Ты только вернись

— Иди, иди, девочка, — покровительственно говорит она. — В седьмую его положили.

Я даже не успеваю спросить, кого именно.

Не успеваю сказать спасибо.

Как-то криво улыбаюсь, хватаю её за руку, будто мне нужно за что-то удержаться, делаю шаг и тут же отпускаю.

Она думает, что я лечу на крыльях любви.

Что дождалась.

Что нашла.

Что сейчас брошусь к нему, обниму и буду плакать от счастья.

А я…

Я не знаю, что со мной.

Лестница.

Пролёт.

Ещё один.

Второй этаж.

Отделение.

— Ника, ты хоть халат накинь! — кричит мне постовая сестра.

Я торможу так резко, что едва не врезаюсь в стойку.

Пальцы не слушаются. Завязка халата выскальзывает, рукав выворачивается, я никак не могу попасть в него рукой.

Медсестры даже не спрашивают.

Они все знают.

Я всех своим вопросом замучила. Каждый раз, когда привозили новую партию раненых, прибегала и спрашивала:

«Рогожин Марк есть? Марк Рогожин поступал? Посмотрите, пожалуйста».

— Койка у окна, — кивает сестра всё с той же доброй, понимающей улыбкой. — Только не пугайся, — строго поднимает палец. — Сказали, всё обойдётся.

У меня внутри что-то обрывается.

Всё обойдётся.

Значит, ранен.

Значит, это действительно он.

Седьмая палата здесь.

Мимо столовой. Мимо процедурной. Туалеты, хозяйственный блок и…

Я останавливаюсь перед дверью.

Рука ложится на ручку, но открыть её сразу не получается.

Что я скажу?

«Привет, Марк»?

Или:

«Марк, ты мне врал?»

А вдруг фотография старая?

А вдруг Маринка ошиблась?

А вдруг у него была причина?

Господи, пусть у него будет причина.

Пусть сейчас он посмотрит на меня и всё объяснит так, что эта страшная, безумная головоломка вдруг сложится.

Я тихо открываю дверь.

Время ещё не позднее, но здесь есть тяжёлые. Они могут уже спать.

В палате полумрак. Горит только лампа над раковиной и холодный свет из коридора ложится на пол узкой полосой.

Шесть коек.

Кто-то смотрит что-то в телефоне без звука. Кто-то тихо переговаривается. Один боец лежит с закрытыми глазами, другой, заметив меня, приподнимает голову.

Я почти никого не вижу.

Только окно.

И койку возле него.

Там, под одеялом, на боку, отвернувшись от двери, лежит мужчина.

Плечи. Коротко остриженные волосы. Забинтованная рука поверх одеяла.

Я делаю шаг.

Потом ещё один.

Колени дрожат так сильно, что я боюсь: сейчас подогнутся.

Он здесь.

Действительно здесь.

Живой.

— Марк? — зову я едва слышно.

Мужчина вздрагивает.

Оборачивается быстро, почти резко.

И на меня смотрит совершенно незнакомое лицо.

.

– Вы кто? – я медленно оседаю на стул у стены.

В этой палате есть старенькие. Есть те, которых я уже настойчиво спрашивала.

Один из них приподнялся на локте, второй осадил первого резким взмахом.

Но мне не до них.

Мне не до кого.

Мне только понять…

– Вы… – мой голос срывается.

– Марк Андреевич Рогожин, – чуть раздраженно отзывается боец.

Он произносит это имя спокойно. Привычно. Как своё.

А лицо — чужое.

Совершенно.

Обычный такой мужичок.

Даже симпатичный.

Высокие скулы, глубоко посаженные глаза.

Только вот озирается все время нервно, словно чего-то боится.

– Вы родились седьмого мая двутысяче первого?

– Да. – отвечает он недовольно.

– Ваш отец Андрей Семенович Рогожин…

Парень медленно приподнимается, опираясь здоровой рукой о матрас.

– Да, – выпячивает подбородок парень, – А что за допрос?

– И вы учились в МФТИ? Ушли добровольцем?

На секунду в его лице что-то меняется.

Совсем чуть-чуть.

Но я вижу.

Испуг.

Он тут же прячет его за раздражением.

– Девушка, вам чего надо? – вдруг повышает голос он, – Вы кто вообще такая?

– Я? – чуть вскидываю брови, хотя понимаю, что мой взгляд растерянно замер на этом незнакомом лице, – Я, выходит, ваша невеста…

.

Он ругается, неловко встает, гневно смотрит на меня, выходит в коридор.

Движения у него резкие, дёрганые. Будто ему не больно даже — будто ему страшно оставаться со мной в палате под взглядами остальных.

– Это просто совпадение, – бросает он и, сердито глянув на меня, – Мало ли Марков Рогожиных?

– Мало, – шепчу я побелевшими губами.

Я тоже вышла следом за ним в коридор.

– Девушка, что я вам плохого сделал? Если вы невеста, то знать все о женихе должны? Мне вы никто!

– Это точно… Вам я никто… – повторяю я, как во сне, – Марку Рогожину я никто…

– Девушка! – раздраженно останавливается он.

И я только сейчас понимаю, что он, вроде как, идет в туалет, а я, шаг в шаг иду за ним.

– Простите, – шепчу, приходя в себя, – Этого просто не может быть. Такого совпадения не может быть!

Он уже берётся за ручку двери, но замирает.

Несколько секунд смотрит на меня.

Злость на его лице понемногу сменяется чем-то другим. Страхом. Усталостью. Может быть, жалостью.

– Да поймите же вы, – вдруг понижает он голос и опять испуганно озирается, – Мне семью кормить надо!

Я молчу.

Не понимаю, к чему он это.

– У меня дочка больная! Ей операцию! А квоту не дают! – он аж вздрагивает и снова оглядывается,

– Причем здесь я? – спрашиваю растерянно.

– Отстаньте от меня, – шепчет зло, – И… – в его глазах мелькает что-то вроде сочувствия, – Забудьте вы своего Марка Рогожина.

И перед моим носом хлопает дверь мужского туалета.

А я стою.

Как огорошенная. Как оглушенная.

Он не однофамилец.

Он знает…

А я… Мне остается только забыть.

Наверное, это единственное, что действительно надо сделать…

Забыть…

Все его голосовые.

Все ночные разговоры.

Все хриплые признания, после которых я часами плакала и ненавидела себя.

Его аварию.

Его войну.

Его боль, которую он так заботливо, так умело возложил на мои плечи.

Забыть.

Нет.

Не единственное.

Я еще должна извиниться.

Перед человеком, который с самого начала был прав.

Перед человеком, которому я не поверила.

Я не знаю, как посмотрю ему в глаза. Не знаю, что скажу. Не знаю, хватит ли у меня смелости признаться, что он видел правду, а я защищала ложь.

Но я должна.

Я медленно иду к посту.

Ноги почти не слушаются. Кажется, что подошвы прилипают к полу и каждый следующий шаг приходится вытаскивать из себя силой.

— Марин…

Медсестра поднимает голову.

Улыбка на её лице тут же гаснет. Она смотрит на меня удивлённо и встревоженно — явно не такой ожидала увидеть после встречи с «женихом».

Но я ничего не буду объяснять.

Не сейчас.

Потом, может быть.

Что-нибудь придумаю.

Скажу про однофамильца. Про ошибку в списках. Про невероятное совпадение.

Совпадения ведь бывают.

Наверное.

— Марин, а Тарханов сегодня как дежурит?

— Тарханов? — она удивлённо вскидывает брови. — А ты что, не знаешь?

У меня внутри всё замирает.

— Чего не знаю?

Марина смотрит на меня ещё внимательнее.

— Он уехал.

— К-куда? — переспрашиваю я, уже заранее чувствуя, как под ногами начинает расползаться пол.

Она тяжело вздыхает.

— Снова за ленточку. Сам зачем-то попросился.

— Сам?

Это слово обжигает горло.

Проваливается ниже — в грудь, под рёбра, а потом будто растекается огнём по всем внутренностям.

Сам.

Не отправили.

Не вызвали.

Не поставили перед фактом.

Он попросился.

— Сам, — подтверждает Марина и пожимает плечами. — Улетел утром. Бортом санавиации.

И в этот момент земля у меня уходит из-под ног.

.