Книги про волшебников и волшебство

Глава первая

Плохой город

По мерзлой декабрьской дороге, ведущей в город Мэргород, двигались два путника. Идти было трудно. Дул встречный ветер, метель колола лица и руки, пробирала до костей. Но молодые люди – и одеты были не по-зимнему, и не ели со вчерашнего утра. Так что мысль о возможном ужине и тёплой постели неутомимо гнала их вперёд. Звали их Антон и Снегирь.

– Долго ещё?!.. – повернулся к товарищу Антон, с трудом пытаясь перекричать ветер.

– Скоро!.. – махнул рукой Снегирь. – Полчаса, не больше!.. Видишь во-он ту сосну?!.. – На пригорке недалеко от дороги стояла разбитая молнией кривая сосна. – Это верный знак, что город близко!..

– Руки закоченели!.. – посетовал Антон.

– Потерпи!.. – успокоил его Снегирь. – Когда я в прошлом году пролетал над городской площадью!..

Тут его странные слова заглушил новый порыв ветра, юноша посильнее затянул шарф и замолчал…

Над городом стоял Поздний Вечер. Казалось, он небрежно облокотился на крыши домов, попыхивая печными трубами и пуская дым под облака.

Метель утихла, разбросав лиловый искрящийся снег на дома, деревья и тротуары.

Мчались богатые экипажи, дребезжали пролётки. Прохожие, кутаясь в пальто и шубы, спешили к домашнему очагу, и никому не было дела до двоих путников, оказавшихся волею судьбы в их городе.

На башне Ратуши, в центре циферблата, поблескивала дата уходящего дня: 28 декабря.

А в центре площади стояла нарядная высоченная ёлка с диковинными игрушками и цветными фонарями.

Неподалёку от Ратуши высилось старинное здание, на котором огненными буквами было написано:

Вход охраняли два мраморных льва, с выпученными от бессонницы глазами.

Снегирь постучал в дверь медным кольцом.

За стеклом отодвинулась тяжёлая портьера, и за ней появился заспанный Гостинщик с услужливой улыбкой. Однако, разглядев гостей, он погрозил им кулаком и скрылся.

– Эй! – сильней задёргал кольцо Антон. – Мы хотим переночевать!

– И поужинать! – добавил Снегирь.

Прямо над входом с треском растворилось окно, и наружу высунулась всклокоченная голова Гостинщика:

– Подите прочь! Или я позову стражу! Моя гостиница не для бродяг!

– Мы не бродяги, сударь! – с достоинством ответил Снегирь. – Мы – музыканты! Разве не видно?

Но прежде, чем он успел закончить фразу, окно громко захлопнулось.

– О, гостеприимство! – прорычал в бессилии Антон и пнул ногой дверь.

Подмётка сапога сразу же отлетела в сугроб. Пришлось её разыскивать в снегу. Снегирь расхохотался, да так громко, что мраморные львы, казалось, недовольно скосили на него безжизненные глаза.

– Ничего смешного! – угрюмо сказал Антон, возившийся с подмёткой, привязывая её обрывком верёвки к сапогу. – Что будем делать?

– Выступать! – внезапно предложил Снегирь. – Прямо здесь! Ты погляди, какая сцена! Какие кулисы! – показал он на крыльцо со львами.

– Что?! – взвился Антон. – Прямо здесь?! Играть перед невежей?!

– И – немедленно! – твёрдо повторил товарищ.

– Ну, уж нет! – обиженно ответил скрипач. – Да и как играть? Пальцы заледенели…

– Доставай скрипку, – всерьёз промолвил Снегирь.

Антон тяжело вздохнул и принялся сгибать и разгибать одеревенелые от холода пальцы, согревая их своим дыханьем. Затем расстегнул плащ и потянулся к скрипичному футляру, висевшему на плече под плащом.

– Не мешкай, – поторопил его товарищ, пританцовывая на морозе. – Чего копошишься?

– Её… нет!.. – сдавленным голосом вскрикнул Антон, раскрыв старый футляр. В его глазах сверкнули слёзы. В футляре лежало сырое берёзовое полено.

– Вот беда-то!.. – огорчился Снегирь. – Я догадываюсь, чья эта работа! Хозяин дорожного трактира! Он забрал её, вместо платы за приют, когда мы прикорнули на часок.

– Да весь его трактир не стоил и одного скрипичного колка! – воскликнул потрясённый скрипач. – Что же делать?!..

Он закрыл лицо руками и присел на занесённую снегом ступеньку.

В домах гасли окна, прохожие и экипажи мелькали всё реже и реже. Вновь закружилась позёмка.

– Ну-ну, – обнял загоревавшего Антона Снегирь. – Не отчаивайся!

Эх, умей он сейчас летать – слетал бы к трактирщику да вернул бы другу скрипку!..

– Эй, Антон! Спишь, что ли?..

Скрипач спал, уронив голову на плечо.

– Ах, несчастные мы с тобой, разнесчастные!.. – сокрушённо прошептал Снегирь. Затем замолчал и тоже прикрыл глаза…

…И почудилась ему, а может, и приснилась – земля с высоты птичьего полёта, чистые небеса… Послышались свист ветра и утренняя песня, которую он пел, когда был птицей…

Глава вторая

Певец и скрипач

Его поймал мальчишка-птицелов, когда Снегирь присел на мгновенье попить воды из ручья. Это было в прошлом году. Лёгкая крепкая сеть накрыла его, и чёрные крылья с синим отливом отчаянно затрепетали. Дико и бесполезно… Потом он очутился в большой плетёной корзине. В ней уже сидели несколько пленников: коноплянка, голубь и трясогузка. На рынке быстро нашёлся покупатель на голубя, потом купили трясогузку, затем коноплянку, которая жалобно силилась что-то спеть среди прутьев. Снегирь остался один. Он не стал петь в неволе.

– Пой! Пой! – говорил ему мальчишка-птицелов, тыча в него зелёным прутиком.

Снегирь молчал. А кому была нужна красивая, но безголосая птичка!

– Пой же! Пой! – злился мальчишка. – Или я отдам тебя кошке!

– Зачем же кошке?! – раздался рядом чей-то весёлый голос.

Перед разозлённым птицеловом стоял парень в широкополой шляпе, в плаще и со скрипичным футляром в обнимку.

– Разве кошка поймёт его песни? – улыбался он. – Ну-ка, спой, дружок! – обратился скрипач к птице.

Но Снегирь продолжал молчать. Он растопырил крылья и часто-часто дышал от страха и жажды.

– Да он немой! – процедил сквозь зубы мальчишка.

– Конечно не твой, – скаламбурил молодой человек и достал из кармана плаща тощий кошелёк. – Сколько просишь?

– Вообще-то… – наморщил лоб мальчишка, – он стоит пять монет. Но вам я продам за четыре.

– Держи одну! – подытожил разговор скрипач и, отдав продавцу медяк, открыл дверцу клетки.

– Лети! – торжественно приказал он Снегирю.

Тот, не поверив, прижал крылья к телу, затем встрепенулся и вылетел на волю.

Ах, как же хорошо было в небе после клетки из ивовых прутьев! Какой прекрасной казалась сверху земля! Даже солнце светило ярче! И облака были белее! И синее река. Как же ты сладка, свобода!..

Снегирь запел, да так звонко, что все на земле подняли к нему головы! И люди, и козы, и собаки!

– Чудесный певец! – восхищённо сказал самому себе скрипач и взял в руки скрипку.

Мелодия взлетела вслед за Снегирём. В ней были – и звон дождей, и шум ветра, и плеск ручьёв, и свист вьюги… Казалось, было слышно, как стонали деревья и шептались травы. О, волшебная мелодия скрипки! Она напоила свежестью души, одарила радостью сердца, оживила всё кругом!.. Певец и музыкант вместе пели гимн земле и солнцу!

Снегирь вдруг почувствовал, что его неодолимо тянет вниз – к ромашковому лугу, и только коснулся земли – в один миг стал человеком! Он с тоской поглядел в небо, но, ободрённый улыбкой скрипача, шагнул ему навстречу.

Так они встретились – Певец и Скрипач – и пошли вдвоём по дорогам, деля кусок хлеба и медный грош, щедро отдавая людям своё богатство – музыку. Они пели колыбельные песни детям, хвалу отважным, серенады влюблённым. Старым людям пели песни их молодости, больным и несчастным – мелодии, приносящие силу и надежду. Так и жили.

Они не дрожали перед сильными мира сего. За это одни их любили, другие боялись: даже однажды пытались убить, но друзей защищала волшебная мелодия скрипки.

Глава третья

История Антона

Пока Снегирю снилось небо, скрипач видел во сне своё детство… Антон не помнил себя малышом, забыл, кто – мать, кто – отец, даже не знал их имён… Лишь чей-то прекрасный женский голос над его колыбелью эхом жил в его сердце…

Вот и всё, что осталось от раннего детства, если не считать медальона на серебряной цепочке. На нём была выбита одна-единственная буква «N» в виде двух ноток. Но что означала эта буква – Антон не знал. Иногда даже казалось, что медальон ему повесили в Приюте, как ребёнку без имени. Мальчик N – мальчик-Никто!..

О, Антон хорошо помнил своё приютское детство! Странное было заведение! Помнил, высохших от злости, дам, путавших указку с тростью и называвших себя учительницами. Помнил злобных ключников со связкой тяжёлых ключей от карцера и подвала, мнивших себя воспитателями. Вспоминал толстых неповоротливых воровок с полными кошёлками мяса и овощей, считающихся поварами. Да ещё лысого картёжника, проигравшего почти всё казённое имущество – от колченогих парт до штопаных простыней, у которого была должность Инспектора Приюта!.. И все они, не имея никогда своих детей, дружно взялись за воспитание, поучение, наказание детей чужих, будучи абсолютно уверены, что главное в педагогике – это страх и боль. И совершенно не подозревали, что рядом живут Любовь, Доброта и Достоинство. Много раз стучались те в приют – то летним дождём, то пением соловья, то солнечным зайчиком. Но его двери были наглухо закрыты перед ними, а если и открывались, то лишь затем, чтобы обречь новых несчастных мальчишек и девчонок на живое погребение.

И всё же дети убегали. Кто постарше – навсегда, а ребятня – всего на денёк-другой. Через подкоп в задней стене, выходящей к оврагу, они целыми днями носились, весёлые и беззаботные, воруя еду у лавочников или до отвала наедаясь ягодами в лесном малиннике. Но всё это было летом, а зимой – куда убежишь?.. Терпи, сирота! Учись, живи впроголодь и жди весенних дней!..

Однажды поздней весной Антон повстречался на лугу с цыганским табором. Его угостили заячьим рагу и дали попробовать глоток молодого яблочного вина. Хмель ударил в голову двенадцатилетнему мальчишке, а одна затяжка чубука с крепким табаком завершил дело: сознание затуманилось, и когда он очнулся, то уже трясся в цыганской кибитке.

«Меня украли! – подумал Антон. – Меня увозят… Куда?.. – И тут же счастливо улыбнулся: – Как это здорово!..»

А кони мчались всё быстрей, мимо проносились леса и деревни. Вперёд, скрипучая кибитка! К солнцу, к луне, к звёздам! Куда угодно! Лишь бы не повернуть назад…

Так он остался в таборе. Его полюбили за весёлый нрав, за смелость и прямоту, а юные девушки-цыганки даже стали заглядываться на рослого не по годам подростка.

Однажды он услышал у костра игру скрипки в руках вайды – старого вождя. Под её плач Антон не заметил своих слёз, что смешались с ночной прохладой. И впервые ощутил острое желание научиться играть.

– Не плачь, научу, – сказал ему старый музыкант.

И с этой ночи Антон уже не расставался со скрипкой. Он выучился играть на ней так легко и быстро, что даже старый вожак был искренне изумлён его успехами. С каждым днём талант скрипача набирал силу, как молодая трава на разогретом от солнца пригорке. И когда мелодия, вырвавшись из-под смычка, словно подземный ключ, всколыхнула душу старому цыгану, тот, нахмурив морщинистый лоб, сказал:

– Возьми скрипку себе, парень! Сегодня я увидел в твоих глазах не отблеск костра, а неистовый огонь музыки, наполняющий душу. Быть тебе музыкантом! А что принесёт это – печаль или радость – неведомо никому… Она – твоя, сынок, и в легкий час, и в трудную минуту…

С того дня Антон стал играть на свадьбах, и на поминках, принося в табор кучу денег и золотых вещей. Звонкая и весёлая слава об игре Антона разнеслась по дорогам. Всюду, куда бы ни приехали цыгане, горожане тут же интересовались, а не в их ли таборе живёт тот самый Антон-музыкант, и ни один мэр или бургомистр не трогали кочевой народ.

Когда же старый вожак умер, новый оказался злым и алчным. Смолкли песни у костров, умолк смех. Скрипка стала играть редко, словно соловей в холодные дни, а если играла, то лишь грустные мелодии, от которых плакала душа.

И однажды Антон сбежал из табора. Пять лет бродил по дорогам и лишь в прошлом году встретился со Снегирём.

Зима была для них трудной. Неурожайный холодный год изменил людей. Теперь они не были такими добрыми и щедрыми, как раньше. Бывало, и собак спустят, и камень в вослед бросят.

Попав в Мэргород, оба музыканта так устали, что крепкий сон сморил мгновенно обоих, и они не услышали чьих-то скрипучих шагов на снегу.

Рядом со спящими молодыми людьми появилась старая цыганка. Её тщедушную фигуру укрывала с головы до пят длинная цветастая шаль. Подмышкой она держала чёрного петуха.

– Ко-ко-ко!.. – с любопытством выглядывал тот из-под шали.

Завидев спящих, цыганка прямиком направилась к ним, с тревогой глянула на торчащие худые колени из-под рваных плащей, на шляпы, занесённые снегом, на их бледные в сумраке лица… Дотронулась до плеча Снегиря.

Тот вздрогнул во сне, камнем упал с небес на землю и раскрыл глаза.

– Это ты Антон-музыкант? – спросила цыганка.

– Это он, – указал Снегирь на Антона. – Только не будите его. Пусть поспит. В дорожном трактире, где мы вчера ночевали, украли его скрипку.

– Скрипка у меня, – сказала цыганка. – Её стянул наш цыганёнок. Хороший улов, подумали мы. Но многие в таборе сказали, что хозяин скрипки – Антон…

Она достала из-под шали скрипку и смычок.

– Его?

– Она самая!.. – взял её Снегирь и с огорченьем сказал: – А я на трактирщика подумал… – И осторожно положил смычок и скрипку на место в пустой футляр. – Спасибо вам!. – поклонился он цыганке. – И простите, что заставили вас… в такую ночь…

– Это вы нас простите, – перебила она его и торопливо добавила: – Бегите отсюда! Плохой город!..

– Ко-ко-ко! – что-то важное промолвил петух из-под шали.

– Он говорит, – сказала цыганка, – что к утру будет крепкий мороз. Замёрзнете оба…

Снегирь взглянул на Антона. Тот так крепко спал, что даже на миг показалось, будто и не дышит. Снегирь испуганно тряхнул его за плечи и обернулся к цыганке, словно прося о помощи. Но ни её, ни петуха уже не было. А следы, ведущие в ночь, быстро замела вьюга…

Глава четвёртая

Весна в декабре

– Проснись же, проснись! – затормошил Снегирь Антона.

– Ну, чего тебе?.. – недовольно сквозь сон пробурчал тот.

– Надо бежать!

– Куда?.. – Зачем?..

– Ещё не знаю…

– Отстань… – махнул рукой скрипач и повернулся на другой бок.

– Твоя скрипка нашлась! – прокричал ему на ухо Снегирь последний аргумент.

Антон сразу же раскрыл глаза, вскочил на ноги и открыл футляр. Господи, так и есть! Смычок и скрипка! Он и она! И пробежит искра между ними! И родится новый звук! И новая жизнь!

Он едва в это поверил… Сердце учащённо забилось. Потом затрепетало. Музыкант взял скрипку в руки, и услышал ещё несыгранную мелодию, которая горячей волной плеснула в его душу!

Снегирь молча наблюдал за товарищем.

А тот подул на озябшие пальцы и, словно до сих пор не веря, что все это – явь, нежно провёл смычком по струнам… В тишине падающих снежинок вознёсся к небу тоскливый отзвук Прошлого, тихое звучание Настоящего, радостные звуки Будущего.

– Она вернулась ко мне! – жарко промолвил скрипач. – Но как?!..

И Снегирь рассказал про встречу с цыганкой.

– Невероятно! – рассмеялся Антон. – Значит, меня ещё помнят!.. – И тут же, позабыв, что все вокруг спит, вскинул скрипку на плечо.

Не успел Снегирь ему сказать: «Нам надо бежать из этого города!», как нетерпеливый смычок сразу же впился в струны! Мелодия, в которой звенели звёзды и шумел ветер, уже неслась над ночным городом!

Поздний Вечер, казалось, удивлённо глянул на них из поднебесья и тотчас же исчез, растворился, пропал! А солнце, давно ушедшее на покой, внезапно передумало и вернулось. И засветило над землёй весенним утром!

На тротуарах сквозь тающий снег стали пробиваться цветы. И хохотали брызжущим смехом ручьи талой воды, и птицы вторили скрипке. Грохоча по крышам, ловко перепрыгивая с одного дома на другой, бежал мальчишка Утро. В одной руке у него был сачок, которым он ловил звёзды, в другой звенел колокольчик. Горожане распахивали окна, выходили на улицы и желали друг другу всего доброго. Мраморные львы блаженствовали на солнце, с удовольствием прищурив глаза. Башенные часы на Ратуше пробили десять часов утра, а на циферблате сменилась дата: 28 апреля. Звенела синева, и падал к ногам Музыканта нескончаемый дождь монет!

Гостинщик принёс пустую корзину и, ползая у ног скрипача, всё собирал монету за монетой, а когда набрал доверху, почтительно стал рядом, не выпуская корзину из рук.

– Милости прошу ко мне!.. – поклонился он Снегирю. – В темноте не разглядел великого маэстро! Больные, знаете ли, глаза! Окажите честь!.. Прошу вас! – И кланялся, кланялся…

А скрипач всё играл.

В толпе появился молчаливый человек в белом цилиндре. Появился и – тут же исчез…

…На балконе соседнего дома, скрываясь за листьями дикого винограда, потрясёно слушала музыку дочь мэра Мария. Мелодия была нежная, светлая и печальная. Щемило сердце, ужасно хотелось плакать. Но девушка сдерживалась, сжимая губы и шмыгая носом.

Она безумно стеснялась себя перед всем миром, стеснялась своего бледного лица, слишком большого лба – девушка действительно была не красавицей, но вовсе и не такой уродиной, какой сама представлялась себе…

Скрипач всё играл и играл, а Гостинщик ныл, стоя рядом:

– Прошу же!.. Пожалуйте в мои апартаменты! Превосходная кухня!

– Тише, папаша, тише! – вполголоса урезонивал его Снегирь.

– Лучшие номера! – назойливо рекламировал хозяин гостиницы. – Не постели – сплошной пух!

– Нет-нет! – уже не на шутку запротестовал Снегирь: он отчетливо помнил предостережение старой цыганки. – Нам надо идти. Всё, что можно было получить в вашем городе – мы получили сполна!

– Не отпущу! – испуганно воскликнул Гостинщик, ещё крепче прижимая к груди тяжёую корзину. – Если чем обидел – готов извиниться!.. Ужасный характер! Нервная работа!..

Шквал аплодисментов заглушил его слова, когда смычок с последним звуком взмыл и опустился.

– Пойдём отсюда! – шепнул Антону Снегирь. – И как можно скорее!

– Что-то случилось?.. – рассеянно спросил скрипач, продолжая раскланиваться по сторонам и дарить улыбки.

– Здесь нельзя оставаться, – шептал Снегирь. – Плохой город!..

– Я бы так не сказал о городе, в котором возможно подобное чудо, – ответил Антон, с поклоном принимая протянутый ему букет первых весенних цветов. – Смотри, как нас принимают. Честно говоря, я согласился бы дать ещё один концерт!.. Кроме того, я устал и ужасно хочу есть!

– Шампиньоны в китайском соусе, телятина под виноградным маринадом и мадера из подвалов моего прадедушки! – искушал Гостинщик, прислушиваясь к их разговору.

Рядом с ними на миг появился ещё один тип в цилиндре, такой же молчун, что и первый. Так же покрутился и – пропал. Только на его голове сидел цилиндр чёрного цвета.

Но наши герои странных молчунов не заметили, а продолжали жарко спорить:

– Ты сам привёл меня в этот город! – напомнил Антон Снегирю.

– Я всё перепутал, – торопливо соврал тот. – И дорогу, и место…

– Нас не перепутаешь ни с кем! – запротестовал Гостинщик, вновь бесцеремонно встревая в разговор. – «Вот Бог, а вот порог!» – лучшее место на свете! – И, обернувшись к окнам гостиницы, крикнул торчащим в них слугам и поварятам: – Эй, там! Два самых аппетитных завтрака и лучший номер в нашем заведении!

– Всё! Мы остаемся! – решительно решил Антон. – Не вижу причины для беспокойства.

Снегирь хмуро молчал.

– Ну, хорошо! – сказал скрипач. – Поедим, отоспимся, а вечером в путь!.. Идет?..

– Кто же уходит в дорогу на ночь? – заметил, обомлевший от счастья, Гостинщик. – Переночуете, а уж утром – счастливого пути!

– Ещё один ваш совет, папаша, – ответил ему Снегирь, кипя от негодования, – и мы найдём другую гостиницу!

– А другой в городе нет! – радостно сообщил тот.

– Спасибо за помощь! – окончил разговор Снегирь и, отобрав у оторопевшего Гостинщика корзину, пересыпал монеты в тулью свой широкополой шляпы.

Глава пятая

«Искусство не для всех»

Когда скрипичная музыка смолкла, дочь мэра вернулась с балкона в свою комнату.

Она рассеянно полистала журнал мод, бесцельно походила из угла в угол и с тоской подошла к зеркальному трюмо.

То, что Мария увидела в зеркале, заставило её на миг отшатнуться, затем зажмуриться, потом широко раскрыть глаза, и на этот раз вплотную приблизиться к своему отражению.

Это была она и не она! Голубоватая бледность кожи теперь приобрела благородную белизну, тонкие линии носа даже самые придирчивые критики назвали бы аристократическими. Высокое чело, нежные, чуть подрагивающие губы. Вместо стеснения и угловатости подростка – женственность.

Мария испуганно и недоверчиво провела рукой по лицу – девушка в зеркале повторила те же движения. Без сомнения, это – она! Такой Мария видела себя только во снах, только в мечтах! И вдруг – наяву! И прекрасные глаза её стали ещё прекрасней.

«Неужели это я?» – улыбнулась она себе.

– Да, это – я! – рассмеялась Мария счастливым тихим смехом. – Конечно же, это – я! – расхохоталась она до слёз. – Ах, это – я!.. – И закружилась по комнате.

А когда сердце уже готово было выпрыгнуть наружу, девушка остановилась, отдышалась, заглянула напоследок в зеркало и заспешила на площадь.

У гостиницы горожане до хрипоты спорили о том, что это было, в конце концов?! Одни говорили: сказочный сон, другие утверждали: волшебный спектакль, третьи уверяли: мировой гипноз. Старушки крестились, шепча о конце света. Но большинству было всё равно: лишь бы из-за этой новоиспеченной весны не стало вдруг хуже. Необычайное явление так поразило жителей города, что они не заметили мэра, появившегося в толпе.

Это был невысокого роста человек, лет сорока, располневший, с гладковыбритым лицом. Мешки под глазами свидетельствовали то ли о болезни почек, то ли о чрезмерной любви к застолью. Его насупленный взгляд, говоривший, казалось, об угрюмости или жестокости, на самом деле был обманчив – мэр, или как его называли за глаза «отец города» был, как ни странно, человеком весёлым и добродушным. Лишь должность, на которой он находился, требовала от него всей строгости и собранности, поэтому большинство горожан, не зная мэра близко, считали его грозой всего города, а его именем пугали детей.

Рядом с ним почти всегда находились два крепких коренастых молодца по имени Белый и Чёрный, что соответствовало цвету их цилиндров на голове. Они были не только его охраной, но и тайными агентами городской власти, хотя ни для кого это давно уже не было секретом. Всё, что бы ни случилось в городе и его окрестностях, в любом доме и на любой улице, с каждым жителем или животным, днём или ночью, – тут же передавалось в Ратушу устным или письменным доносом. Говорили охранники редко, чаще молчали, а если и открывали рот, то не утруждали себя длинными фразами. В основном, употребляли два междометия: «у-уу» и «угуу». Они-то и привели на площадь «отца города».

– Всем разойтись! – приказали они горожанам и, пригрозив толпе кулаком, вбежали в гостиницу следом за мэром.

Навстречу им с несмываемой улыбкой уже спешил Гостинщик:

– Какое счастье видеть вас в моем скромном заведении! – закатил он в восторге глаза.

– Допоёшь потом! – прервал его мэр. – Где они?!

– Кто?! – опешил Гостинщик.

– Скрипач и его сообщник! Хоть бы проверил, кого поселяешь…

– Они за-а-автракают… – втянул голову в плечи хозяин гостиницы, с ужасом осознавая, что сделал что-то не так.

– В тюрьме их накормят! – заорал мэр.

– Ва-ва-ваше превосходительство! – заныл Гостинщик, ни жив, ни мёртв. – Не знал, что они – преступники! Больные, знаете ли, глаза. Нервная работа! Просмотрел!

– Веди! – зарычал на него хозяин города, и тут же отдал приказ тайным агентам: – Достать оружие! Бандиты могут быть вооружены!

Чёрный и Белый вытащили из потайных карманов по огромному револьверу.

Бесшумно поднявшись на второй этаж, защитники городского спокойствия остановились у двери, указанной Гостинщиком, мэр властно постучал.

– Что нужно? – донесся голос Снегиря из комнаты.