то только на Луну.

Из разговоров родителей Славик мимоходом понимал, что живут они во времена опасные, страшные и катятся в какую-то бездну. Боялся он ослушаться и покинуть родной двор. Но недавно Петя как-то убедил родителей Славика, что они только до его дома дойдут и сразу домой. Мама у Петьки была учителем физики, поэтому с ним любых мальчишек отпускали, куда угодно. Поэтому тайком каждый выходной день бегали друзья по микрорайону как беспризорники. Неприкаянные души.

И вот случились каникулы осенние. Свобода, воздух, спать ложиться рано не обязательно. А во рту вкус редких, несбывшихся желаний – чипсы и сладкая газировка. Денег на руках мальчишек было катастрофически мало: в копилке Славика звенели пару монет и смятые десять рублей, которые он берёг для величайшей покупки, которую ещё не придумал; Серго подворовывал у своих родителей по карманам и собрал небольшой, размером с кулачок, мешочек мелочи; а Петька, как самый бережливый в компании, имел только рубль – на жвачку, остальное у Петра в семье имела мама, ещё иногда и дядь Лёша. На желаемые вкусности жизни мальчишкам не хватало и решили они, глядя на красно-синюю палатку в полоску, торгующую овощами у дороги, податься в бизнесмены. Все мальчишки вокруг мечтают быть бандитами, рейнджерами, джедаями, а они будут бизнесменами – решили трое друзей из третьего «Б». Собрали,что могли в своих комнатах, а могли они не столь многое: кучка игрушек и то, что неправильно лежит в родительской спальной. Встретились потом в незнакомом дворе у голубятни и решили торговать там. Петька расстелил клеёнку с кухонного стола, Славик, подражая матери, раскладывал заботливо товар, выставляя наперёд новёхонькие пожарные машины и большие грузовики.

– Шо ты тулиш его туда. Вот ту ставь, она лучше, – подбоченившись командовал всем этим процессом звонко Серго.

Торговать в ноябре оказалось не лучшей затеей: сначала был снег и никого из людей не оказалось на улице, потом гоняли незнакомых мальчишек от своего ассортимента, которые норовили урвать что-нибудь за так. Стало понятно друзьям – заветных чипсов им не видать.

– А как же сладенько пэпси шипит-то во рту, вы помните? – подливал масла в огонь Славик и, наклонив голову на бок, вздыхал. Пацанята сидели на асфальте, грустно толкая веточками от берёзы песчинки пыли в одну кучку. Они быстро забыли про своё барахло, завёрнутое в наволочку, но мечты и грёзы о чипсах как специально уходить не торопились. Вдруг Славик вскочил и с криками – «Я понял!», пулей полетел к мусорке. Вспомнил он новоленинский рынок под окнами дома и жирные буквы, ручкой прорисованные на потёртой картонке – РАСПРОДАЖА. Десять сакральных букв, которые, как он чувствовал, были вечным двигателем торговли – мама постоянно подходила к такой картонке, вставала в очередь к таким же взрослым как она и всегда что-то да приносила оттуда. Карамба! Точно! С весёлой улыбкой Славик копошился в куче мусора и с пыхтением отдирал от коробки «Сони» прямоугольный кусочек. Там же он нашёл кусочек уголька, от некогда горевшей тумбочки, и, пачкая руки, вывел заветное слово, которое впитывал с рождения с молочной смесью. К пацанам он бежал победителем, королём, размахивая на всю дорогу «распрадажей». На языке Славика миражами уже ощущался вкус тоненькой картофельной пластинки с запахом ветчины.