- -
- 100%
- +
Облачившись в безупречно выглаженную форменную рубашку, строгие брюки и китель, она словно надела новую кожу. Каждая пуговица, каждый значок, каждая нашивка – все было на своем месте. Полковник Найденова снова была готова к бою. Она посмотрела на себя в зеркало: строгая, подтянутая, безупречная. Ее проседь на висках, которая дома делала ее мягче, здесь лишь добавляла ей ореол мудрости и авторитета. В этом образе не было и намека на вчерашнюю ранимость, на домашнюю драму. Она была Воином.
Выйдя из квартиры, Леда старалась не думать о том, что происходит за ее дверью. Шаги по лестнице отмеряли ритм ее возвращения к профессиональной жизни. Уже на улице она почувствовала свежий утренний воздух. В такси она попросила выключить радио, предпочитая тишину, в которой можно было сосредоточиться на предстоящем дне. Мысли о Савелии, о его словах, о его молчании – все это она решительно отодвинула на задний план, запирая в дальний уголок сознания. Сейчас была только работа. Только служба.
Спустя пятнадцать минут такси остановилось у знакомого здания Управления. Леда вошла в просторный холл, где уже кипела утренняя жизнь. Молодые сотрудники, спешащие на разводы, приветствовали ее легким кивком, более старшие – почтительным полупоклоном. Ее уважение среди коллег было неоспоримым. Никто не смел сомневаться в ее профессионализме, в ее преданности делу.
Ее кабинет находился на третьем этаже. Дверь скрипнула, открывая пространство, в котором, казалось, застыло время. Воздух здесь был насыщен специфическим запахом – смесью старой бумаги, пыли, типографской краски и чего-то еще, что Леда называла «запахом советской бюрократии». Этот запах был для нее родным, привычным, он ассоциировался с порядком, со стабильностью, с работой. Кабинет был просторным, но обстановка была спартанской. Массивный деревянный стол, заваленный папками и документами, стоял в центре, напротив высокого окна, выходящего во двор. Справа от стола – старый, но добротный кожаный диван для посетителей, слева – книжный шкаф, забитый юридической литературой и подшивками уголовных дел. На стене, чуть выше старого, массивного сейфа, висел большой, строгий портрет Феликса Дзержинского. Его проницательный, почти гипнотический взгляд, казалось, следил за каждым движением, за каждой мыслью. Этот портрет был неотъемлемой частью интерьера, символом эпохи, которая, несмотря на все изменения, продолжала жить в стенах этого учреждения.
Леда подошла к своему столу. Аккуратно сняла китель, повесив его на спинку стула. Засучив рукава форменной рубашки, она села, глубоко вдохнув знакомый запах бумаг. Перед ней лежали отчеты по текущим делам, аналитические записки, подготовленные ее подчиненными. Она погрузилась в чтение, ее взгляд быстро скользил по строкам, выхватывая ключевые моменты, анализируя информацию. Каждый новый документ – это новая загадка, новый вызов. Мозг Леды работал четко и методично, привычно раскладывая факты по полочкам, строя логические цепочки. Прошло всего несколько минут, но она уже полностью погрузилась в работу, забыв о домашних проблемах, о Савелии, о медали, лежащей дома на тумбочке. Здесь она была в своей стихии. Здесь она была полковником Найденовой.
В этот момент дверь кабинета тихонько отворилась, и на пороге появился капитан Сергей Кольцов, один из ее лучших оперативников, тот самый, что был с ней на деле Халида. Он был молод, но уже обладал недюжинной смекалкой и преданностью делу.
- Леда Владимировна, разрешите? – произнес он, слегка стукнув костяшками пальцев по косяку двери.
- Заходите, Сергей. – Подняла она глаза. - Что там у нас? - Леда привычно попыталась встать из-за стола, чтобы поприветствовать подчиненного, но внезапно все вокруг поплыло.
Это было не похоже ни на головокружение от усталости, ни на обычную слабость. Вся комната вдруг закружилась, словно ее охватил невидимый вихрь. Яркий свет из окна стал невыносимым, а затем мир вокруг нее словно погрузился в плотный туман, серый и вязкий. Голова закружилась с невообразимой силой, так, что Леда почувствовала тошноту. В то же мгновение, без предупреждения, ноги и руки перестали ее слушаться. Они стали тяжелыми, чужими, будто налились свинцом. Она не чувствовала опоры под ногами, не могла опереться на руки. Пальцы одеревенели, язык внезапно онемел, превратившись в безжизненную, неповоротливую массу. Она попыталась что-то сказать Сергею, предупредить его, но изо рта вырвался лишь нечленораздельный хрип. Паника, холодная и липкая, начала охватывать ее. Что это? Что происходит?!
Она попыталась ухватиться за край стола, но ее пальцы не слушались, скользя по лакированной поверхности. Тело, лишенное контроля, завалилось в сторону. Удар. Грохот. Стул отлетел в сторону, задев книжный шкаф. Папки с бумагами посыпались на пол, разлетаясь вокруг нее, как осенние листья. Последнее, что она услышала перед тем, как сознание покинуло ее, был испуганный вскрик Сергея и его быстрые, тяжелые шаги. Затем – полная темнота.
***
Очнулась Леда спустя несколько часов. Первое, что она ощутила, был едкий запах медикаментов и стерильной чистоты. Открыв глаза, она увидела не знакомый потолок своего кабинета, а белый с небольшими желтыми пятнами, безликий потолок. Вокруг были белые стены, белая простыня, на которой она лежала, и какая-то незнакомая аппаратура, издающая тихое жужжание. Голова. Голова болела. Сильно. И очень странно. Боль была тупой, давящей, но при этом чувствовалось головокружение, словно ее мозг продолжал вращаться в невидимом водовороте. Она попыталась пошевелить рукой, но движения были вялыми, словно рука принадлежала не ей. Ноги ощущались чужими, тяжелыми. Она не понимала, что произошло, почему она здесь, и откуда эта странная, ни на что не похожая боль.
- Я… где я? – прошептала Леда, но голос ее был хриплым и слабым.
Дверь тихонько открылась, и в палату вошел мужчина в белом халате – врач. Его лицо было серьезным, но спокойным. Он подошел к кровати, взял ее руку, проверяя пульс.
- Вы в больнице МВД. Вы потеряли сознание на работе. Мы оказали вам первую помощь. Как вы себя чувствуете? – Безучастно произнес врач, не отрывая взгляда от своих часов, как будто пытался сосредоточиться на чем-то более важном, чем ответы на заданные вопросы.
Леда попыталась собраться с мыслями. Потеряла сознание? Но почему? Что это было? И тут в голове промелькнула навязчивая мысль, неприятная, но такая логичная, казалось бы, для ее возраста: «Это климакс, что ли?»
Врач тяжело вздохнул, его взгляд стал еще серьезнее. Он отпустил ее руку и присел на стул рядом с кроватью.
- Леда Владимировна, мы провели первичный осмотр, но для точного диагноза необходимо провести ряд дополнительных исследований. Ваш случай… несколько нетипичен. Сейчас рано делать какие-либо выводы. – Он произнес это размеренно, словно стараясь не спугнуть ее, но его слова звучали как приговор.
Следующие часы и дни слились для Леды в череду неприятных и пугающих процедур. Ее катали по длинным, стерильным коридорам на каталке, от одного кабинета к другому. Стены больницы, обычно ассоциировавшиеся у нее с оперативными визитами к раненым или больным коллегам, теперь воспринимались совсем иначе – как лабиринт, из которого она не могла выбраться.
Ее повезли на МРТ головного мозга. Огромная, гудящая машина казалась ей живым монстром. Медсестры помогли ей лечь на узкую выдвижную платформу.
- Не двигайтесь, Леда Владимировна. И не пугайтесь звуков – это нормально. Я вам в руку вложила грушу, если вы почувствуете, что вам плохо, сразу же сожмите ее и мы вас вытащим. – Успокаивающим тоном сказала молодая девушка в белом халате.
Платформа медленно двинулась вперед, и Леда почувствовала, как ее голову мягко, но крепко зафиксировали. Она оказалась внутри узкой, ярко освещенной трубы. Стенки были так близко, что Леда почувствовала приступ клаустрофобии, но тут же подавила его. Она всегда была человеком, который контролировал себя. Но сейчас, в этой трубе, она чувствовала себя совершенно беззащитной.
Затем начались звуки. Ужасные, оглушительные, механические звуки, которые, казалось, проникали прямо в мозг, вибрируя в костях черепа. То был низкий гул, сменяющийся пронзительным свистом, затем резкими стуками, похожими на удары молота по металлу. Эти звуки, усиленные эхом замкнутого пространства, казались чудовищными, и Леда, сквозь закрытые глаза, пыталась представить себе, что это не машина, а что-то совсем другое, чтобы хоть как-то отвлечься. Каждая секунда в этой трубе казалась вечностью. Мозг, и без того страдающий от боли, словно пытался взбунтоваться против этого акустического насилия.
Потом были многочисленные анализы. Из ее вены брали кровь. Она чувствовала, как жгут стягивает руку, как холодный спирт касается кожи, а затем – резкий укол, который пронзал вену. Боль была острой, но терпимой. Гораздо сильнее был психологический дискомфорт от осознания собственной беспомощности. Она, полковник со стальными нервами, лежала здесь, и кто-то другой делал с ней все эти манипуляции.
Электроэнцефалограмма головного мозга (ЭЭГ). На ее голову надели специальную шапочку со множеством проводов и датчиков. Медсестра прикрепляла их к коже головы, смазывая гелем. Это было странно, немного щекотно. Леда лежала неподвижно, пока аппарат записывал электрическую активность ее мозга. Она чувствовала себя подопытным кроликом, пассивным объектом исследования.
В течение этих дней Леда периодически чувствовала, что ее ноги внезапно перестают ее слушаться. Они становились ватными, тяжелыми, отказывались двигаться. Словно невидимые путы сковывали ее. Ходить ей становилось тяжело, каждый шаг давался с трудом, словно она двигалась сквозь толщу воды. Этот симптом был пугающим, но каждый раз, когда она начинала его чувствовать, к ней приходила медсестра и делала укол в плечо. Через 20 минут ощущение слабости проходило, ноги снова становились послушными, и Леда могла двигаться более-менее свободно. Это временное облегчение было одновременно и благословением, и еще одним поводом для беспокойства – что это за укол, который так быстро снимает симптом, и что происходит с ее телом, если такой укол вообще требуется?
Шел третий день ее пребывания в больнице. Третий день, как она лежала здесь, отрезанная от привычной жизни, от работы, от дома. И Савелий не приходил. Ни разу. Она пыталась звонить ему на домашний телефон, на мобильный – безуспешно. Гудки шли, но никто не брал трубку. Она отправила ему сообщение, короткое, но полное надежды: «Савва, я в больнице МВД. Все в порядке, но мне нужны вещи. Приезжай, пожалуйста». Ответ не пришел. Его отсутствие, его молчание, было для нее еще одним, самым тяжелым испытанием. Казалось, он полностью отдалился, забыл, что она существует. Он не просто не приехал – он даже не ответил на ее сообщение. Это была самая горькая пилюля, которую ей приходилось проглотить. Ее любимый Саввочка, за которого она жертвовала всем, ради которого отказалась от материнства, пренебрегал ею в самый уязвимый момент ее жизни.
Днем, когда Леда в очередной раз пыталась безуспешно дозвониться до мужа, дверь ее палаты снова открылась. На пороге стоял Сергей Кольцов. На этот раз он был в гражданской одежде, но его всегдашняя выправка и серьезность никуда не делись. В руках он держал пакет.
- Леда Владимировна! Как вы себя чувствуете? – его голос звучал искренне обеспокоенно. Он подошел к кровати, и Леда увидела в его глазах глубокое уважение и сочувствие.
- Сергей. Уже лучше, спасибо. А вы как? Что на работе? – Леда мгновенно переключилась на служебный тон. Это было ее спасение, ее привычная роль.
- Вот, принес вам апельсины, гранатовый сок, – он поставил пакет на тумбочку, которая была завалена больничными брошюрами, но не личными вещами. – Все хорошо, но… Не хватает вас, Леда Владимировна. Честно говоря, никак не могу… - Он замялся, его лицо выражало растерянность. Он присел на край кровати, что было не совсем по уставу, но в данном случае Леда не обратила на это внимания.
- Что случилось? – ее голос стал жестче, приобретая привычные командные нотки.
- Поступило заявление о пропаже ребенка. Мальчик, семь лет. Ушел утром в школу и не вернулся. Родители в отчаянии. Мы обыскали все вокруг, но зацепок нет. И я… я не понимаю, с чего начинать, Леда Владимировна. Вашего алгоритма действий не хватает, вашего подхода. Всегда казалось, что вы видите всё сразу, на несколько шагов вперед. – В его словах была неподдельная беспомощность.
Леда почувствовала прилив энергии. Пропавший ребенок. Семь лет. Это ее стихия. Это то, ради чего она жила, ради чего служила. Вся боль, усталость, разочарование мгновенно отступили на задний план. Она снова была Полковником Найденовой.
- Так, Сергей, не паникуйте. Прежде всего, необходимо… – она начала четко формулировать план действий, ее мозг мгновенно выстроил логическую цепочку. – ...прежде всего, установить точный маршрут ребенка до школы. Опросить всех соседей, учителей, одноклассников. Проверить камеры видеонаблюдения по всему маршруту. Отработать круг знакомств родителей, их коллег. Могли быть угрозы? Конфликты? Пристальное внимание к социальным сетям. Немедленно проверить все заброшенные здания, пустыри в радиусе километра. Развернуть штаб. Связаться с волонтерами. И главное – оценить семейную обстановку. Есть ли второй родитель? Конфликтные отношения? Это не редкость в таких случаях.
Она говорила, и ее голос становился все увереннее, четче. Сергей внимательно слушал, кивал.
- Понял, Леда Владимировна. Это… это очень ценно. Можно мне ручку и бумагу? Я запишу детально, чтобы не упустить ничего.
- Конечно, – Леда потянулась к тумбочке, где лежал блокнот и ручка, которую принесла медсестра. Она взяла ручку, но как только ее пальцы сомкнулись вокруг нее, она почувствовала что-то странное. Ручка выскользнула из ее пальцев. Она попыталась взять ее снова, но пальцы не слушались. Мышцы не сжимались, не могли ухватить предмет. Она с усилием попыталась сжать кулак, но ее рука лишь вяло, непроизвольно подергивалась.
Леда с ужасом посмотрела на свою руку. Ту самую руку, которая так уверенно держала пистолет, так решительно подписывала постановления, так твердо указывала направление. Сейчас она была чужой. Бессильной. Ручка лежала на простыне, словно насмехаясь над ней.
Испуг. Это был не просто страх, а первобытный, пробирающий до костей ужас. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, как сердце бешено колотится в груди. Ее мозг, ее интеллект, ее опыт – все было при ней. Она знала, что делать. Она могла построить самый сложный план. Но ее тело… ее собственное тело отказывалось подчиняться. Рука, словно парализованная, не могла сжать ручку. Что это? Что с ней происходит?! Все знания, все мысли, весь план по спасению ребенка – все это осталось запертым внутри, без возможности воплотиться. Она, полковник полиции, была бессильна.
- Леда Владимировна, что с вами? – Сергей заметил ее внезапную бледность, ее застывший взгляд, устремленный на руку.
Она попыталась ответить, но язык снова онемел, а из горла вырвалось лишь какое-то бульканье. Паника нарастала. Она не могла говорить. Не могла писать.
В этот самый момент дверь палаты снова отворилась. Вошел тот же врач, что осматривал ее в первый день. Его лицо было серьезным, даже мрачным. В руках он держал папку с документами.
- Леда Владимировна, – произнес он, окинув взглядом ее бледное лицо и испуганного Сергея, – результаты ваших исследований готовы. Нам нужно серьезно поговорить.
4
Врач, чье имя было Олег Константинович, жестом указал Сергею на дверь.
- Прошу вас подождать снаружи. Разговор будет личным. – Вежливо произнес врач. Сергей, заметив напряжение, кивнул, бросил последний обеспокоенный взгляд на Леду Владимировну и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Тишина. Теперь в палате повисла такая тишина, что Леда слышала биение собственного сердца – глухое, быстрое, предвестник чего-то неизбежного. Олег Константинович поставил папку на тумбочку, подошел к окну, за которым виднелись лишь крыши соседних корпусов, и некоторое время молча смотрел вдаль, словно собираясь с мыслями. Леда, сидящая на кровати, чувствовала, как нервное напряжение нарастает, превращая воздух в густую, почти удушающую массу. Ее правая рука все еще ощущалась чужой, вялой. Она не могла пошевелить пальцами, чтобы сжать ручку, которая по-прежнему лежала на простыне.
Наконец, Олег Константинович повернулся. Его взгляд был мягким, но твердым. Он подошел к стулу у кровати и присел.
- Леда Владимировна, – начал он, его голос был низким, спокойным, стараясь не спугнуть, не испугать еще больше. – Мы с вами оба люди служивые. Вы привыкли к правде, какой бы горькой она ни была. И я считаю своим долгом быть с вами предельно честным. – Он сделал небольшую паузу, глядя ей прямо в глаза. Леда почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Эти слова – «предельно честным» – всегда предшествовали плохим новостям. – По результатам всех проведенных обследований – МРТ головного и спинного мозга, электроэнцефалограммы, люмбальной пункции, лабораторных анализов крови – мы пришли к… однозначному диагнозу.
Он снова замолчал, словно давая ей время подготовиться. Леда сжала губы. Она, полковник, которая вела допросы самых отпетых преступников, которая выдерживала самое жесткое давление, чувствовала, как ее сердце начинает колотиться в груди, отдаваясь глухим стуком в висках.
- У вас… рассеянный склероз, Леда Владимировна.
Слова, простые, но такие чудовищные, прозвучали в тишине палаты. Рассеянный склероз. Леда знала это название. Она видела статьи в газетах, слышала о нем в новостях, но всегда как о чем-то далеком, нереальном, что касается кого угодно, только не ее, человека, чья жизнь была воплощением силы и контроля. Мозг мгновенно начал сопротивляться. «Нет, это ошибка. Этого не может быть. У меня же просто переутомление. Климакс в конце концов».
- Рассеянный… склероз? – ее голос прозвучал как шепот, едва слышно. Губы слушались плохо.
- Да, Леда Владимировна. – кивнул Олег Константинович. – Это хроническое аутоиммунное заболевание центральной нервной системы. Ваша собственная иммунная система, которая должна защищать организм, по какой-то причине начинает атаковать миелиновую оболочку нервных волокон в головном и спинном мозге. Миелин – это такая изоляция, как оплетка на электрическом проводе. Когда миелин разрушается, нервные импульсы замедляются или полностью блокируются. Это приводит к нарушению связи между мозгом и остальным телом. – Он говорил спокойно, размеренно, словно лекцию читал, но в его глазах читалась глубокая печаль.
- И… что это значит для меня? – спросила Леда, чувствуя, как ее тело наливается свинцом, словно он говорил о ком-то другом, а не о ней.
- Это означает, Леда Владимировна, что у вас в головном и спинном мозге образовались очаги демиелинизации – это такие зоны воспаления, где миелин уже поврежден. На МРТ мы видим множественные очаги, в том числе, к сожалению, и в мозжечке. – Он взял с тумбочки снимки МРТ, развернул их, но не стал показывать ей. Ее взгляд был прикован к его лицу. – Мозжечок, – продолжил врач, – отвечает за координацию движений, равновесие, мышечный тонус. Именно поэтому вы испытывали проблемы с походкой, с координацией, почему рука перестала слушаться. Это – проявления болезни.
Леда вспомнила падение на работе, утреннюю беспомощность руки. «Значит, это не усталость. Это не климакс. Это… болезнь. Болезнь, которая разрушает ее изнутри».
- Какая форма? – Леда, несмотря на внутренний хаос, сумела собраться. Ее аналитический ум, привыкший к сбору информации, требовал деталей.
- На данный момент, исходя из вашего анамнеза и клинической картины, это ремиттирующий рассеянный склероз, или РРС. Это самая распространенная форма. Характеризуется периодами обострений, или атак, когда симптомы появляются или усиливаются, и периодами ремиссий, когда симптомы либо полностью исчезают, либо значительно уменьшаются. То, что произошло у вас на работе, – это, по всей видимости, было обострение.
Его слова о «ремиссиях» и «обострениях» вызвали в Леде странное чувство. Надежда? Нет, скорее, тревогу.
- Значит, мне будет становиться лучше? – спросила она, в ее голосе появилась нотка хрупкой надежды.
- Временно – да, – врач не отводил взгляда. – Вы будете чувствовать себя лучше, временами даже будет казаться, что болезнь отступила, что вы снова полностью здоровы. Но затем она снова будет возвращаться. И, к сожалению, с каждой новой атакой, болезнь может наносить новый, порой необратимый урон. Нервные волокна, потерявшие миелин, могут повреждаться сами по себе, и это может приводить к накоплению неврологического дефицита.
- Неврологический дефицит… это что?
- Это те самые нарушения, которые вы уже ощутили. Слабость в конечностях, проблемы с координацией, онемение, проблемы с речью, зрением. У каждого пациента это проявляется по-разному. Но очаги в мозжечке, которые мы увидели… они, к сожалению, указывают на то, что у вас есть риск развития атаксии – это нарушение координации движений, и других двигательных нарушений. Учитывая характер очагов и то, как быстро произошел ваш последний приступ, эта форма заболевания, скорее всего, со временем приведет к значительной утрате двигательных функций, вплоть до полной парализации конечностей. Но это не произойдет одномоментно. Это будет постепенный процесс.
Слова врача обрушились на нее, как снежная лавина. Полная парализация конечностей. Леда, которая всю жизнь была в движении, которая бегала за преступниками, часами стояла на ногах на операциях, которая была воплощением силы и динамизма, должна была стать… неподвижной? Нет. Этого не может быть.
Она почувствовала, как по ее щекам катятся горячие слезы. Она даже не заметила, как они появились. Она, полковник полиции, плакала. Впервые за долгие годы. Это было не просто горе, это был шок от осознания, что ее тело, ее верный инструмент, ее оружие, теперь стало ее врагом, ее тюрьмой.
- А… как быстро? – прошептала Леда, ее голос дрожал. – Точнее, сколько у меня осталось времени?
- Леда Владимировна, - склонил голову врач, - рассеянный склероз – болезнь очень непредсказуемая. Мы не можем дать точных прогнозов. Это не рак, где можно говорить о месяцах или годах. У некоторых пациентов болезнь прогрессирует быстро, у других – медленно, с долгими периодами ремиссии. Все зависит от множества факторов: от генетики, от образа жизни, от реакции на лечение. Но, исходя из ваших очагов, мы должны быть готовы к тому, что развитие может быть достаточно быстрым. Возможно, это годы, но точно сказать, к сожалению, невозможно. Мы будем делать все, чтобы замедлить этот процесс.
Он вынул из папки несколько листов.
- Теперь о лечении. Оно будет комплексным. Во время обострений, таких как ваш, мы используем высокодозные кортикостероиды. Это гормоны, которые быстро снимают воспаление и уменьшают симптомы. Именно такой укол вы получали, когда чувствовали, что слабость проходит. Они эффективны, но это не лечение самой болезни, а купирование приступов.
Леда вспомнила уколы, которые на время возвращали ей силу. Значит, это было лишь временное, химическое облегчение.
- А что с самой болезнью? – спросила она.
- Для долгосрочной терапии существуют так называемые препараты, изменяющие течение рассеянного склероза, или ПИТРС. Это, например, интерфероны, или более новые препараты, такие как Натализумаб, Окрелизумаб. Они направлены на подавление иммунной системы, чтобы она не атаковала миелин. Эти препараты не излечивают РС, но они значительно замедляют прогрессирование болезни, снижают частоту и тяжесть обострений, и, главное, уменьшают образование новых очагов. Это будет пожизненная терапия, требующая регулярных инъекций или инфузий, а также постоянного медицинского контроля.
- Пожизненная… – повторила Леда. Вся ее жизнь отныне будет подчинена болезни, уколам, визитам к врачам.
- Да. Кроме того, будем работать над симптоматическим лечением: это препараты для снятия спазмов, борьбы с усталостью, поддержания мышечного тонуса. И, конечно, очень важна реабилитация – физиотерапия, лечебная физкультура. Чтобы максимально долго сохранить ваши функции.
Врач снова посмотрел на нее. Его взгляд стал еще мягче, сочувственнее.
- Леда Владимировна, должен сказать вам прямо: эта болезнь… она очень сильно меняет жизнь. Она требует не только медикаментозной поддержки, но и огромной психологической стойкости. И что самое важное – вам потребуется особый уход. По мере прогрессирования болезни, вам, возможно, будет нужна помощь с самыми простыми бытовыми вещами. Человек, который будет рядом, будет понимать ваше состояние, помогать, поддерживать. Есть ли у вас такой человек?
Этот вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Олег Константинович, конечно, не знал о ее семейной драме. Он просто выполнял свой долг, спрашивая о самом важном. Но для Леды это был удар под дых. Человек, который будет рядом. Особый уход. И тут, с невыносимой, жгучей болью, она вспомнила: Савелия. Он не пришел. Не ответил на звонки, на сообщения. Он не знал, что с ней. Или не хотел знать.