- -
- 100%
- +
Глава 1. Чёрная печать
Чёрный дым поднимался над крышами Петербурга, словно кто-то провёл углём по серому зимнему небу.
Я смотрел на него из окна Зимнего дворца и думал, что пожар начался слишком вовремя.
Полковника Гревса задержали меньше четырёх часов назад. Склады опечатали ещё позже. О проверке знали всего несколько человек: я, Сперанский, Бенкендорф, два адъютанта и офицер, доставивший приказ.
Теперь один из складов горел.
Совпадение было возможно.
Но за годы службы я привык считать совпадением только то, что осталось после проверки всех остальных версий.
— Карету подать, — приказал я.
Дежурный адъютант замер.
— Ваше величество намерены ехать к пожару?
— Я намерен увидеть, что именно там пытаются уничтожить.
— Но охрана…
— Возьмём охрану.
— Толпа…
— Не успеет собраться.
Адъютант поклонился и поспешил к двери.
Сперанский остался стоять у стола. В руках он держал ведомость Московского полка — ту самую, согласно которой на складе лежали сотни несуществующих сапог.
— Государю необязательно лично присутствовать при каждой ревизии, — заметил он.
— Государю необязательно делать почти ничего. Для этого у него есть министры, генералы и чиновники.
— Однако вы собираетесь ехать.
— Потому что министры докладывают мне о вещах, которых не существует. Генералы командуют людьми, которых нет в строю. Чиновники принимают товары, не поступившие на склады. Хочу хотя бы раз увидеть всё прежде, чем оно превратится в бумагу.
Сперанский положил ведомость на стол.
— В таком случае позвольте сопровождать вас.
— Вы плохо выглядите в пожарной команде, Михаил Михайлович.
— Зато хорошо читаю документы, которые другие сочтут мусором.
Я не стал спорить.
Через четверть часа мы выехали из дворца.
Бенкендорф догнал нас на середине пути. Он сидел в седле, будто родился там, и даже мороз не мог нарушить спокойствия его лица.
— Склад оцеплен, — сообщил он. — Пожарные команды работают. Огонь начался сразу в двух местах.
— Значит, поджог?
— Или исключительная небрежность.
— Вы верите в небрежность, которая одновременно роняет две свечи в разных концах здания?
— Я верю в человеческую способность совершать глупости. Но в данном случае предпочитаю поджог.
Улица впереди была заполнена дымом. Лошади замедлили шаг. Пахло горелым деревом, мокрой золой и чем-то едким.
Склад стоял в глубине полкового двора. Одна стена уже провалилась внутрь. Люди передавали вёдра, вытаскивали ящики и сворачивали промокшие брезенты. Офицеры кричали одновременно, поэтому никто никого не слушал.
Увидев меня, ближайшие солдаты попытались построиться.
— Не отвлекаться! — приказал я. — Продолжать тушение.
Они вернулись к работе.
Я спешился.
— Где начался пожар?
К нам подбежал закопчённый капитан.
— В канцелярии и у дальней стены, ваше величество.
— Что хранилось у дальней стены?
— Старое обмундирование.
— А в канцелярии?
— Книги учёта, накладные, приёмные акты.
Разумеется.
— Кто обнаружил огонь?
— Караульный. Он услышал треск, а затем увидел дым.
— Посторонние?
— Никого не заметили.
Бенкендорф посмотрел на ворота.
— А кто покинул двор перед пожаром?
Капитан растерялся.
— Не могу знать.
— Почему?
— Смена караула произошла незадолго до возгорания. В журнале должны быть записи.
— Где журнал?
Капитан обернулся к горящему зданию.
Бенкендорф даже не улыбнулся.
Мы подошли ближе. Жар ударил в лицо. Пожарные уже сбили основное пламя, но внутри продолжали тлеть балки.
Из пролома вывели человека. Он кашлял, прижимая к груди обгоревшую книгу.
— Наш писарь, — сказал капитан. — Ермолайцев.
Писарь попытался поклониться, но закашлялся ещё сильнее.
Я взял книгу. Кожаная обложка обуглилась по краям, страницы слиплись от воды.
— Где вы её нашли?
— Под столом… ваше величество.
— Почему полезли внутрь?
Ермолайцев посмотрел на капитана.
— Господин полковник всегда говорил: книги важнее товара.
— Какой полковник?
— Гревс.
Значит, Гревс понимал настоящую цену бумаг.
Я передал книгу Сперанскому.
— Сохраните всё, что можно прочесть.
Из здания донёсся крик.
Двое солдат вынесли человека в чиновничьем мундире. Его уложили на снег. Лицо было покрыто копотью, правая рука прижата к груди.
Лекарь опустился рядом, коснулся шеи и покачал головой.
Бенкендорф присел возле погибшего.
— Знаете его? — спросил я капитана.
— Кажется, служит в интендантском управлении. Фамилия Климов.
— Что он делал на полковом складе?
Ответа не последовало.
Бенкендорф осторожно разжал пальцы погибшего. В руке находился сложенный вчетверо клочок бумаги.
Края обгорели, но середина уцелела.
На бумаге была изображена окружность, внутри которой пересекались циркуль и угольник. Один конец циркуля оказался сломан. Под знаком стояли три чёрные точки.
Ниже виднелась короткая фраза:
«Площадь была только первым кругом».
Сперанский прочитал её через моё плечо.
— Масонский знак, — сказал капитан.
— Похож на масонский, — поправил Сперанский.
— Разве есть разница? — спросил Бенкендорф.
— Между знаком и его изображением — огромная. Крест на бумаге ещё не делает письмо церковным.
Я осмотрел записку.
Чернила выглядели свежими. На обороте проступала чёрная восковая печать. Та же окружность, циркуль с повреждённой ножкой и три точки.
— Климов был масоном? — спросил я.
Бенкендорф поднялся.
— Проверим.
— А Гревс?
— Проверим и его.
— И всех, кто имел доступ к складу.
Бенкендорф убрал записку в кожаную папку.
— Может оказаться, что за хищениями стоит одна из старых лож.
Сперанский покачал головой.
— Может оказаться, что кто-то хочет, чтобы мы так подумали.
Я посмотрел на сгоревшую канцелярию.
Пламя почти погасло. На снегу лежали почерневшие листы. Солдаты собирали их голыми руками, не понимая, что держат доказательства преступления.
— Ничего не выбрасывать, — приказал я. — Даже пепел из канцелярии собрать в отдельные ящики.
Капитан моргнул.
— Пепел, ваше величество?
— Бумага горит неравномерно. Между листами могли сохраниться фрагменты текста.
В моей прежней жизни об этом позаботились бы эксперты. Здесь экспертов не существовало. Их ещё предстояло создать.
Приходилось начинать с капитана, который смотрел на меня так, словно император приказал пересчитать снежинки.
— Вы слышали приказ?
— Так точно!
— Исполняйте.
Я обошёл склад.
У дальней стены пахло керосином или каким-то другим горючим маслом. Две точки возгорания. Уничтоженная канцелярия. Погибший чиновник с запиской в руке.
Слишком аккуратная картина.
Настоящее преступление редко объясняет себя само. Если рядом с телом лежит бумага, сообщающая, кто виноват, первым делом нужно проверить того, кому выгодно, чтобы её нашли.
У ворот появился офицер и доложил Бенкендорфу что-то вполголоса.
— Квартира Климова пуста, — сообщил тот. — Соседи утверждают, что жена и дети уехали три дня назад.
— Куда?
— Не знают.
— Три дня назад, — повторил я. — До выступления на Сенатской площади.
Бенкендорф кивнул.
— Значит, пожар готовили заранее.
— Или Климов заранее знал, что после выступления придётся бежать.
Сперанский всё ещё держал обгоревшую книгу. Он осторожно разделил несколько страниц.
На одной проступили столбцы цифр. Рядом с суммами стояли не фамилии, а знаки: треугольники, точки, маленькие молотки, циркули.
— Здесь не обычная полковая бухгалтерия, — сказал он.
— Тайная касса?
— Возможно.
Сперанский показал последнюю уцелевшую строку.
Напротив значка сломанного циркуля была указана сумма в двадцать тысяч рублей.
В примечании сохранились всего четыре слова:
«На второй круг. После крови».
Я снова посмотрел на тело Климова.
Если запись означала то, чем казалась, кто-то ожидал кровопролития на Сенатской площади. Не допускал его возможность, а заранее выделил деньги на действия после него.
Но крови не случилось.
Я нарушил чужой расчёт.
И теперь люди, составлявшие этот расчёт, заметали следы.
— Александр Христофорович, — сказал я, — усилить охрану арестованных декабристов.
— Опасаетесь, что их освободят?
— Нет. Опасаюсь, что их заставят замолчать.
Ветер бросил нам в лица горсть чёрного пепла.
Вчера я считал восстание подавленным.
Сегодня выяснилось, что мы видели лишь его наружный слой.
Кто-то вывел офицеров и солдат на площадь, заранее зная, что победить они не смогут. Кто-то рассчитывал на картечь, сотни трупов и последующий страх.
И этот человек всё ещё оставался на свободе.
Глава 2. Пять правд одного мятежа
К утру у меня было пять версий восстания.
Все пять противоречили друг другу.
Согласно первой, солдаты Московского полка вышли защищать законного императора Константина от узурпатора Николая.
Согласно второй, целью было ограничение самодержавия и создание конституционной монархии.
Третья предполагала республику.
Четвёртая — военную диктатуру на переходный период.
В пятой речь шла об убийстве императорской семьи и физическом уничтожении всех возможных наследников.
Если верить показаниям, участники одного выступления не договорились даже о том, какое государство хотели получить после победы.
Я разложил протоколы на столе.
— Это не заговор, — сказал я. — Это несколько заговоров, случайно вышедших на одну площадь.
Сперанский сидел напротив. Он прочитал большую часть показаний и теперь протирал уставшие глаза.
— Тайные общества редко сохраняют единство, — ответил он. — Пока люди обсуждают отвлечённое будущее, разногласия можно скрывать. Но стоит перейти к действиям, и каждый обнаруживает, что товарищ понимает общую цель совершенно иначе.
— Они не могли не понимать, что после успеха начнут воевать друг с другом.
— Некоторые понимали.
— И всё равно вышли?
— Каждый рассчитывал первым захватить власть.
Я поднял протокол Каховского.
— Этот готовился убить меня и Милорадовича. Затем, по его словам, собирался потребовать созыва народных представителей.
— Убийство во имя народного представительства не кажется ему противоречием.
— Фанатики редко замечают противоречия.
— Как и правители.
Я посмотрел на Сперанского.
— Это замечание относится ко мне?
— Пока нет, государь. Но я предпочитаю делать предупреждения заранее.
Вошёл Бенкендорф.
Ночь он провёл на ногах, однако выглядел так, словно только что закончил спокойную прогулку.
— Личность погибшего на складе подтверждена, — сказал он. — Коллежский секретарь Сергей Климов, чиновник интендантского управления. Отвечал за сверку полковых заявок с отчётами подрядчиков.
— Иными словами, видел обе стороны хищений.
— Именно. Три дня назад он отправил семью в Тверскую губернию. Соседям сказал, что получил служебное назначение.
— Был членом масонской ложи?
— В списках, которыми мы располагаем, его нет.
— А Гревс?
— Состоял в ложе «Соединённых друзей». Вышел из неё ещё до официального запрета.
Сперанский взял со стола записку с чёрной печатью.
— Слишком удобно.
— Что именно? — спросил Бенкендорф.
— Масон Гревс, масонский знак возле погибшего и книга, заполненная символами. Преступники словно составляют для нас учебник.
— Возможно, они не рассчитывали, что книга уцелеет.
— Записка в руке Климова уцелела почти полностью, хотя его одежда обгорела.
Я посмотрел на печать.
Сперанский был прав. Бумага не просто пережила пожар. Она оказалась там, где её обязательно должны были заметить.
— Записку вложили ему в руку после смерти? — спросил я.
— Лекарь не обнаружил ожогов на ладони, — ответил Бенкендорф. — Пальцы покрыты копотью снаружи, но бумага внутри почти чистая.
— Значит, вложили.
— По всей видимости.
— После того как огонь ослаб?
— Или до начала пожара, если тело находилось в месте, куда пламя не дошло сразу.
Я поднялся.
— Нам пытаются сообщить, что восстание связано с масонами.
— Оно действительно с ними связано, — сказал Бенкендорф. — Многие заговорщики состояли в ложах.
— Связано — не значит организовано ими, — возразил Сперанский.
— А вы защищаете масонов?
— Я защищаю точность слов. Многие офицеры состояли также в полковых собраниях и литературных кружках. Это ещё не доказывает, что восстание организовали литераторы.
— Некоторые из них именно литераторы, — заметил я. — Рылеев, например.
— Поэт может стать заговорщиком. Из этого не следует, что все поэты — заговорщики.
Бенкендорф сложил руки за спиной.
— Мы можем спорить о словах или допросить тех, кто ещё вчера стоял на площади.
— Не всех сразу, — сказал я. — Начнём с разных групп. По одному человеку от каждой версии будущего.
Через час в соседнем кабинете подготовили место для допросов.
Я отказался от возвышения, парадного мундира и караула за спиной. Между мной и арестованным стоял обычный стол. Сперанский должен был следить за законностью вопросов, Бенкендорф — за достоверностью ответов.
Первым привели поручика Московского полка Андрея Рогова.
Фамилия ничего мне не говорила. Скорее всего, история его не запомнила.
Рогову было не больше двадцати пяти. Он держался прямо, но пальцы заметно дрожали.
— Зачем вы вывели солдат из казарм? — спросил я.
— Чтобы защитить присягу Константину Павловичу.
— Вы знали о его отречении?
— Нам говорили, что отречение подделано.
— Кто говорил?
— Капитан Бестужев.
— А ему?
— Не знаю.
— Вы требовали конституцию?
Рогов растерялся.
— Некоторые кричали.
— Вы знали, что означает это слово?
Он покраснел.
— Основной закон государства.
По крайней мере, не имя жены Константина.
— Вы читали какой-нибудь проект?
— Нет.
— Знали о плане убийства императорской семьи?
— Нет! Клянусь честью!
— Вчера вы уже клялись.
Поручик опустил глаза.
— Я думал, что исполняю прежнюю присягу.
— Почему не потребовали показать письмо Константина?
— Офицер не может сомневаться в слове товарища.
— Может. Особенно когда товарищ зовёт его нарушить приказ командира.
Рогова увели.
Следующим вошёл отставной штабс-капитан, состоявший в Северном обществе. Он говорил о свободе, народном представительстве и необходимости уничтожить произвол. На вопрос о способе достижения свободы ответил:
— Временное правление должно получить всю полноту власти.
— Без закона?
— До учреждения нового закона.
— Без выборов?
— Пока народ не будет подготовлен.
— И кто определит, что он подготовлен?
Арестованный замолчал.
Третий участник хотел республики.
Четвёртый — созыва Земского собора.
Пятый признался, что пришёл на площадь, потому что верил: после победы получит полковничий чин.
Когда последнего увели, я посмотрел на протоколы.
— Пять человек. Пять целей.
— И одна площадь, — сказал Бенкендорф.
— Кто-то сумел привести их туда, не заставляя договориться о будущем.
Сперанский закончил запись.
— Их объединило не будущее.
— А что?
— Неприятие настоящего.
Ответ мне не понравился.
Вероятно, именно поэтому он был важен.
— Этого недостаточно, — возразил я. — Недовольные существовали всегда. Но не каждый день гвардейские полки выходят с оружием.
— Значит, нужен был повод.
— Отречение Константина.
— И люди, распространившие нужную версию событий.
Бенкендорф положил на стол новое донесение.
— Мы установили, кто последним видел Климова живым. Вечером перед пожаром он встречался с Кондратием Рылеевым.
Я перечитал строку.
— Где?
— В доме Российско-американской компании. Разговор продолжался около получаса.
— Рылеев это признал?
— Мы ещё не спрашивали.
За окном начинался зимний рассвет.
Пять версий мятежа объясняли, чего хотели отдельные участники. Ни одна не объясняла, как они поверили, что именно 14 декабря у них есть шанс на победу.
Кто-то снабжал их сведениями.
Кто-то убеждал республиканцев, сторонников монархии, убийц и мечтателей, что разногласия можно отложить.
Кто-то построил мост над пропастью между их целями.
Оставалось найти архитектора.
— Приведите Рылеева, — приказал я.
Глава 3. Поэт и Северный брат
Кондратий Рылеев вошёл без конвоя.
Охрана осталась за дверью, но это ничего не меняло: окна кабинета выходили во внутренний двор, коридор перекрывали гвардейцы, а под одеждой арестованного не могло быть оружия.
Я хотел посмотреть, как он поведёт себя без штыков за спиной.
Рылеев был бледен после бессонной ночи. Держался напряжённо, но не испуганно. В его взгляде не было покорности. Скорее любопытство человека, неожиданно получившего возможность увидеть противника вблизи.
Он поклонился ровно настолько, насколько требовали приличия.
— Садитесь, — сказал я.
Рылеев остался стоять.
— Я предпочту отвечать стоя.
— Как желаете.
На столе между нами лежала обгоревшая книга.
Рылеев заметил её и впервые утратил спокойствие. Всего на мгновение, но Бенкендорф тоже это увидел.
— Вы знаете эту книгу? — спросил я.
— Нет.
— Вчера вечером вы встречались с чиновником Климовым.
— Встречался.
— О чём говорили?
— Он предложил сведения о хищениях в армии.
— Почему вам?
— Он знал о моих взглядах.
— Климов состоял в вашем обществе?
— Нет.
— В масонской ложе?
— Не знаю.
— Что он хотел получить за сведения?
— Защиту.
— От кого?
Рылеев посмотрел на книгу.
— Он не назвал имён.
— Тогда расскажите то, что назвал.
— Климов утверждал, что через интендантские поставки тайно переводятся деньги. Часть средств шла людям, не имевшим отношения к армии.
— Кому именно?
— Посредникам. Владельцам домов, курьерам, некоторым офицерам.
— Заговорщикам?
— Возможно.
— Вы не спросили?
— Я спросил. Он испугался и ушёл.
Бенкендорф заговорил впервые:
— Свидетель видел, как вы передали Климову конверт.
Рылеев повернулся к нему.
— Там было рекомендательное письмо.
— К кому?
— Я не отвечу.
— Почему?
— Потому что этот человек не участвовал в восстании.
— Климов погиб, — сказал я. — Склад, где он находился, подожгли. Если ваше письмо привело его туда, молчанием вы защищаете убийцу.
Рылеев побледнел ещё сильнее.
— Погиб?
Я наблюдал за его лицом. Изумление выглядело настоящим.
— Его нашли в сгоревшем складе.
— Он не должен был туда возвращаться.
— Куда должен был отправиться?
Рылеев закрыл глаза.
Несколько секунд в кабинете было слышно только потрескивание дров в камине.
— К человеку, которого называли Севером, — произнёс он.
Бенкендорф взял перо.
— Имя?
— Не знаю.
— Вы передаёте рекомендательные письма человеку, имени которого не знаете?
— Я видел его дважды. Он приносил сведения из дворца.
— Какие сведения? — спросил я.
Рылеев посмотрел прямо на меня.
— О болезни Александра Павловича. Об отказе Константина от престола. О сроках новой присяги.
— Эти сведения были достоверны?
— Да.
— Все?
Рылеев не ответил.
Я открыл один из протоколов.
— Вам также сообщили, что Сенат откажется присягать мне, несколько полков поддержат выступление, а Трубецкой получит возможность взять командование столицей.
— На тот момент мы считали сведения надёжными.
— Вы считали надёжным человека без имени?
— Его первые сообщения подтверждались.
Вот как это делалось.
Сначала неизвестный давал несколько точных сведений, не требуя ничего взамен. Когда источник приобретал доверие, к правде добавлялась ложь.
Старая схема. Она пережила века и технологии.
— Как выглядел Север? — спросил я.
— Среднего роста. Голос негромкий. Держался как военный, но мундира при мне не носил.
— Возраст?
— От тридцати до пятидесяти.
— Лицо?
— Он встречался в полутёмных комнатах. Иногда закрывал нижнюю часть лица шарфом.
Бенкендорф нахмурился.
— И вы не потребовали открыться?
— Мы получали сведения, которых не мог знать случайный человек.
— Человек, знающий государственную тайну, не обязательно является вашим союзником, — сказал я.
— Теперь я это понимаю.
— Слишком поздно.
Рылеев сжал губы.
— Для нас — да.
— А для России?
Он промолчал.
Я положил перед ним найденную у Климова записку.
— Этот знак вам знаком?
Рылеев наклонился. Его взгляд задержался на сломанном циркуле.
— Видел однажды.
— Где?
— На письме Севера.
— Что означает?
— Не знаю.
— Масонский символ?
— Похож.
— Вы состояли в ложе?
— Состоял.
— В какой?
Он назвал её.
— Север был масоном?
— Он употреблял слова, знакомые членам лож. Называл собеседников братьями, говорил о камнях, свете и строительстве.
— Это мог выучить любой.
— Мог.
Сперанский поднял голову от протокола.
— В старых ложах использовали знак сломанного циркуля?
— Мне такой неизвестен, — ответил Рылеев.
— Почему же вы доверяли Северу?
— Не из-за знаков. Он показывал документы.
— Подлинные?
— Я полагал, что подлинные.
Я выдвинул лист бумаги.
— Нарисуйте печать, которую видели.
Рылеев взял перо. Его рука не дрожала.
Он изобразил окружность, угольник, циркуль с повреждённой правой ножкой и поставил под ними три точки.
Рисунок совпал с печатью на записке Климова.
— Когда вы видели её в последний раз? — спросил я.
— Тринадцатого декабря.
— За день до выступления.
— Да.
— Что было в запечатанном письме?
— Последнее сообщение Севера. Он утверждал, что утром Сенат откажется присягать, а верные Константину части окружат дворец.
— Но Сенат присягнул мне раньше, чем вы вывели солдат.
— Мы узнали об этом слишком поздно.
— Трубецкой знал?
— Не могу сказать.
— Не можете или не хотите?
— Не знаю.
Рылеев положил перо.
— Государь, вы можете считать нас преступниками. После вчерашнего у вас есть на это право. Но мы не были наёмными исполнителями Севера.
— Он использовал вас.
— Возможно.
— Он сообщил точные сведения о престолонаследии, затем солгал о поддержке Сената и полков. Он знал, что вы пойдёте на площадь.
— Мы приняли решение сами.
— Именно поэтому вами было легко управлять. Вам не приказывали. Вам показали дорогу, по которой вы уже хотели идти.
Рылеев молчал.
— Зачем Северу понадобилось ваше поражение? — спросил я.
— Откуда вы взяли, что ему было нужно поражение?
Я развернул обгоревшую страницу.
Слова читались плохо, но фразу можно было разобрать:
«На второй круг. После крови».
Рылеев перечитал её несколько раз.
— Я этого не видел.
— Верю.
— Почему?
— Потому что человек, знающий о собственном поражении заранее, не стоял бы сейчас передо мной.
На лице Рылеева появилось горькое выражение.
— Вы полагаете, что нас намеренно отправили на смерть?
— Я полагаю, что кто-то выделил деньги на события, которые должны были начаться после кровопролития.
— Какого рода события?
— Это я намерен выяснить.
Я забрал рисунок печати.
— Где проходили встречи с Севером?
Рылеев назвал два адреса. Один находился неподалёку от дома Российско-американской компании. Второй — в съёмной квартире на Офицерской улице.
Бенкендорф передал сведения ожидавшему за дверью помощнику.
— Последний вопрос, — сказал я. — Климов сообщил вам что-нибудь ещё?
Рылеев помедлил.
— Он сказал, что деньги со складов идут не на подготовку восстания.
— А на что?
— На его последствия.
— Точные слова.
— «Им нужна не победа общества. Им нужен испуганный император».
Я почувствовал холод, не имевший отношения к зиме.
— Почему вы не сообщили об этом своим товарищам?