Что если бы стены могли говорить?

- Мы – сотрудники полиции. И наш долг – это не просто слова. Это наша клятва. Клятва защищать слабых, бороться со злом, стоять на страже справедливости. И я хочу, чтобы каждый из вас, особенно вы, молодые офицеры, помнили об этом каждый день своей службы.

Она выдержала паузу, ее взгляд пронесся по лицам в зале. Затем, подняв голову, с непоколебимой гордостью, которая буквально исходила от нее, она произнесла слова, которые были девизом всей ее жизни, сутью ее призвания:

- Служа закону, служу народу!

Эти слова, сказанные с такой мощной убежденностью, отозвались в каждом уголке огромного зала. Затем, с четким, отточенным движением, которое говорило о годах тренировок и безупречной дисциплине, Леда подняла правую руку к виску, отдавая честь. Это был не просто жест, это было выражение глубочайшего уважения к своей службе, к Закону, к народу, которому она служила.

Затем, не опуская руки, она медленно повернулась лицом к залу. В этот момент, словно по невидимому сигналу, который не нуждался в словах, весь зал, до последнего человека, встал. Сотрудники МВД, генералы, полковники, капитаны, лейтенанты, сержанты – все поднялись на ноги, и волна аплодисментов, которая до этого была мощной, теперь превратилась в оглушительный, громоподобный рев. Это были не просто аплодисменты. Это был гимн уважению, признанию, восхищению. Это был звук коллективной гордости за своего лидера, за свой выбор. Это был отклик на ее преданность, на ее жертвы, на ее победы.

Леда, стоя на сцене, видела этот океан лиц, эти аплодирующие руки. Ее глаза наполнились влагой, но она не дала им пролиться. На ее губах играла та же редкая, но теплая улыбка. Она чувствовала себя частью чего-то большего, чем она сама, частью огромного и важного механизма, который день и ночь защищает свою страну. В этот момент она знала, что вся ее жизнь, все ее усилия были не напрасны. Она была на своем месте, служа Закону и Народу, и этот зал, стоящий и аплодирующий ей, был лучшим подтверждением ее пути.

2

В огромном зале Дворца Культуры, где еще несколько часов назад эхом отдавались раскаты аплодисментов, теперь царила умиротворяющая тишина. Колонны, увитые искусственными цветами, отражали последние отблески заката, проникавшие сквозь высокие окна. Леда Найденова, полковник полиции, медленно шла по опустевшим коридорам. Тяжелая медаль «За доблесть в службе», только что прикрепленная к ее мундиру, слегка оттягивала ткань, но не ощущалась тяжелее той невидимой ноши, которую она носила годами. Почетная грамота МВД была бережно прижата рукой к груди. Каждый шаг отзывался в тишине гулким эхом, напоминая о грандиозности момента, пережитого на сцене.

Ее мысли были еще там, среди сияющих прожекторов, лиц коллег, стоящих и аплодирующих. Слова «Служа закону, служу народу!» все еще вибрировали где-то внутри, как струна, натянутая до предела. Это было больше, чем девиз – это была квинтэссенция ее жизни, ее выбора, ее пути. Поймать Халида. Отомстить за подростков, чьи жизни оборвались из-за героина. Это была победа, не только для нее, но для всего города, для тех родителей, чьи слезы она видела. Общество, казалось, вздохнуло свободнее. И сегодня это общество, в лице ее коллег, отдало ей дань уважения.

Но по мере того, как Леда приближалась к выходу, а торжественный свет Дворца Культуры сменялся сумерками московских улиц, этот героический образ полковника полиции постепенно начинал таять. С каждым шагом она возвращалась не просто домой, а в другую реальность. Реальность, где звания и награды не имели значения, где ее успехи встречали лишь тенью.

Выйдя на свежий, уже прохладный вечерний воздух, она вызвала такси. Автомобиль быстро домчал ее до знакомого подъезда. На улице, у порога дома, она вдохнула полной грудью, словно собираясь с силами перед невидимой, но знакомой битвой. Замок щелкнул, и она вошла в привычную тишину своей квартиры.

Здесь, за этими стенами, полковник полиции Леда Найденова становилась обычной женщиной, просто Ледой. Женой. Сбросив с плеч усталость рабочего дня, она, первым делом, направилась в спальню. Мундир, в котором она только что блистала на сцене, был быстро, но аккуратно снят. Каждое движение было выверено, привычно. Она расстегнула пуговицы, сняла медали и орденские планки, положила их на прикроватную тумбочку. Тяжелые погоны, символы ее власти и статуса, были отстегнуты. Затем, с легким вздохом, она бережно повесила мундир на вешалку, убирая его в специальный чехол в шкафу. Это был почти ритуал – отложить в сторону свою «броню», чтобы стать уязвимой и открытой.

Следом за мундиром были сняты строгие брюки и форменная рубашка. Она достала из ящика мягкий, фланелевый халат кремового цвета, который обволакивал ее тело нежностью и теплом. На ноги она надела пушистые тапочки, которые мягко скользили по паркету. Волосы, аккуратно уложенные для церемонии, были распущены, и Леда провела по ним ладонью, избавляясь от остатков лака и напряжения. В зеркале она видела уже не строгого полковника, а женщину с усталыми, но нежными глазами. Ее лицо, обычно сосредоточенное, смягчилось.

«Котлетки… Саввочка любит куриные котлетки», – пронеслось у нее в голове. Эта мысль, простая и домашняя, наполнила ее энергией. Она почти бегом направилась на кухню. Там уже витал легкий аромат ужина, который она успела заготовить заранее, предвкушая спокойный вечер. Сейчас нужно было лишь быстро разогреть, приготовить гарнир, чтобы Савелий, ее муж, пришел в тепло и уют, в объятия любящей жены. Она представляла, как он зайдет, усталый, возможно, немного ворчливый, но ее забота, ее теплота смогут растопить любую его хмурость. Она всегда верила в это. Всегда старалась.

Дверь щелкнула, и сердце Леды радостно подпрыгнуло. Он пришел. Ее Саввочка. Она выключила плиту, чтобы пойти встретить его, но едва она сделала шаг, как его голос, резкий и наполненный привычной горечью, разрезал тишину кухни.

- Ну что, полковник? Дослужилась? Уже начинать расшаркиваться перед этой важной персоной? – Небрежно бросил мужчина и швырнул портфель в угол коридора. – Явилась со своего торжества!? Где цветы? Где твои награды?! Ты же жила на этой работе, чтобы поймать очередного барыгу! – Он расстегнул куртку и, запутавшись в рукаве, пытался ее резким движением снять. Леда, подошла, чтобы ему помочь, он грубо ее отпихнул. – Иди, ты уже! Без тебя справлюсь.

Котлетки, которые еще мгновение назад казались такими аппетитными, вдруг потеряли свой аромат. Она повернулась. Савелий стоял в дверном проеме кухни, расстегнув воротник рубашки. Его обычно опрятная одежда была немного помята, волосы растрепаны. В его глазах читалась смесь усталости, раздражения и того едкого, язвительного выражения, которое Леда знала наизусть.

- Савелий, милый! Ты пришел! Я как раз котлетки разогреваю… – начала она, пытаясь внести в его тон хоть немного тепла, сгладить острые углы.

- Какие котлетки? Мне есть что тебе сказать, полковник. Или я должен ждать, пока ты закончишь свои генеральские приготовления? – перебил муж и с грохотом опустился на стул, который жалобно заскрипел.

Сердце Леды сжалось. Она знала этот тон. Он предвещал беду. Она отошла от плиты, взяв в руки кухонное полотенце, и подошла к нему, пытаясь обнять, но он лишь отстранился.

- Что случилось, Савва? Что-то на работе?

- На работе? – он фыркнул недовольно, словно это был самый глупый вопрос в мире. - А ее нет, работы этой! Снова! Ну что, полковник? Можешь меня поздравить – я снова безработный! И, между прочим, твой муж, который, как ты любишь говорить, самый лучший и гениальный, теперь сидит на твоей шее! Представляешь, какое позорище? Полковник полиции, звезда МВД, а муж – ничтожество! Как ты только терпишь это?

В его голосе сквозило такое ехидство, такая злоба, что у Леды похолодели кончики пальцев. Он даже не смотрел ей в глаза, его взгляд скользил по стенам, по столу, по всему, кроме нее. Его плечи были сутулы, но это не выглядело как поза проигравшего, а скорее, как вызов. Он ждал ее реакции, ждал, что она сломается, проявит слабость.

- Савва, ну что ты такое говоришь! – Леда бросилась ему на шею, обняла его крепко-крепко, пытаясь своей нежностью смягчить его гнев. Ее щека прижалась к его плечу, она чувствовала запах его привычного одеколона, смешанный с запахом разочарования. – Ты самый лучший! Самый талантливый, самый умный! Ну что ты, милый? Мы же со всем справимся! Всегда справлялись!

Он не оттолкнул ее, но и не ответил на объятие. Его тело было напряжено, как камень.

- Справимся! Легко тебе говорить! Ты вон – герой! Медали тебе вешают, грамоты дают! А я что? Ничтожество! У меня вон, и работы-то нет! - последнее слово он выплюнул с особой злостью, словно это было ее вина.

- Нет, нет, Саввочка, – она гладила его по волосам, пытаясь успокоить, как успокаивают рассерженного ребенка. – Ты просто… не понят. Понимаешь? Ты ведь за справедливость радеешь, за правду. А люди… люди о выгоде думают, о том, что могут потерять свои места, если пойдут у тебя на поводу. Они не готовы к твоим идеям, к твоему таланту! Ты слишком честен для этого мира, Савва. Слишком открыт!

Она говорила это, и в каждом ее слове звучала неподдельная искренность. Она действительно верила в его гениальность, в его уникальность. Он всегда был для нее особенным, не таким как все. Она помнила, как он горел идеями, как страстно доказывал свою правоту, как боролся с несправедливостью. И она всегда принимала его сторону, защищала его, когда коллеги или друзья говорили, что он слишком резок, слишком неуступчив.

- Вот, – продолжала Леда, оторвавшись от его плеча и взяв его руки в свои. – Вот увидишь, я снова что-нибудь придумаю! Я подумаю, куда тебе помочь устроиться на работу. Может быть, в другую сферу? Или, может быть, ты сам захочешь открыть что-то свое? Я тебя поддержу, во всем! Мы вместе!

Она говорила это, ее голос звучал убежденно, но в душе ее, глубоко-глубоко, таилась тяжелая, гнетущая боль. Она знала. Она знала, что больше ничем она помочь ему не сможет. Сколько раз она уже это говорила? Сколько раз обращалась к влиятельным знакомым, бывшим сокурсникам, коллегам по службе, которые были готовы пойти ей навстречу, помочь ее мужу устроиться на хорошую должность? Десятки раз. И каждый раз, без исключения, история повторялась. Сначала Савелий был воодушевлен, полон планов. Потом начинались «недопонимания» с начальством, «борьба за справедливость», «несправедливые требования». А потом – громкий скандал, увольнение и вот этот, ставший уже привычным, вечерний приход домой с новостью о новом статусе безработного.

Люди, к которым она обращалась, сначала помогали ей, из уважения к ней, к ее честному имени. Но потом, после очередной выходки Савелия, после его скандального увольнения, они начинали смотреть на Леду с сожалением. В их глазах читалось: «Ну что же ты, Леда? Такая умная, такая сильная женщина… и такой муж. Как ты это терпишь?». И это сожаление, невысказанное, но ощутимое, ранило ее больше, чем открытая критика. Оно позорило ее, ее честное имя, бросало тень на ее безупречную репутацию. Она слышала за спиной шепот: «Вот, Найденова, конечно, полковник, а муж-то…» И эти слова, эти взгляды были тяжелее любого мундира. Она чувствовала, как люди с сожалением думали о ее 20-летних семейных отношениях, не понимая, почему такая сильная женщина не может или не хочет разорвать этот порочный круг.

Савелий, почувствовав ее мягкость, ее готовность снова взять на себя весь груз, словно размяк. Но не в лучшую сторону. Напряжение сменилось расслабленностью человека, который знает, что его все равно простят, все равно поддержат, что он может себе это позволить. Он высвободил свои руки из ее ладоней, облокотился на стол в ожидании ужина.

- Да ладно, котлетки, так котлетки, – произнес он небрежно, без всякой теплоты, словно делая ей одолжение. – Что-то есть хочешь? Я вот с работы, как бы, пришел. Устал. А ты, как я погляжу, только с награждения? Ну, поздравляю. Опять что-то навесили? – Он указал пальцем на медаль на тумбочке. В его жесте не было ни восхищения, ни гордости. Только пренебрежительное, отстраненное любопытство, как к какой-то безделушке. – Кому нужны эти побрякушки? Все равно, что бусы индейцам! Те Манхеттен продали, а ты свою жизнь. Вот вроде умная ты баба, Ледка, а в голове пустота. – Продолжал он, как будто что-то пережевывая в пустом рту.

Леда почувствовала, как внутри нее что-то обрывается. Она поставила на стол тарелку с котлетами и гарниром.

- Да, Савва. Медаль «За доблесть в службе» и Почетная грамота. За…

- За что? За очередного барыгу? Ну, молодец, – он взял вилку и принялся есть, даже не дослушав. – Это тебе не бумажки в офисе перебирать, конечно. Другое дело. Настоящая работа. А я вот… я, конечно, не такой успешный, как ты. Не смог в люди выбиться. Ничего толком не добился. Да, я ничтожество. Можешь так и сказать.

Его слова были острыми, как ножи. Он произносил их с такой интонацией, словно она винила его во всем, хотя она не проронила ни слова упрека. Наоборот, она пыталась его подбодрить, успокоить. Он мастерски выворачивал ситуацию, превращая ее сочувствие в ее же вину. И это было его обычное поведение. Его пренебрежительное отношение к жене сквозило в каждом жесте. Он не смотрел на нее, когда говорил, его взгляд был прикован к тарелке. Он говорил сквозь зубы, иногда с полуусмешкой, словно издеваясь над ее наивностью. Его плечи оставались сутулыми, но уже не от усталости, а от показного, демонстративного недовольства.

Леда стояла напротив него, чувствуя, как у нее подгибаются колени. Она знала, что любая попытка возразить, доказать, что она так не думает, лишь вызовет новый шквал его язвительности. Поэтому она лишь молча подошла к плите, чтобы положить себе еды.

- Вот если бы ты все-таки смогла родить мне ребенка, - доев одну котлету, произнес Савелий и откинулся на спинку стула. - тогда совсем другое дело было бы – небрежно бросил он, словно между прочим, вытирая губы салфеткой. Он даже не посмотрел на нее. Его слова, сказанные с такой легкостью, без тени сожаления или осознания их тяжести, были не просто словами. Каждое из них было острым ножом, который с чудовищной силой врезался прямо в ее душу, в самое больное, самое сокровенное место, в ту рану, которая никогда не заживала. – Но, как мы все уже успели заметить, ты не смогла! Барыг ловишь, а ребенка заделать не получилось. – Едко заметил он и звонко цыкнул языком, вытаскивая застрявшую еду между зубами. – Бракованная ты мне попалась, а я ведь не знал этого. Влюбился. Спортсменка была. А значит здоровая. Эх, горе мне, совсем в людях не разбираюсь.

Леда застыла, держа в руках тарелку. Она почувствовала, как ком подступил к горлу, а глаза предательски защипало. Слезы, которые она так тщательно прятала от всего мира, от своих коллег, от преступников, от самой себя, теперь стояли в глазах, готовые пролиться. Она быстро отвернулась, чтобы он не увидел. Он не думал. Никогда не думал о том, что говорит. Он не понимал, или не хотел понимать, что для нее это не просто слова, а боль, которая разъедала ее изнутри на протяжении многих лет.

Ведь проблема была не в ней. Она всегда мечтала о детях, о маленьком продолжении себя и Савелия, о смехе в их доме. Она представляла себе, как будет учить их первым словам, как будет радоваться их успехам. Но судьба распорядилась иначе. И причина была не в ней, а в нем. В далеком детстве Савелий переболел тяжелой формой свинки, которая, как выяснилось гораздо позже, оставила после себя страшные последствия – бесплодие. Они оба прошли через обследования, через долгие, мучительные беседы с врачами, через приговоры, которые звучали как эхо в их пустой, слишком тихой квартире.

Леда помнила тот день, когда они узнали диагноз. Савелий был разбит. Он плакал, бился головой о стену, говорил, что он «неполноценный», что она «должна его бросить и найти себе нормального мужчину, который подарит ей детей». И она, Леда, тогда молодая, только начинающая свою карьеру, полная сострадания и любви, бросилась к нему. Она обняла его, шептала слова утешения, клялась, что ей не нужен никто другой, что он – ее единственный, что они справятся со всем вместе. Она убеждала его, что их любовь важнее всего, что дети – это не главное, что они смогут быть счастливы и вдвоем. Она посвятила себя ему, его боли, его комплексам. Она взяла на себя всю тяжесть его несостоятельности, его разочарования в себе. И так, год за годом, она откладывала мечту о материнстве, посвящая себя ему, его проблемам, его поиску себя, его работе, которая неизменно заканчивалась провалом. Она так и осталась бездетной, избрав его, его счастье, его покой, как свою главную цель.

И теперь, спустя столько лет, после всего, что она сделала, после всех своих жертв, он кидает эти слова, словно небрежно брошенную вещь, которая не имеет никакой ценности. Он ухитрился свою вину вновь переложить на женщину, которая ради него была готова пойти на многое. Савелий даже не осознавал, сколько боли причинял. Или, быть может, осознавал, и это было частью его тонкой, извращенной мести за ее успехи, за то, что она «смогла», а он – нет.

Леда поставила свою тарелку на стол, стараясь, чтобы звук не выдал ее дрожи. Она села напротив мужа, пытаясь взять себя в руки. Он продолжал есть, не обращая на нее внимания, словно она была лишь частью интерьера, невидимой, бессловесной.

Его пренебрежительное отношение сквозило во всем. В его манере сидеть, развалившись, небрежно отмахиваясь от нее рукой, когда она пыталась что-то сказать. В его взгляде, который никогда не встречался с ее взглядом дольше мгновения, всегда уходя в сторону. В его интонациях – когда он говорил об ее успехах, в них всегда была доля сарказма, а когда о своих неудачах – обида, переходящая в обвинение в ее адрес. Он никогда не спрашивал, как прошел ее день, если это не касалось его напрямую. Он не интересовался ее проблемами, ее усталостью, ее переживаниями. Он привык, что она – опора, стена, к которой можно прислониться в любой момент, выплеснуть на нее все свои негативные эмоции, зная, что она все выдержит.

- Я думаю, мне стоит завтра же начать искать что-то новое, – проговорил Савелий, продолжая жевать котлету. – Может быть, снова заняться консультированием? Но знаешь, Леда, там ведь все схвачено. А я ведь не умею прогибаться. Я ведь за правду! – Он поднял на нее глаза, и в них блеснул тот самый норов, та непримиримая гордость, которая и становилась причиной его постоянных увольнений. Он был убежден в своей правоте и не желал идти на компромиссы, даже если это стоило ему карьеры. И Леда понимала это. Она видела его боль, его разочарование. Но она также видела и его нежелание меняться, его эгоизм.

- Да, Савва, ты прав, – тихо ответила Леда, с усилием проглатывая слова. – Ты всегда за правду. Мы что-нибудь придумаем. Может быть, фриланс? Ты ведь так хорошо пишешь, анализируешь… - Она попыталась перевести разговор в конструктивное русло, но он лишь отмахнулся.

- Пишу? Кому нужно мое писательство? Без связей, без покровителей… Ты-то хоть понимаешь, как это тяжело? Ты ведь полковник! Ты, наверное, даже не представляешь, что такое, когда тебя вышвыривают на улицу, как щенка, потому что ты посмел сказать правду в лицо! Это унизительно, Леда! Да, что ты вообще можешь понимать, если твоя голова пустая, как кастрюли в этом шкафу.

Его голос повысился, и он начал размахивать руками, словно пытаясь оттолкнуть невидимые обвинения. В его словах звучала неподдельная обида, но эта обида была направлена не на мир, а на нее, Леду, которая, по его мнению, не могла понять его страданий.

Леда слушала его, молча кивая, пытаясь изобразить сочувствие, которое все еще теплилось в ней, несмотря на боль. Она знала, что он сейчас не в состоянии принимать разумные решения. Что ему нужно выговориться, выплеснуть свою злость и разочарование. И она была единственным человеком, который это терпел.

- Конечно, Савва, я понимаю, – ее голос был мягким, почти убаюкивающим. – Это очень тяжело. Но мы вместе. Всегда были вместе, и всегда будем. Помнишь, как в самом начале, когда ты ушел с первой работы, я тебе говорила, что мы со всем справимся? Мы справились тогда, справимся и сейчас. Главное – не сдаваться.

- Не сдаваться? – Усмехнулся он. – Легко тебе говорить, полковник! У тебя вон, карьера прет, медали сыплются! А у меня что? Только долги и позор! – Он встал, подошел к холодильнику, открыл его, словно искал что-то, чего там не было. Его движения были резкими, нервными. Он захлопнул дверцу с таким стуком, что Леда вздрогнула.

- Наверное, мне лучше лечь. День был тяжелый. А тебе, героине, пора отдыхать. Завтра новые подвиги! – Его слова были пропитаны ядом, который он, казалось, щедро рассыпал вокруг себя. Он небрежно махнул ей рукой, словно прощаясь. Даже этот жест был полон пренебрежения, словно она была не его женой, а надоедливой прислугой. Он прошел мимо нее, не взглянув, и направился в спальню, оставив Леду одну на кухне, среди остывших котлет и давящей тишины.

Тишина. Эта тишина была громче любого крика. Она позволяла ей слышать эхо его слов, почувствовать каждый удар его «ножей». Леда медленно подошла к столу, убрала нетронутую еду Савелия. Она посмотрела на свои руки – сильные, умелые, способные скрутить преступника, но бессильные перед этой тихой, домашней трагедией.

Она чувствовала, как весь блеск сегодняшнего дня, вся гордость и торжество рассыпались в прах, уступая место привычной, тягучей тоске. Медаль на тумбочке в спальне, Почетная грамота – все это было реальным. Но не здесь. Не в этой квартире. Здесь она была Ледой, женой, которая снова не знала, как помочь своему мужу, и которая снова получила удар в самое больное место.

«Вот если бы ты все-таки смогла родить мне ребенка…» Слова эхом отдавались в ее голове. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором промелькнули лица тех подростков, погибших от героина Халида. Ради них она боролась, ради них она победила. Но ради себя, ради своего собственного счастья, она, как оказалось, проиграла. Проиграла самую важную битву – за свою семью, за свою возможность быть счастливой.

Она прошла в спальню. Савелий уже лежал в постели, отвернувшись к стене. Спина, словно стена, неприступная, отталкивающая. Леда тихонько разделась, легла рядом. Ночь была холодной, несмотря на тепло халата. Медаль и грамота на тумбочке молчали. Она смотрела на потолок, где в темноте смутно угадывались тени. И понимала, что эта ночь, как и многие до нее, будет долгой. А завтрашний день снова потребует от нее быть Полковником Найденовой, сильной, непоколебимой, способной бороться со злом. И она будет бороться. Но где искать силы для борьбы с этим тихим, домашним, невыносимым злом? Где найти утешение, когда даже самые близкие ранят так глубоко, не осознавая, или не желая осознавать, последствий своих слов? Леда Найденова, полковник полиции, лежала в темноте, осознавая, что за каждой большой победой в ее профессиональной жизни скрывается не менее глубокая, личная, неизлечимая рана.

3

Ранним утром, когда первые бледные лучи рассвета только начинали пробиваться сквозь неплотно задернутые шторы, Леда бесшумно выскользнула из-под одеяла. Тело ныло от накопившейся усталости, но разум уже был начеку. На часах было всего пять утра. Савелий, как обычно, спал, отвернувшись к стене, его дыхание было мерным и глубоким. Она постаралась не издать ни единого звука, чтобы не нарушить его покой – хрупкое равновесие, которое она так тщательно оберегала в их доме. Каждое движение было выверено, чтобы не скрипнула половица, не зашуршала ткань. На прикроватной тумбочке лежала блестящая медаль и в рамке грамота – безмолвные свидетели вчерашнего триумфа, который здесь, в стенах ее дома, казался далеким эхом.

Она скользнула в ванную комнату, закрыв за собой дверь, чтобы шум воды не разбудил его. Быстрый, бодрящий душ помог смыть остатки сна и ночного напряжения. Холодные струи воды приятно контрастировали с теплотой фланелевого халата, который она только что сбросила на пол. Под душем Леда почувствовала, как мышцы спины и шеи расслабляются, но голова все еще была тяжелой от переживаний. Ей нужно было собраться. На работе ее ждали дела, отложенные ради вчерашней церемонии, и новые вызовы.

Выйдя из душа, она быстро вытерлась полотенцем. У зеркала Леда провела рукой по своим волосам, тронутым благородной проседью. Она всегда носила их в строгом, аккуратном пучке – это было удобно, практично и соответствовало ее статусу. Сегодня она закрепила их еще туже, словно пытаясь собрать воедино все свои мысли, всю свою внутреннюю силу. На ее лице не было косметики, лишь легкий, едва заметный отпечаток усталости вокруг глубоких, почти синего цвета глаз. Эти глаза, которые Савелий вчера так пренебрежительно игнорировал, теперь смотрели на ее отражение с привычной проницательностью и некой внутренней решимостью. В них читалось не только многолетний опыт, но и бесконечная внутренняя борьба.