Урок для Миллиардера или Срочно ищем папу

Глава 6

Олеся

«И жили они долго и...»

– МА-А-АМ!

Сначала бабахает входная дверь. Именно бабахает, а не хлопает и уж тем более не закрывается нормально.

Потом с глухим, тяжелым шлепком падают два рюкзака.

– Три, два, один... – бормочу себе под нос.

– Мам! – два моих рыжих урагана влетают в мою спальню-гостиную-кабинет.

– Ты представляешь!..

– Мы всего-то!..

– А она!..

– А он!..

– А мы!..

– И потом!..

– Так! Стоп, стоп, стоп... СТОП!

Последнее «стоп» я уже кричу.

Увы, иначе утихомирить девчонок невозможно.

Замирают, мои звезды.

Одинаково взъерошенные. Одинаково раскрасневшиеся. Одинаково сияющие так, будто не из школы приехали, а как минимум из удачного степного набега вернулись.

Интересно, татары бывают рыжие?

– Ма-ам! – Даша тут же забирается ко мне на колени. – Ты только не ругайся!

– Нет, ты сначала выслушай! – Маша обвивает меня руками за шею. – Там такое было!

Вот это «там такое было» мне как матери категорически не нравится.

Никогда.

Ни в какой формулировке.

Но, увы, слышу я его часто.

– Так, – медленно говорю я, откатываясь от ноутбука. – По очереди. Надеюсь, обошлось без жертв, пожаров и вызова полиции.

Девочки переглядываются.

– Жертв не было, – аккуратно уточняет Маша.

– Пожара тоже, – быстро добавляет Даша.

– А полиции? – прищуриваюсь я.

Они обе на секунду задумываются.

– Вроде нет, – неуверенно говорит Маша.

– Если только Ираида не додумается написать, – тихо уточняет Даша.

Я тяжело вздыхаю и закатываю глаза.

– Да нет, мам! Все хорошо! – радостно спрыгивает с меня Даша.

Как обычно, хватает сестру за руку, и вот после этого, перебивая друг друга и размахивая руками, как две маленькие ветряные мельницы, они выкладывают мне все.

Про презентацию:

– Она из-за этой презентации нам окружайку отменила, мам! А эта Ираида еще нас у столовой отловила!

Про актовый зал:

– Ты бы видела, как там все хохотали!

Про кабинет директора:

– А Ираида такая: «Отчислю!», а он такой: «Нет!»

Про то, как Ираида Львовна покраснела до цвета аварийной кнопки.

Про директора.

И снова про то, как онсказал.

Как онпосмотрел.

Как онвообще-то оказался нормальный.

Вот на этом месте я уже хмурюсь.

Сильно.

Потому что загадочное «он» в их исполнении звучит подозрительно часто.

– Так, давайте еще раз и медленнее. Кто такой «он»? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Владелец, – тут же отвечает Даша.

– Основатель! – поддакивает Маша.

– Павел Андреевич, – выпаливают почти в один голос.

– Он сказал, что нам нужен тьютор! – вдохновенно добавляет Маша.

– И проекты! – подхватывает Даша. – Настоящие! Не детские!

– И еще он Ираиду посадил, – очень серьезно сообщает Маша. – Прямо вот так.

И она вскидывает подбородок.

Надо признать, изображает убедительно.

– И еще... – Даша вдруг сияет так, что мне заранее не нравится продолжение. – Он будет вести нас сам!

Я молчу.

Очень выразительно молчу.

Так, что девочки чуть притормаживают, смущаются и переглядываются.

Потом Даша, почувствовав, что взрослый мир может не оценить масштаб их счастья, быстро лезет в карман рюкзака.

– И вот!

На стол передо мной ложится прозрачный уголок с бумагами.

– Это что? – уточняю я.

– Это тебе подписать!

И вот тут внутри у меня неприятно екает.

Ох, чувствовала я, что добром для нас эта школа не кончится!

– Так, – беру бумаги в руки, – переодеваться, мыть руки. Сейчас будем ужинать.

Пока девчонки убегают в свою комнату, я вытаскиваю из уголка листы.

Первым идут какие-то заявления, в которые я пока не вчитываюсь.

Потом распечатанный комментарий:

«С понедельника такого-то числа ваши дочери, Мария и Дарья Петровы, будут переведены на индивидуальную программу обучения.

Просим вас ознакомиться с предварительным учебным планом и дать согласие на увеличение академических часов.

Также для девочек предусмотрены поездки. О цели, месте и дате поездки вам будет сообщено заранее.

Все расходы на трансфер, а также на дополнительное питание школа берет на себя.

Мы рассчитываем на ваше содействие.

С уважением, педколлектив лицея имени...»

И подпись Елены Степановны.

А дальше, самым последним листом, короткая записка. От руки.

Почерк мужской. Убористый. Мелкий и упрямый.

Человек, который так пишет, не отступает. Не мнется. Не ищет, где бы обойти угол. Он идет напролом, пока не получит свое.

– Мам! – доносится из кухни.

Я встряхиваю волосами, тру глаза, стискиваю пальцами переносицу.

– Сейчас иду! – отзываюсь и принимаюсь читать.

«Уважаемая Олеся Юрьевна!

Нам обязательно надо познакомиться лично. Назначьте встречу в удобное для вас время. Чем раньше, тем лучше».

И ниже – размашистая роспись.

Не фамилия. Не имя. Даже не инициалы.

Просто роспись.

Ну надо же, какое самомнение!

Но дело даже не в этом.

Что-то в записке не так.

Что-то цепляет.

Что-то царапает изнутри.

Я снова опускаю глаза в лист.

Медленно.

Уже не вчитываясь в смысл.

Просто смотрю.

На наклон букв.

На резкие «т».

На то, как он пишет «д».

На длинные, уверенные росчерки в конце слов.

И вдруг у меня холодеют пальцы.

Почерк.

Вот что.

Не текст.

Не предложение.

Почерк.

Я человек текста.

Я замечаю слова. Ритм. Интонацию. И да, почерк тоже.

Я уже где-то это видела.

Не просто похожее.

Нет.

Именно это.

Эту резкость.

Эту уверенность.

Эту привычку не писать – врезать мысль в бумагу.

Только вот где?

Я брала у кого-то интервью?

Или...

Нет.

Кто-то из университетской жизни?

Преподаватель?

Отрываю взгляд от бумаги и вижу две пары карих глаз, уставившихся на меня с такой тревогой, будто я сейчас решаю не вопрос учебной нагрузки, а их дальнейшую судьбу.

– Мам? – тихонько произносит Даша.

Она так волнуется, что ее почти не слышно.

А Машутка, похоже, вообще не может ни слова из себя выдавить.

– Мам, ты же согласишься?

Да солнышки вы мои!

Как вы в эту школу пробивались! Как экзамены сдавали! Как ждали результатов!

– Конечно, соглашусь! – я тут же присаживаюсь и распахиваю руки. – Конечно, мои зайки!

Они обе бросаются ко мне, а я прижимаю их к груди.

– Я бы, конечно, очень хотела, чтобы вы у меня были двумя тихими домоседками, – щекочу их кончиком носа, – только я же знаю, как много это для вас значит.

Девочки расслабляются и повисают у меня на шее.

А я, выглядывая из-за их затылков, снова всматриваюсь в эту роспись.

Знаю...

Я его знаю...

Собиралась в школу в понедельник.

Надо идти.

.

Глава 7

Маша

– Сразу к Умнову или в класс? – я скидываю с себя рюкзак и, неловко ковыряясь замерзшими пальцами, расстегиваю любимый ярко-розовый дождевик.

Мама подарила. С какой-то волшебной ярмарки привезла. Ручная работа, уникальная роспись по ткани. Он такой один в целом свете!

У Даши тоже розовый. Но рисунок другой. Мама любит говорить, что мы очень похожи, но на самом деле совсем разные.

– Конечно, к нему! – Даша уже разделась, достала сменку.

– Что? В учительскую? – от мысли, что надо появиться на глаза учителям, мне становится не по себе.

Я их в принципе боюсь. А уж после нашей вчерашней выходки…

Тянусь за своим мешком с обувью, скидываю сапожки.

Утром был дождь.

Запах влажных курток наполняет раздевалку. Вокруг суета, недовольное ворчание, возгласы: «Убери свой дурацкий портфель!»

Обычное утро. Почти обычное. Если не считать, что нас с сестрой переполняет волшебное предвкушение чего-то нового, очень важного, очень интересного.

– Да нет, – встряхивает волосами Дашка. – Наверное, он у директора!

Округляю глаза и опускаюсь на корточки, чтобы переобуться.

Идти в кабинет директора мне хочется еще меньше, чем в учительскую.

Но Павла Андреевича найти надо. Надо же? Или он сам…

Погруженная в свои мысли, резко выпрямляюсь и…

– Смотри, куда лезешь, корова рыжая!

О, черт!

Лизка.

– Сама смотри! – это Даша.

Она всегда меня защищает. Потому что с Лизкой я справиться не могу. Мне кажется, вообще ни с кем не могу.

– А ты чего встреваешь? У нее языка нет? – Лизонька Краснова уперла руки в бока, выпятила подбородок.

Удивительно, даже в такой омерзительной позе хоть сейчас фотографируй и в соцсети выкладывай.

Светлые локоны в хвостиках, концы подкручены, губы какие-то очень блестящие, ресницы очень черные…

И вот ни снег, ни дождь же ей ничего не делает!

Звезда! Мерзкая, заносчивая, отвратительная зазнайка! И свита таких же вокруг нее. Готовых смеяться по сигналу.

– Есть у меня язык, – отзываюсь тихо.

Очень хочется унять дрожь в голосе, но выходит плохо.

По привычке ищу Дашину ладонь, только она слишком далеко стоит. И я вдруг чувствую себя такой одинокой. Такой слабой.

– Я просто спешила! – мямлю. – У нас сегодня…

И я хочу сказать, что у нас сегодня очень важный день, но…

Не успеваю.

Лизонька опускает взгляд, кривится:

– Что спешила? Первой общие туфли надеть?

Что? Да как она смеет? Не всем же быть депутатскими дочками! Наша мама… Наша мама…

И тут Дашка не выдерживает.

– Ты дура! – подскакивает ко мне она. – У нас две пары туфель!

– А! – картинно прикладывает пальчики к губам Лизонька. – Они одинаковые! Я думала, у вашей мамочки нет денег, она же у вас совсем одна, бедняжка, – закатывает глаза Краснова. – А у нее нет фантазии! Писатель без фантазии – какая трагедия!

– Краснова! – Дашка срывается вперед.

А я…

Я чувствую, что сейчас разревусь.

Мамочка у нас совсем одна…

Папы нет.

Это не Лизкино дело, но папы у нас действительно нет.

И мама сама говорит, что все ее книги про одно и то же…

И тут мне вдруг становится так стыдно! И обидно!

Блин! Я дура! Уже ж реву! Точно как корова! Точно как Лизка меня назвала!

Вот так и выходит!

Дура я! И рева-корова!

Срываюсь с места и лечу, сломя голову.

Быстрее! Дальше! Сбежать! Чтобы не видели! Не слышали! Не нашли… Не…

.

Даша

Сейчас я ей!..

Я уже стиснула кулаки, уже сцепила зубы.

Ну и пусть отчислят! Ну и пусть маме… Ее и так вызывали. Сейчас я эту козу накрашенную…

Только вот… Что-то больно екает в груди! Резко оборачиваюсь и вижу убегающую сестру.

– Маша!

Лизка хохочет в голос. Катька, Лерка и Варька так же мерзко ей вторят, указывая на Машу пальцами.

Дуры!

Просто дуры.

– Маша!

Бросаю этих недоделанных и срываюсь следом за своей младшей!

Вот куда она?

Сейчас же разревется!

А потом заболеет!

Она такая! Она может! Три дня будет с температурой лежать!

А у нас Умнов. А у нас…

Да где же… Маша?

Несусь в класс…

Почти пустой. Только Валька и Федька стулья опускают, да Иринка Агулова в портфеле возится.

– Машу не видели? – выпаливаю на выдохе.

– А? – кривится Валька.

Он медленный.

Тормоз, проще говоря. Но умный. Наверное. Только тормоз.

Думаю об этом уже на бегу.

Зона отдыха?

Тут есть диван за фикусом.

Пусто, блин!

Ну где же? Машка?

До звонка десять минут.

Ну елки-палки!

А! Знаю!

Второй этаж! Лестница на чердак! Пожарный выход!

– Маша!

Стена тут серая, давно не крашенная. Угол пыльный. Но…

Ровно тут за лестницей каким-то образом забытое большое полукруглое окно!

Наверное, раньше тут шел коридор, а потом что-то переделывали и впихнули ступеньки. А окно закладывать не стали. Так и осталось оно – забытое, немного обшарпанное, но безумно красивое.

А главное – тихое.

Подоконник там широкий, старый, не пластиковый, а деревянный. Растрескавшийся и много раз закрашенный краской. На нем можно сидеть, подтянув колени к груди, и смотреть во двор. Окно это выходит на детскую площадку для первоклашек. Появляются они на ней ближе к обеду, после четвертого урока, а до того там спокойно себе скачут птицы и слоняются ленивые, откормленные в столовой кошки.

Тут можно сидеть хоть весь урок. Сидеть и просто смотреть вдаль. И кажется, что и школа, и контрольные, и Лизоньки со своими гадостями существуют где-то очень далеко.

– Маш! – я забираюсь с ногами на окно, чуть пододвигая сестру. – Маш, ну ты чего?!

Она сидит, сжавшись комочком. Колени свои обхватила.

– Маш, ну она же дура!

– Это я дура! – скривив рот, воет Машка. – И корова.

– Маш! – толкаю ее в плечо, разозлившись. – Вот если ты ей веришь, то и правда дура!

– Ты видела она какая?

– Какая? Расфуфыренная кривляка! Вот какая!

– Нет, Даш! – всхлипывает Машка, размазывая сопли по щекам. – Она тут хозяйка! Она богатая!

– Зато ж мы умные! – уже почти злюсь.

– Где мы умные? – всхлипывает Машка, и тут я понимаю, что дело худо – она вся уже дрожит, если сейчас еще и икать начнет, то вообще – пиши пропало! – Нас чуть не отчислили, Даш, а Лизонька у нас первая в рейтинге класса!

– Ну… – задумчиво щурюсь. – Это мы можем поправить!

И Машка, которая прекрасно знает этот мой взгляд, вдруг замолкает и широко распахивает глаза.

– Даша, ты же не станешь…

– Тс-с-с-с! – толкаю ее в бок!

Потому что ровно в эту секунду из-за ступенек выползает Аристарх Тихомиров.

– Девчонки, – ноет он, не скрывая того, что запыхался. – Скажите, что у вас там по два завтрака! Потому что если это вот учебники такие тяжелые, то это же просто безбожно!

Он картинно согнулся под тяжестью трех портфелей. Одного своего и двух наших. Блин, точно! Мы же так и бросили их в раздевалке!

Хорошо, что у нас есть Аристарх!

– Сташенька! – спрыгиваю с подоконника поближе к этому замечательному конопатому толстячку. – Сташенька, ты же нам поможешь?

Аристарх, который, вообще-то, тоже в лицей попал не за деньги родителей, а по отбору, хмурится, переводит взгляд со сладко улыбающейся меня на зареванную Машку, тяжело вздыхает и обреченно произносит:

– А у меня что, есть выбор?

– Нет! – восклицаю я довольно. – Маша, пошли, – тяну сестру с подоконника вниз. – Стах, дотащи портфели до класса, пожалуйста. А то они тяжелые.

И, совершенно уверенная, что наш верный оруженосец выполнит мою просьбу, иду по коридору, гордо вскинув подбородок.

Я только что придумала совершенно невероятную штуку! И пусть только попробуют меня поймать!

.

Глава 8

Павел

– Кем бы она ни работала, она прежде всего мать!

Я подношу к губам чашку обжигающего черного кофе, заботливо сваренного тетушкой.

– Какое многозначительное заявление, – отзывается она с такой язвительной невинностью, что кофе сразу кажется крепче.

– Хочешь сказать, я не прав? – смотрю на нее с вызовом.

– Нет-нет, – тетушка пожимает плечами, на секунду натягивая на себя выражение «сама кротость». – Ты, конечно, прав. Только... – она делает паузу, и вся напускная покорность осыпается с нее, как цвет с яблони к июню. – Только, если я правильно понимаю, помимо того, что она мать, она у них еще прачка, повариха, уборщица и главный добытчик в семье, – заканчивает она невозмутимо и, отставив мизинец, делает глоток.

– Какая она мать, если выбрала карьеру? – морщусь я.

– Нормальная, – отрезает тетка. – Вменяемая.

– Ну вот ты же, – хмыкаю, – не стала смешивать карьеру и семью.

– Мне просто не попался мужчина умнее меня, – она смотрит на меня с безупречным высокомерием. – А с идиотами вне постели скучно.

Я закатываю глаза.

Да уж.

На это и правда трудно что-то ответить.

Эмилия Робертовна Умнова вообще человек особый. В молодости защитила докторскую в двадцать семь лет. Нонсенс. Почти мифология.

А потом, вняв просьбам моего отца, оставила университет и села дома.

Со мной.

– Все равно я считаю, что женщина, если рожает, должна в первую очередь думать о детях, а не о карьере.

– Это ты Илоне своей скажи, – кривится тетя. – Та вот точно ни о какой карьере не думает. О детях, правда, тоже.

– Теть, – вздыхаю обессиленно.

Илона ей не нравится.

Даже не пойму почему.

Моя невеста умна, хорошо образована, красива, почти не амбициозна. Готова стать госпожой Умновой и сопровождать меня в моих делах.

Вот только насчет детей тетя попала в точку.

Детей Илона не хочет.

Нет, говорит-то она, конечно, обратное. Я детей хочу, и Илона, прекрасно это видя, моментально растекается сладкой патокой возле любого младенца, если тот попался где-нибудь в торговом центре.

Но я не дурак.

Я вижу, что это напускное.

И если честно, именно это меня и настораживает. Она так хочет за меня замуж, что готова родить без всякого желания?

Это не любовь.

Да и в любовь я после той рыжей бестии из института, если честно, верю неохотно.

Точнее, верю.

Но больше не хочу.

Слишком тяжело потом было.

Слишком долго.

Поэтому расчет меня, в сущности, устраивает. Но расчет должен быть прозрачным. Я не согласен на неизвестные переменные.

Вот когда я пойму, что именно движет Илоной, тогда и решу вопрос с датой свадьбы.

А пока мы помолвлены.

Что, в общем, устраивает нас обоих.

– Ладно, мне пора.

Поднимаюсь и целую тетушку мимоходом.

– Пойду развлекусь с отпрысками твоей любимой Опушкиной.

– Пушкиной, – высокомерно поправляет она.

– Да все равно, – отмахиваюсь я. – Не понимаю, как ты это читаешь.

– Ты недооцениваешь женский роман, – произносит тетушка с пафосом, достойным кафедры и кафедрального собора одновременно. – Почитал бы – лучше бы женщин понимал.

– Сомневаюсь, – бурчу я, поправляя пиджак перед зеркалом. – Ладно. У меня встреча, потом поеду в лицей.

– Хорошего тебе дня, – она отряхивает с моего плеча несуществующую пылинку. – Ум оценивай головой, а доброту – сердцем. Главное, не перепутай.

И подталкивает меня к выходу так же, как делала это почти каждое утро лет двадцать подряд.

Встреча проходит мимо меня почти целиком.

Я с трудом удерживаю нить разговора, то и дело одергивая себя: слушать надо собеседника, а не думать о лицее.

Конечно, все это можно назвать кадровым голодом.

Я очень грамотно замаскировал желание иметь детей под стратегическую задачу корпорации.

В какой-то момент нам действительно стало не хватать молодых программистов. Я начал финансировать отдельный факультет в университете. Через два года выяснилось, что уровень поступающих студентов – удручающе низкий.

Даже у тех, кто хочет и может учиться.

Тогда я учредил целую серию олимпиад.

Несколько лет выплачивал гранты учителям и сильнейшим ученикам.

Основание собственного лицея стало как будто логичным продолжением этой работы.

Мне просто нужны были умные кадры.

Вот только один вопрос не дает покоя: почему я с таким удовольствием еду возиться с детьми?

Или не с детьми вообще, а с двумя конкретными?

С этими близняшками?

Я еду и продумываю, как построю разговор с ними, как подведу их к теме проектов, как выстрою логику…

Уже поднимаюсь по ступенькам, направляясь в учительскую.

Передо мной толпа ребятишек. Они все заинтересованно смотрят на экран, на котором обычно демонстрируется расписание.

Их много, они все разные и по-своему замечательные. Но думаю я о тех двоих.

Я хочу, чтобы они как будто сами выбрали себе темы. Конечно, я их направлю, но они должны решить сами. Загореться! Захотеть! Решиться! Только тогда будет прорыв, только тогда они взлетят в…

Черт возьми!

Рейтинг!

На экране в коридоре демонстрируется не расписание, а рейтинг школы!

И вся толпа детей оживленно гудит, еле сдерживая довольный смех.

Я смотрю на экран и понимаю. Чуточку я опоздал со своими прорывами. Вот буквально чуточку…

.

Глава 9

Павел

То, что я вижу на экране вместо расписания, уже само по себе прорыв.

Хотя нет.

Какой там прорыв.

Это революция.

И, я бы сказал, довольно успешная.

Презентация закольцована, и стартовый слайд торжественно сообщает:

«Обновленный рейтинг учеников с учетом доработанной альтернативной шкалы!»

Альтернативная шкала.

Слышал о ней.

Администрация школы решила учитывать не только оценки, но и, как выразилась Елена Степановна, «всесторонний образ лицеиста». По ее версии, это должно было помочь ребятам просто умным, а не выдающимся, самоутвердиться в коллективе.

Ну-ну!

Не знаю кто, но кто-то тут явно самоутверждается.

«По показателям дисциплины первое место уверенно занимает Л. Н. Толстой (граф). Бюст на лестнице.

Всегда серьезен.

Внимает речам педагогов с должным уважением».

И это, в общем-то, не очень смешно.

Если бы не второе место.

А на втором:

«Максим Горький (А. М. Пешков), статуя в холле. Выполнена в полный рост.

Также серьезен. Также уважителен, но имеет руки, а значит, потенциально деструктивен».

По толпе школьников прокатывается первая настоящая волна смеха.

С разных концов коридора подтягиваются новые зрители. Кто-то встает на цыпочки, кто-то протискивается ближе, кто-то уже заранее хохочет, хотя еще не дочитал.

Вопрос, как я понимаю, для них животрепещущий.

Я смотрю на лица детей и вдруг понимаю, сколько же у меня сразу возникает вопросов к этой самой альтернативной шкале.

Третий слайд не подводит:

«По показателям лояльности к администрации уверенное лидерство удерживает кот Паштет.

За умение подлизываться, вылизываться и всегда получать добавку».

И вот тут коридор просто взрывается.

Нет, фотография кота, конечно, замечательная. Морда в чем-то томатном, взгляд сытый, усы в борще, выражение глаз торжествующее.

Но смеются дети явно не из-за кота.

Кота они и так видят каждый день.

А вот сказать вслух про «показатель лояльности» им, похоже, хотелось давно.

Всем.

Я только начинаю прикидывать, что именно скажу директрисе по поводу этого маленького, но очень точного социального взрыва, как в коридоре возникает кто-то из секретарей.