Ты только вернись

Глава 12

Адам

Меня трясет.

По-настоящему.

Мелкой, злой дрожью, от которой пальцы становятся деревянными, а ладони — влажными.

Рогожин Марк.

Мать его так.

Рогожин Марк.

Марк Рогожин.

Имя крутится в голове, как заноза под ногтем. Сколько ни дергай — только глубже входит.

Я уже откладываю на последний момент списки поступающих. Только фамилии. Фамилии. Фамилии. И в каждой секунде — идиотское, мерзкое ожидание: сейчас. Сейчас увижу.

И если увижу — что?

Что я сделаю?

Пойду спасать ее жениха?

Разумеется.

Я врач.

Я обязан.

Я спасу любого, кого привезут в мое отделение.

Даже этого.

Особенно этого.

А потом, если он выживет, наверное, шею ему сверну.

Очень аккуратно.

С медицинским пониманием процесса.

— Адам Рустамович?

Белова заходит в кабинет осторожно.

Так осторожно, будто здесь не мой стол, не шкаф с историями болезни и не кресло для посетителей, а минное поле.

Глаза огромные.

Темные.

Испуганные.

Как у олененка, который уже слышит хруст ветки, но еще не знает, откуда выйдет хищник.

Да что ж ты такая?

Зачем ты меня боишься?

Не меня.

Только не меня.

Ты же…

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

Ты же мой свет в этом дерьме.

И именно поэтому я сейчас не имею права говорить мягко.

Если скажу мягко — сорвусь.

— Дай его полные данные, — рычу, не поднимая взгляда от бумаг.

Она замирает у двери.

— К-кого?

Я все-таки смотрю на нее.

И жалею сразу.

Потому что она распахивает глаза еще шире. В лице — страх, надежда, растерянность. Все разом. Слишком много для одной тонкой девчонки, которая и так держится на честном слове и упрямстве.

— Марка своего, — скалюсь.

Пытаюсь улыбнуться.

Честно пытаюсь.

Но чувствую, что выходит оскал.

Черт.

— Или ты думаешь, я не слышал?

Она не отвечает.

Только пальцы на ремешке сумки сжимаются.

— Я же тебе говорил, не спрашивать по отделению. — продолжаю жестко, потому что иначе голос выдаст меня с головой, — дай данные. Я пробью.

Белова делает шаг.

Один.

И замирает.

Словно не верит.

Словно мои слова до нее дошли, но смысл еще нет.

Потом шагает еще.

Медленно.

Очень медленно.

— У меня операция через двадцать минут, — предупреждаю, глядя на нее исподлобья. — Тут еще шагов пять. Время рассчитывай.

Она вдруг выдыхает.

Почти смеется.

Не от радости даже.

От облегчения, которое ударило слишком резко.

— Адам Рустамович…

В этом выдохе столько всего, что мне хочется встать и выйти.

Или подойти.

Лучше выйти.

Точно лучше выйти.

— Вот, — она торопливо достает телефон. — Сейчас. Сейчас, одну секунду.

Пальцы у нее дрожат.

Не сильно.

Но я вижу.

Разумеется, вижу.

Открывает карточку, протягивает мне экран.

Полные фамилия, имя, отчество.

Дата рождения.

Место рождения.

Институт.

Какие-то старые контакты.

Я беру ручку.

Мне противно.

До металлического привкуса на языке противно записывать его имя своим почерком. Противно впускать его в мой кабинет, в мои бумаги, в мое пространство.

Но я записываю.

Скрупулезно.

Буква за буквой.

Потому что если где-то есть шанс снять с нее этот ошейник вины — я его найду.

И если этот Рогожин жив — тоже найду.

К сожалению.

— Фотографии есть? — спрашиваю, не глядя на нее. — Свежие желательно.

— Есть, конечно есть.

Она все понимает.

Умненькая моя.

Черт.

Не моя.

Белова быстро забирает телефон, листает галерею. Большим пальцем прокручивает снимки слишком резко, потом возвращается назад, увеличивает что-то, снова листает.

Я вижу обрывки чужой жизни.

Красивые лица.

Дорогие машины.

Кафе.

Лето.

Ее улыбку рядом с ним.

И мне хочется отвести взгляд.

Не могу.

— Вот, — говорит она почти гордо и кладет телефон передо мной. — Он прислал уже после призыва.

Я смотрю.

Красивый.

Смазливая блондинистая сволочь.

Глаза светлые.

Улыбка уверенная.

Подбородок приподнят.

Позирует.

Не стоит.

Не держится.

Позирует.

Меня передергивает.

Но не от лица.

От формы.

Я медленно беру телефон.

Увеличиваю фото двумя пальцами.

Еще.

И еще.

Ткань.

Шеврон.

Ремень.

Положение оружия.

Пальцы на нем.

Внутри неприятно холодеет.

Не ревность.

Нет.

Профессиональное.

То самое, от чего позвоночник становится жестким, а зрение — острым до боли.

— А это что за маскарад? — спрашиваю тихо.

Белова вскидывает на меня глаза.

— Что?

— Это что за маскарад, Вероника?

— Это… — она запинается. — Это он уже после призыва прислал. Я же сказала. Он… он там.

Я не отвечаю сразу.

Смотрю на экран.

На оружие.

На рукав.

— Ник, — говорю я и сам слышу, как срывается привычная дистанция.

Она вздрагивает.

От имени.

От моего тона.

— Ник, это не наша форма.

Я разворачиваю телефон к ней, увеличиваю участок у плеча.

— Видишь? Вот это не так. И вот это. И оружие…

Я замолкаю.

Потому что надо бы заткнуться.

Прямо сейчас.

Остановиться.

Сказать: “я уточню”.

Сказать: “может, я ошибаюсь”.

Сказать что угодно, чтобы не ломать ее об это сразу.

Но поздно.

Она уже побледнела.

Губы приоткрылись.

Дыхание остановилось.

Она все поняла раньше, чем я договорил.

Умная.

Господи, какая же умная.

И как же больно ей сейчас будет.

— Ника, — говорю тише.

Зря.

От этого имени у нее дергается подбородок.

— Это может быть монтаж. Или нейросеть. Или постановочное фото. Но наши бойцы так не выглядят, — заканчиваю я уже почти шепотом. — Не так.

.

Глава 13

Адам

– Этого не может быть…

И еще улыбается.

Почти улыбается.

Только улыбка уже не живая. Приклеенная. Натянутая на лицо, как пластырь на открытую рану. Держится из последних сил, а под ней всё равно проступает кровь.

– Он, конечно, не образец ответственности, – Ника тихо смеется, но смех выходит ломкий, чужой, – но не настолько.

Она выхватывает у меня телефон.

Не грубо.

Скорее отчаянно.

Так, будто в моих руках сейчас не телефон, а приговор, и если забрать его, то приговор можно будет отменить.

Она делает шаг назад.

Еще один.

– Да елки-палки! – я вскидываю руки, потому что уже сам начинаю злиться.

Не на нее.

На него.

На себя.

На эту дурацкую правду, которая влетела в кабинет и разнесла всё, к чему я вообще не имел права прикасаться.

– Ну не веришь мне — спроси других бойцов! Да что я… – резко встаю из-за стола, прохожу к окну, разворачиваюсь, снова делаю шаг к ней и останавливаюсь. – Мне зачем врать?

– Я не знаю, – шепчет она.

Голос у нее дрожит.

И это хуже крика.

– Но этого просто не может быть. Он не мог это выдумать. Это… Это…

Она снова смотрит в экран.

А я вдруг вижу, как у нее меняется дыхание.

Короткое.

Рваное.

Как будто воздуха в кабинете стало меньше. Как будто стены сдвинулись, а дверь исчезла. Она моргает слишком быстро, потом перестает моргать совсем. Пальцы, сжимающие телефон, белеют.

И меня прошивает холодом.

С ней начинается истерика.

Не шумная, не театральная.

Настоящая.

Та, после которой человек уже не слышит, что ему говорят.

– Это же не по-людски совсем, – выдыхает Ника. – Это низко. Подло. Это… это…

– Ника!

Она не реагирует.

– Ника!

Я сам не понимаю, как оказываюсь рядом.

Только что стоял у окна — и вот уже перед ней. Забираю телефон, кидаю его куда-то на стол, даже не смотрю, попал или нет. Мне плевать. На телефон, на стол, на всё.

– Ну что ты, Ника… – говорю и сам слышу, как хрипло выходит.

Беру ее за плечи.

Она мелко трясется под моими ладонями. Вся. Как замерзшая. Как испуганная до смерти. Только это не страх за жизнь.

Хуже.

Это когда у человека прямо на глазах отнимают то, во что он верил.

– Ника, посмотри на меня.

Она смотрит.

И всё.

У меня внутри что-то сворачивается в узел.

Глаза у нее мокрые. Огромные. Детские почти. Только боль в них совсем не детская. Не первый раз предали. Не первый раз бросили. Но, видимо, впервые так мерзко. Так демонстративно. Так, чтобы потом еще самой стыдно было за то, что поверила.

– Я ошибся, – выпаливаю я.

Господи, что я несу?

– Слышишь? Я ошибся. Да я эту форму-то… – отмахиваюсь, потому что цепляюсь уже за любую чушь, лишь бы не видеть, как она ломается. – Я ее в основном разорванную и в крови вижу. Конечно, я мог ошибиться. Ника. Ника, ну послушай меня. Я ошибся!

Но она не слышит.

– Он обманул, да? Он во всем обманул? – спрашивает она меня, словно я могу знать.

Дико хочется сказать: да.

Да, Ника.

Обманул.

И ни одной твоей слезинки он не стоит. Ни одного ноготка. Ни одного волоска. Ни одного этого дрожащего вдоха, который ты сейчас не можешь протолкнуть через горло.

Но вслух я выдыхаю:

– Ника, нет.

Она отстраняется.

Не полностью.

Только чтобы посмотреть мне в лицо.

И это добивает окончательно.

Слезы уже текут по щекам. Тихо, беззвучно, почти стыдливо. Она будто даже плакать себе не разрешает нормально. Только губы дрожат.

Я поднимаю руки.

Ловлю ее лицо в ладони.

Такое горячее.

Мокрое.

Живое.

Господи.

Пальцами стираю слезы с ее щек и ненавижу себя за то, что касаюсь. За то, что хочу касаться. За то, что даже в этот момент какая-то часть меня замечает мягкость ее кожи, дрожь губ, теплое дыхание у моих пальцев.

– Ника, я умоляю тебя, не плачь.

Глупая просьба.

Самая бесполезная из всех.

Как будто слезы подчиняются приказам. Как будто боль можно остановить словами.

– Почему он так? – спрашивает она.

Поднимает ко мне глаза, темные, мокрые, обрамленные слипшимися ресницами.

– За что он так со мной?

И внутри меня нет ни одного ответа.

Ни одного правильного.

Ни одного врачебного.

Ни одного взрослого.

Внутри меня в этот момент вообще ничего нет.

Только дикая, звенящая пустота.

И желание.

Одно-единственное.

Страшное своей простотой.

Не объяснять.

Не утешать.

И я не говорю. Я опускаю лицо и целую ее в губы.

.

Ника

Губы Адама касаются моих.

И мир замолкает.

Не красиво.

Не как в кино.

Просто будто кто-то резко выключает звук.

Исчезает кабинет. Исчезает стол. Исчезает телефон, валяющийся где-то рядом. Исчезают все эти страшные слова, от которых внутри разошлась черная трещина. И даже Марк с его обвинениями и обманом исчезает.

Остается только Адам.

Его ладони на моем лице.

Горячие.

Большие.

Осторожные и нетерпеливые одновременно.

Его дыхание.

Его запах — больница, мыло, кофе, усталость, что-то горькое, мужское, невозможное.

И его губы.

Я должна оттолкнуть его сразу.

Должна.

Но не могу.

На какую-то жалкую, позорную секунду я просто стою и позволяю ему целовать меня. Потому что на мгновение я безумно хочу ощущать только это: его губы, его дыхание. И этот неправильный, невозможный поцелуй, который обещает не объяснить, не доказать, не исправить — а просто закрыть собой от всего на свете.

И я вдруг отвечаю.

Не головой.

Телом.

Пальцы сами цепляются за его халат. Я слышу собственный всхлип, чувствую, как он проходит у меня через грудь и ломается где-то у него на губах. Адам целует крепче, и меня качает к нему, как будто я правда могу упасть и только он удержит.

На секунду мне кажется: вот.

Вот так можно.

Можно просто закрыть глаза.

И пусть всё исчезнет.

Но именно в эту секунду я понимаю.

Не исчезнет.

Ничего не исчезнет.

Ни Марк.

Ни ложь.

Ни то, что я еще не знаю правды.

Ни то, что я сама сейчас делаю.

Господи.

Я сама сейчас делаю.

Меня будто обливают ледяной водой.

Я резко отстраняюсь.

Не бью.

Не толкаю.

Просто вырываюсь, отшатываюсь назад и упираюсь ладонью в грудь, туда, где сердце колотится так сильно, будто хочет пробить ребра и сбежать раньше меня.

– Нет, – выдыхаю я.

Адам замирает.

Лицо у него такое, будто он только сейчас понял, что сделал.

А я смотрю на него и не могу понять, чего во мне больше — боли, стыда или ужаса от того, как сильно мне на секунду захотелось остаться.

– Ника…

– Нет, – повторяю уже тверже. – Еще ничего не понятно, – говорю я. – Ничего. Вы сами сказали: могли ошибиться.

Он молчит.

И это молчание страшнее любого ответа.

– Я не знаю, что там с Марком, – продолжаю я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. – Не знаю. Может, он соврал. Может, вы ошиблись. Может, я последняя идиотка на этой земле.

Я сглатываю.

Горло болит.

Как после крика, которого не было.

– Но я не умею так, Адам Рустамович.

Он чуть дергается, услышав от меня свое отчество.

Правильно.

Пусть так.

Я набираюсь смелости и повторяю:

– Я не умею предавать.

.

Глава 14

Адам

Ледяная тишина…

Внутри.

Да и вокруг.

Она выбежала из кабинета, умудрилась не хлопнуть дверью, но…

Но воздух остался прежним.

С ароматом ее волос, с дрожью от ее дыхания, с солоноватым вкусом ее поцелуя…

И я стою посреди этой крошечной комнатки, словно в своей параллельной реальности. Навсегда застрявший в том моменте. За секунду до того, как она произносит: "Я не умею предавать"

И сквозь эту толщу льда, в который вдруг превратилась реальность, сковавшая меня, я отчетливо понимаю: я больше не смогу.

Я не смогу пройти по тому коридору, зная, что она там.

Я не смогу защищать ее от бойцов, разозленных своей болью.

Я не смогу…

Я врач.

Я хирург.

Я видел людей без конечностей. Видел раскрытые грудные клетки. Видел глаза тех, кто еще минуту назад просил передать жене, что он успеет вернуться.

Я умею держать руки ровными, когда вокруг обстрел.

Умею принимать решения, когда на кону минуты.

Умею не чувствовать до тех пор, пока чувствовать нельзя.

Но сейчас мне нечем держаться.

Я больше не смогу.

Совершенно не понимая, что делать, сажусь за свой компьютер. И тут в рабочей почте вижу письмо…

На мониторе светится забавный белый конвертик.

И это даже смешно.

Мир не рухнул.

Письма приходят.

Списки обновляются.

Кто-то где-то нажимает “отправить”, потому что у госпиталя есть график, у отделения есть койки, у раненых есть фамилии, даты рождения, диагнозы, маршрутизация.

У всего есть порядок.

Кроме меня.

Я кладу руку на мышь.

Открываю письмо на автомате.

Списки поступающих.

Глаза двигаются по строкам, а мозг не успевает за ними. Он всё еще стоит посреди кабинета. Всё еще чувствует ее губы. Всё еще слышит: “Я не умею предавать…”

Молодец, Ника.

Господи, какая же ты молодец.

А я — нет.

Смотрю в таблицу.

Фамилии.

Имена.

Отчества.

Годы рождения.

Тяжесть состояния.

Предварительные диагнозы.

Куда класть. Кого сразу в операционную. Кого в реанимацию. Кого на перевязку. Кого к травматологам. Кого ко мне.

Мышь под ладонью кажется чужой. Пластик холодный. Большой палец лежит на боковой кнопке, и я почему-то чувствую его слишком отчетливо. Как будто всё тело исчезло, а остался только палец на мышке и белый экран.

Взгляд скользит вниз.

Еще строка.

Еще.

И останавливается.

Мозг еще не успел понять, а глаза зацепились.

Рогожин Марк Андреевич.

Дата рождения.

Фамилия.

Имя.

Отчество.

Полностью.

Он в списках.

Перечитываю еще раз.

И моя рука так и остается на мышке.

Все.

Точка.

Это он.

Все кончилось.

Я медленно, не отводя взгляда от экрана, поднимаю трубку и набираю внутренний номер нашего начмеда…

– Сергеич, – зову хрипло старого товарища, – Ты говорил тебе хирурги в полевые госпиталя нужны? Ну и что, что только приехал!

Я смотрю на строку на экране.

Рогожин Марк Андреевич…

– Мне там легче… – отзываюсь хрипло, – Да… Согласен… Есть, завтра быть готовым.

И также медленно, не отводя взгляда, кладу трубку.

Я снова смотрю на экран.

Рогожин Марк Андреевич.

Все.

Все кончилось.

.

Ника

Я совершенно позорно не пошла в госпиталь.

Позвонила и сказала Елене Степановне, что мне надо уехать. И я и правда уехала. Недалеко, конечно. Тут, в области… Всего сорок километров от Москвы.

Можно было бы и не ехать, конечно, но я не могла. Вот просто безлико отправить и получить ответ не смогла.

Слова Адама…. Рустамовича.

Я настойчиво заставляю себя звать его по имени и отчеству.

Слова Адама Рустамовича не давали мне покоя, и я созвонилась со своей одноклассницей.

Маринка. Тощая, нескладная, в очках…

Поступила на информационные технологии, но уже на третьем курсе бросила, потому что учеба мешала ей работать.

Я не знаю, чем занимается Маринка, но она купила родителям роскошный дом.

Сама в нем занимает крохотную каморку под крышей. И все такая же тощая, нескладная и в очках.

Маринка гений. Она сможет. Она опознает…

– Добрый день, – ворота мне открывает незнакомый мужчина, – А это дом…

– Проходите, вас ждут, – не дождавшись моего вопроса отзывается мужичок.

И я понимаю, что он тут вроде охранника и садовника.

Ух ты…

Наверное, быть гением сейчас очень прибыльно.

– Наверх, пожалуйста, – указывает мне мужчина.

И я послушно прохожу по лестнице.

– Марин, – стучусь, – Привет!

– Там вещи с дивана скинь и садись! – не оборачиваясь указывает мне она, – Я сейчас.

"Сейчас" занимает минут двадцать.

Но я сижу, не шевелясь.

Жду.

Думаю, что могу выглядеть дурой.

Но…

– Давай, что там у тебя, – оборачивается Маринка.

И в этот момент я понимаю: для нее существует только работа. Ей вообще все равно, дура я или как.

– Вот, – протягиваю открытое фото, – Можно как-то определить, оно настоящее или монтаж?

– В мессенджер перешлешь? – лишь мельком мазнув взглядом по экрану, спрашивает Маринка.

Я киваю, судорожно тыкаю в смартфон, нахожу Маринку, нажимаю "переслать"...

А дальше повисает тишина.

Недолгая.

Минуты три…

– Тебе оригинал восстановить? – вдруг совершенно равнодушно спрашивает она.

И у меня все ухает в бездну…

Оригинал.

Восстановить.

Значит, Адам не ошибся.

Значит, это была подделка.

– Восстановить, – еле слышно шепчу я.

И спустя две минуты вижу на мониторе вместо окопа бассейн. Вместо автомата зажатую в руке бутылку пива. А вместо сослуживцев…

По краю бассейна сидят девицы. Три. Две из трех топлесс.

– Все! – совершенно довольная своей работой оборачивается Маринка.

– Все, – киваю я, чувствуя вместо желудка жгучую тянущую воронку, – Я тебе чего должна?

Она вдруг распахивает глаза, словно я сказала несусветную глупость.

Но тут же меняет выражение лица:

– Да! Должна! Вытащи меня в следующем месяце из дома. Парк, клуб, шоппинг – вообще плевать! Главное, чтобы я оторвалась от работы! Только не в начале месяца, там у меня большой проект, и не двадцатого числа, и не…

– Я позвоню, – киваю, – вытащу, обязательно! Да… Я… Смогу…

Поднимаюсь, пошатываясь.

Прислоняюсь щекой к щеке подруги.

Она бросает на меня обеспокоенный и одновременно неодобрительный взгляд, но у нее что-то пиликает в компьютере, и она, забыв сказать "Пока" натягивает объемные наушники.

И дальше я уже слышу английскую речь.

Все.

Медленно, крепко держась за перила, я спускаюсь вниз. Ступенька. Вторая.

Все…

Растерянно киваю работнику, который, кажется, предлагает воды…

Все…

Думаю о том, что я просто обязана теперь появиться в госпитале.

И о том, что я просто физически теперь не могу появиться в госпитале.

Все…

И тут у меня звонит телефон.

Тот самый, на котором до сих пор открыта фотография Марка. В форме. С винтовкой, нарисованной нейросетью.

Чуть морщась, я принимаю звонок. Я вижу звонящего. Это важно.

– Да, Елена Степанна?

– Ника! – слышу восторженный голос старшей сестры отделения, – Он тут! Тут!

– Адам Рустамович? – задаю совершенно дурацкий вопрос.

Где же ему быть, как не там. Он там. Всегда. Это нормально.

– Причем тут Тарханов? Марк! – вдруг выкрикивает старшая, – Марк Рогожин! В списках поступающих! Сейчас привезут эшелон! Ника! Твой Марк!

Она что-то еще кричит в трубку, захлебываясь от восторга, а я медленно отвожу трубку и смотрю на экран.

Окоп - бассейн. Автомат - пиво. Сослуживцы - девочки…

Он поступил в госпиталь.

Марк Рогожин.

.

Глава 15

Ника

Я не знаю, что скажу ему.

Вообще не представляю, какие слова можно сказать человеку после такого.

В голове — звенящая тишина.

Нет. Не так.

В голове маленькая я сжалась в тугой комок, зажала ладонями уши и кричу. Громко, из последних сил, до боли в горле, до самого конца дыхания:

«А-а-а-а-а!»

Потому что это невозможно.

Всё это просто невозможно.

Как теперь быть? Как смотреть ему в глаза? Что вообще означает эта фотография?

Он всё-таки был на СВО?

Тогда зачем соврал?

Зачем были все эти голосовые, в которых он умирающим голосом тянул:

«Из-за тебя, Ника… Всё из-за тебя…»

На машине он разбился тоже из-за меня.

Так он говорил.

Расстроился, что я сбежала. Психанул. Выжал педаль в пол. Не справился с управлением.

И на СВО пошёл из-за меня.

Чтобы отработать.

Чтобы забыть.

Забыть моё предательство.

Он шептал это срывающимся голосом, заплетающимся языком, иногда замолкал надолго, словно ему не хватало сил даже дышать.

«Я здесь, потому что ты меня предала, Ника».

А он правда был там?

Или всё это время лежал возле бассейна, пил коктейли и фотографировался с девочками?

В госпиталь я лечу прямо от Маринки.

Без сумок с носками и шоколадками. Без заготовленных на складе гум помощи пелёнок. Без привычных пакетов, которые всегда оттягивают мне руки и бьются о колени.

Просто бегу.

Электричка. Автобус. Потом немного пешком.

Сердце колотится где-то у горла. Воздуха не хватает. Под курткой мокрая спина, но мне то жарко, то вдруг знобит так, что зубы хочется стиснуть.

У служебного входа я едва не врезаюсь в старшую.

— Елена Степановна?

Она уже уходит домой — в пальто, с сумкой на плече, уставшая, но, увидев меня, сразу улыбается.