В плену крови

— Понимаешь, Эдгар, с твоей кровью в моё мёртвое тело проникает не только питательная сила, — говорил он, а его взгляд, казалось, был направлен куда-то сквозь меня. — Она несёт в себе саму суть твоего существа. Твою душу, если угодно. Все эти тщетные поиски музы и осколки чуткого, вечно терзаемого сомнениями ума. Каждая капля багрового золота, бегущего по твоим венам, пробуждает во мне отголоски всех чувств, что ты когда-либо ощущал. И для меня это становится своего рода… напоминанием. Слабое эхо жизни в навеки застывшем сердце, лишённом трепета радости и тяжести печали. Ведь именно через кровь смертных мы, вампиры, постигаем эти давно забытые ощущения. Но лишь на мгновение.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать весь ужас этого признания. Я был для него не просто едой. Я был наркотиком, способным на миг вернуть ему призрачную тень утраченной человечности.

— Видишь ли, в наши дни редко удаётся найти столь чистый источник, — продолжал он, и в его тоне вновь зазвучал привычный цинизм. — Не отравленный пороком, нищетой или унылым буржуазным существованием. Особенно среди знати. Но главное… — он наклонился ко мне, и его улыбка стала хищной и оскаленной. — ты был так далеко от дома. Совершенно один. Я быстро понял, что если ты исчезнешь, никто и не хватится. Вряд ли твои лондонские приятели, поглощённые своими скучными делами, додумаются искать тебя здесь. Если вообще решатся на поиски. Не думаю, что ты стал для них столь уж значительной потерей.

Его слова, отточенные как кинжал, вонзились в моё самое больное место. В одиночество, что я так тщательно скрывал даже от самого себя. Я был идеальной жертвой. Незаметным странником, чьё исчезновение не оставило бы в мире ни малейшей ряби. Все обстоятельства складывались в идеальный, зловещий узор. Я был тем самым образцом, который нельзя было упустить. И Вильгельм, будучи искусным гурманом, не преминул воспользоваться этой возможностью.

Первый месяц в этом новом аду пролетел в каком-то сюрреалистичном, болезненном тумане. Счёт времени перестал быть чем-то сакральным, и я лишь безвольно плыл по течению однообразных ночей, превратившихся в самую настоящую рутину.

Вильгельм, верный своему слову, держал меня при себе с ревностью властного собственника, чем, как я успел заметить по язвительным комментариям Юлиана и голодным взглядам Авраама, изрядно раздражал остальных членов семьи Лазарус. «Младший наконец-то обрёл свою личную реликвию, — сказала как-то Марианна, — и теперь боится, что мы поцарапаем его сверкающую позолоту».

И она была права. Я был его реликвией. Его исключительной находкой. Могу ли я гордиться этим? Едва ли…

Как и было обещано, Вильгельм пил мою кровь лишь раз в неделю. Но каждая из этих «трапез» была для него невиданным наслаждением, а для меня — нисхождением в самые глубины физического страха и неописуемой боли. Я узнал, что процесс этот отличался от обычного кормления. Случайно подслушанный разговор между Вильгельмом и Гретой приоткрыл причину: он слишком долго питался «отребьем». Портовыми шлюхами, заблудшими рабочими, бездомными и прочими бедолагами, которые не оставили бы за собой шлейфа расследований, что рано или поздно привели бы людей к замку вампиров. Эти несчастные были всего лишь расходным материалом, часть из которых, как я понял по обрывкам фраз, отправлялась на пополнение рядов вампирской прислуги, которая периодически «выходила из строя» от болезней, истощения или простой неосторожности вампиров, не слишком-то разбирающихся в условиях содержания смертных. А иные и вовсе шли на прокорм чудовищ в голодные времена, когда запасы живого, но одурманенного провианта в закрытых подвалах и комнатах иссякали.

Я постепенно складывал в голове картину их быта. Охота вампиров была вынужденно конспиративной, раскиданной по разным странам Европы. Десятки пропавших людей в одном месте посеяли бы панику и желание разобраться, привлекая ненужное внимание. Но одно-два исчезновения в разных городах — лишь сухая статистика, не заходящая дальше сплетен и недолгих поисков. Так и формировались ряды их безвольной прислуги и пополнялись мрачные кладовые во время долгих путешествий на Большую землю. И вот, после столетий такой диеты, Вильгельм наконец получил возможность раз за разом вкушать кровь «настоящей интеллигенции», как он с наслаждением выразился. Благородную, чистую и, что главное, безопасную.

Ведь по прошествии месяца меня так никто и не искал…

И с тех самых пор, как я попал сюда, каждая пятница стала для меня синонимом ада. Процесс потребления крови требовал от Вильгельма какого-то жуткого, извращённого интима. Но не физического, а эмоционального. Ему нужно было ощущать мой страх, мою борьбу, самую суть моего существа, чтобы в полной мере насладиться вкусом, приправленным состоянием души. Он никогда не лишал меня сознания заранее.

Напротив, он желал, чтобы я чувствовал всё.

Сначала леденящий укол его клыков, острый и точный, как удар стилета. Затем волна огненной боли, когда они впивались глубже, разрывая плоть и находя артерии. А после… начиналось самое ужасное. Я чувствовал, как кровь внутри меня буквально закипает, будто по венам течёт расплавленный свинец. Её вытягивали из меня с такой силой, что казалось, будто вместе с ней тело покидает жизнь. Мир сужался до этого жгучего, невыносимого ощущения опустошения, до звука его сдержанных, блаженных вздохов у моей шеи. Минуты растягивались в вечность, наполненную болью, унижением и животным ужасом.

И лишь когда он насыщался, отрываясь от моей шеи с окровавленными губами и стеклянным от наслаждения взором, моё тело, наконец, получало разрешение утонуть в небытие. И тогда я проваливался в тяжёлый, беспокойный сон, длящийся почти все выходные. Но и это не было отдыхом. Моё тело продолжало агонизировать — в лихорадке, мышечных спазмах и бесконечных кошмарах, где я вновь и вновь переживал эти несколько минут адской пытки. Как правило, я просыпался лишь к понедельнику. Разбитый, обескровленный и с новыми рубцами на шее, как напоминание о том, что через несколько дней всё это повторится вновь.

Это был бесконечный порочный круг страдания, где даже сон не приносил желанного забвения.

Ведь даже в объятиях беспамятного забытия меня не отпускал ужас. Кошмары, рождённые болью и страхом, были настолько яркими и осязаемыми, что посреди дня я то и дело просыпался в ледяном поту, а моё сердце колотилось столь сильно, словно пыталось вырваться из груди. Это состояние напоминало жесточайшую лихорадку, когда тело, измождённое до предела, пытается восстановить утраченное, но терпит поражение в битве с инородным ядом, растекающимся по венам.

Но порой, сквозь пелену этого бреда, я ощущал его присутствие.

Вильгельм сидел на краю моей кровати, недвижимый и бледный, словно изваяние, охраняющее свою собственность. И иногда его ладонь, холодная, словно высеченная из глыбы льда, касалась моего пылающего лба. Жест, полный обманчивой доброты, словно исходящий от заботливой матери, чахнущей у постели больного ребёнка.

В первые разы эта мимолётная забота смущала и даже вселяла призрачную надежду. Но глупые иллюзии развеялись быстро. Я был для него не более чем ценным источником наслаждений, чьё здоровье напрямую влияло на качество «продукта». Его беспокойство было сугубо прагматичным. Он оберегал вкус и свежесть своего изысканного лакомства, а вся его показная нежность была лишь холодным расчётом, чтобы я не испортился раньше времени.

Но даже несмотря на всю беспомощность своего положения, я порой думал о сопротивлении. Надеялся найти брешь в этой идеальной тюрьме.

Но что может хрупкий смертный противопоставить древнему злу, существующему вопреки всему рациональному? Этот замок был местом, куда не проникал солнечный свет, словно сам Господь отвёл свой лик от этой каменной гробницы, лишённой его милости и тепла. Вампиры были бессмертны, а днём, пока они спали, замок стерегли легионы их слуг, словно безмолвная, неумолимая стража.

Мысль о самоубийстве, некогда чуждая и пугающая, теперь всё чаще становилась моим навязчивым спутником…

Она шептала о простом выходе. О том, чтобы одним решительным движением оборвать эту бесконечную пытку. Но даже на это у меня не хватало духа. Цеплялся ли я за жизнь? Или же мною двигал лишь животный, слепой страх перед погружением в окончательный мрак? Но неужели эта агония была лучше, чем вечный покой? Я раз за разом не мог найти ответы на эти вопросы.

И всё же где-то в самых потаённых глубинах моей искалеченной души, под грузом отчаяния и боли теплился крошечный, упрямый огонёк надежды. Он был слаб, почти неосязаем, но он был. Слепая, безрассудная вера в то, что даже в этом царстве тьмы должен существовать проблеск спасения. Что когда-нибудь, как бы невероятно это ни было, луч света пронзит вечную ночь, и я снова смогу вдохнуть воздух свободы. Пока эта искра жила, я был обречён цепляться за существование, даже в столь извращённом его понимании.

И потому мне пришлось подчиниться законам этого проклятого места.

Перво-наперво, я научился жить в ритме вампиров: бодрствовать во время тёмных, беззвёздных ночей и пытаться спать, когда за досками окон бушевал ныне недосягаемый солнечный день. Но столь внезапная перестройка режима давалась довольно мучительно. Организм восставал, отказываясь находить покой в то время, когда привык жить, и я изнывал от бессонницы, клюя носом во время наших с Вильгельмом ночных бдений в библиотеке или во время его бесконечных монологов. Должно быть, я был похож на выброшенную на берег рыбу, беспомощно дёргающуюся в несвойственной ей среде.

Остальные же обитатели замка поначалу смотрели на меня как на диковинную, но скоротечную забаву. Я читал в их алых глазах ожидание: вот-вот Вильгельму надоест эта блажь, и он разом положит конец моему существованию. Но недели шли, и я, к своему собственному ужасу, становился привычной деталью их разношёрстного интерьера. А холодное любопытство Лазарусов постепенно оттаяло, и Вильгельм, как всегда, оказался прав.

Они стали сами искать моего общества. Ведь их общение веками ограничивалось узким семейным кругом, безнадёжно отставшим от времени, а контакты со смертными были лишь краткой прелюдией к убийству. Я же стал для них уникальным экземпляром — живой, говорящей газетой. Диковинкой из внешнего мира. Временами они «одалживали» меня у Вильгельма, как книгу из библиотеки. Марианна заставляла меня пересказывать театральные сплетни и обсуждать новых звёзд сцены. Её взгляд жадно ловил каждое слово о мире, который она могла наблюдать лишь из своей одинокой ложи. Грета болтала о городских нравах и модах, с детским любопытством расспрашивая о балах и светских раутах. Юлиан, этот двухсотлетний старик в теле мальчишки, допытывался до мелочей о паровых машинах и новых открытиях промышленной революции. А Авраам не уставал выведывать секреты современных финансовых афер, потирая руки в предвкушении новых возможностей для своей прибыли.

Но за этим интеллектуальным голодом скрывалось нечто более тёмное — чувство абсолютной власти. Они знали, что я принадлежу им. И я буду покорно отвечать на любые вопросы, как дрессированный попугай. И хоть моя кровь была для них табу, я чувствовал на себе их взгляды. Тяжёлые и оценивающие, полные каких-то тайных и невысказанных планов.

Лишь Иаков оставался непреклонен. Из обрывков разговоров я понял, что древний вампирский патриарх видел во мне лишь пищу и даже слегка презирал Вильгельма за его сентиментальность.

Но хуже всего были совместные ужины. Первое время Вильгельм настаивал на моём присутствии при их кошмарных пиршествах. Я сидел, сжимая под столом дрожащие колени, в то время как они всей семьёй накидывались на живых, трепещущих людей. Иногда жертвы были даже не одурманены, а просто связаны. И тогда вампиры смаковали не только кровь, но и отчаянные, предсмертные мольбы, вырывающиеся из дрожащих уст пленников. Слова о пощаде звучали на самых разных языках: румынском, английском, итальянском, немецком. Всё это становилось для Лазарусов своеобразным аперитивом, прежде чем они приступали к основной трапезе. И с каждым новым языком, услышанным в том жутком зале, во мне рос леденящий ужас от осознания истинного размаха их охотничьих угодий.

Мои мучения прервались неожиданно, когда в одну из ночей Иаков, не в силах сдержать голод, набросился на жертву с животной яростью, разрывая её плоть когтями и забрызгивая всё вокруг алыми ошмётками. И тогда я не выдержал. Рвотный спазм вырвался из меня прежде, чем я успел что-либо осознать. Я вскочил и, не видя ничего перед собой, опустошил желудок в ближайшую высокую вазу.

Воздух взорвался. Вильгельм вскипел от ярости, а остальные вампиры резко зашипели. Их трапеза была осквернена этим непристойным зрелищем. Но сквозь этот гневный ропот прозвучал звонкий, насмешливый голосок Греты.

— Вилли, дорогой, ну разве так можно?! — сказала она, и в её тоне была фальшивая укоризна.

К всеобщему удивлению, она подошла ко мне и протянула шёлковую салфетку, помогая вытереть лицо и унять судорожные вздохи. Её прикосновение было холодным, но в нём была странная, почти человеческая жалость. И её слова возымели действие. С той ночи мне было даровано освобождение от этих кровавых пиршеств, а еду стали приносить прямо в мою комнату.

Облегчение было безмерным. Но, как и всё в этом замке, оно имело свою цену…

Однажды ночью, едва я разомкнул глаза от тяжёлой дневной дремоты, как дверь покоев бесшумно отворилась. На пороге стоял Вильгельм, и его силуэт вырисовывался в сумраке, словно воплощённая тень.

— Я наконец нашёл для тебя кое-что особенное, mon cher! — объявил он с той же сладостью в голосе, что предшествовала прочим, особенно изощрённым, пыткам. — Персонального слугу! Впредь именно он будет приносить тебе еду. А ещё стирать одежду, брить, стричь и отводить тебя в ванную. Ведь визуальная эстетика и подача «блюда», знаешь ли, не менее важна для полноценного наслаждения кровью. Даже для нас. И впредь мне не придётся утруждать себя этими делами.

Сердце моё упало. Новый уровень контроля. Новая цепь. И когда дверь отворилась вновь, а в комнату вошёл обещанный слуга, во мне всё оборвалось…

Это был мальчик. Тот самый, что выкрикивал заголовки газет, зазывая покупателей в Констанце. Его живые, некогда бойкие глаза теперь были пусты и неподвижны, словно у стеклянной куклы. А в его маленьких, не по годам исхудавших руках был поднос с моим ужином.

— Нет… — вырвалось у меня хриплым шёпотом. Я рухнул на колени перед юнцом, схватив его за худые плечи. — Эй! Ты слышишь меня? Очнись!

Поднос с грохотом полетел на пол, тарелки разбились, еда размазалась по ковру. Но мальчик даже не вздрогнул. Он был твёрд и холоден, словно мертвец. А позади меня вдруг раздался довольный смешок Вильгельма.

— Раз уж у нас такой ценный гость, — его голос прозвучал прямо у моего уха, — то и штат прислуги пришлось увеличить. Как видишь, для этой роли сгодится любая смертная душа.

По моей щеке покатилась слеза. Горячая и предательская. От осознания полной, абсолютной бесчеловечности. Даже капля жалости была чужда этому ужасному существу.

— Он же совсем ребёнок… — прошептал я, глядя в ничего не выражающее лицо мальчика.

— Именно! — парировал Вильгельм с ледяным прагматизмом. — Шустрый. Ловкий. Живучий. Не то что остальные неуклюжие болваны. И отныне он твой. Можешь приказывать ему всё, что пожелаешь. Разумеется, в рамках доступных тебе требований, не угрожающих его истинным хозяевам. Благодаря связи с нашим коллективным разумом он теперь понимает английский и легко исполнит всё, что ты пожелаешь. Но только он один. — Вильгельм сделал паузу, наслаждаясь моим отчаянием. — Как там говорят у вас, смертных? «Раб не мечтает о свободе. Он мечтает о своих собственных рабах». Что ж, наслаждайся!

Он развернулся и вышел, оставив меня на коленях среди битой посуды и разбросанной еды, лицом к лицу с живым, дышащим напоминанием о его дьявольской сути. Вся напускная учтивость, все сладкие речи были для вампиров лишь бесконечной чередой лжи. И Вильгельм был самой сущностью этого зла, облачённого в прекрасную плоть.

А этот мальчик… он был не просто слугой. Он был очередной жертвой в бесконечной череде страданий. Как та рыжая девушка из портового кабака. Как я сам. И глядя в эти остекленевшие глаза, я понимал: жестокости Вильгельма и его рода нет и не будет никаких пределов.

И вот в одну из ночей я столкнулся с самым ужасным и самым первобытным проявлением его сущности.

* * *

Как и всегда, Вильгельм пришёл поздним вечером пятницы. Я лежал на кровати, подмяв подушку под голову, готовясь к привычной церемонии двухдневного страдания.

Но на сей раз всё было иначе…

Дверь не открылась с его обычной, змеиной плавностью. Её едва не снесло с петель одним мощным ударом, после чего в проёме возникла тёмная фигура, чуть не сбив с ног замершего в коридоре мальчишку-слугу. Вильгельм явно был не в себе. Одетый лишь в чёрные, испачканные тёмными пятнами брюки, он ворвался внутрь комнаты, беззвучно ступая босыми ногами по пыльным половицам. Кожа его бледного торса от губ до низа живота была залита засохшей, липкой кровью.

Я не успел издать и звука, когда он всей своей тяжестью навалился на меня, пригвоздив к матрасу. От него несло кислым вином и медной вонью запёкшейся крови. В тот миг, привыкший к его пятничным визитам, я почувствовал нечто новое. Дикое и неконтролируемое. Передо мной было не существо, носящее маску аристократа, а сама сущность вечного голода, внезапно затмившая остатки разума.

Губы Вильгельма оттянулись, обнажая длинные клыки. Он молчал. И это молчание было страшнее любых слов. Обычно он отпускал колкости, играл со мной, как кошка с мышью. Затем следовал ритуал: лёгкие закуски и глоток сухого вина, чтобы «подготовить вкусовую палитру». Но сегодня не было ничего. Лишь тихий, утробный стон и дикий взгляд алых глаз, в котором не осталось ничего человеческого.

Внезапно его когтистая рука впилась в воротник моей сорочки и с силой рванула. Ткань с треском разошлась, обнажив шею, ключицу и тонкое плечо. А вместе с ними — всю карту старых, затянувшихся рубцов минувших трапез. Вильгельм склонился ниже, вдыхая аромат моей кожи, словно мог учуять пульсацию крови сквозь неё.

— Вот оно… — его шёпот был похож на каменный скрежет. — Настоящее искусство!

И затем его клыки впились в мою шею.

Но это не было привычным, отточенным движением. Боль от его укуса, обычно длящаяся несколько секунд и сменяющаяся ядовитой эйфорией, сейчас не утихала, а лишь нарастала, превращаясь в огненную волну, захлёстывающую сознание. Его челюсти сжимались всё сильнее, вытягивая из меня жизнь с ненасытной жадностью.

На сей раз не было ни слабости, ни забвения. Была только боль. Бесконечная, всепоглощающая, выжигающая всё внутри. Она длилась минуты, но ощущалась как вечность. Во мне застыл крик, а тело судорожно пыталось вырваться, оказать хоть тень сопротивления. Но я был беспомощно придавлен к ложу аномальной тяжестью его тела. Вскоре волна паралича накрыла меня с головой, и я почувствовал, как с каждым ударом сердца из меня постепенно уходит жизнь.

И лишь тогда, когда мир начал затягиваться чёрной пеленой, а в ушах зазвенела абсолютная тишина небытия, Вильгельм остановился. Почти с испугом он отпрянул от моей шеи, дрожащей рукой вытирая окровавленный рот.

— Чёрт! — его голос прозвучал чуждо и как никогда тревожно. — Что я наделал…

Мне едва удалось расслышать эти слова. Шум в ушах быстро нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. Тьма затягивала меня, мягкая и безразличная. Сознание гасло, уступая место холодному, бездонному вакууму. И последней мыслью, проносящейся в моём угасающем разуме, было смутное ощущение, что на этот раз я могу уже никогда не проснуться.

Глава 8

Пробуждение было похоже на медленное, мучительное всплытие со дна ледяного омута. Сознание возвращалось ко мне обрывками, каждый из которых приносил с собой новую волну страданий.

Но в этот раз боль была иной. Глубокой, разлитой по телу, будто всё моё существо кто-то беспощадно перемолол в жерновах. Обычная ломота после вампирских укусов казалась лёгким недомоганием по сравнению с тем, что я чувствовал сейчас. Каждая кость, каждый мускул пронзительно выли в унисон, голова раскалывалась на части, а в ушах стоял такой гул, что я едва слышал собственное хриплое дыхание. Меня бросало то в леденящий озноб, то в лихорадочный жар, и я чувствовал себя разбитым сосудом, из которого выплеснули всё содержимое.

Сквозь мутную пелену перед глазами я различил смутные фигуры. Прислуги, безмолвные и эффективные, хлопотали вокруг, подбрасывая поленья в камин и расставляя на комнатных столиках подносы с едой и питьём. Восстановление обещало быть долгим…

И тогда я увидел его. Вильгельм стоял в ногах кровати, привычно неподвижный, а его взгляд был прикован ко мне. Уловив, что я пришёл в себя, он резким, почти небрежным взмахом руки отослал слуг прочь. Комната опустела в мгновение ока, и мы вновь остались одни. От того обезумевшего зверя, что набросился на меня, не осталось и следа. Он вновь был безупречен — чист, ухожен, облачён в бархатный домашний костюм. Лишь тень усталости в его глазах выдавала пережитое наваждение.

— Я уж думал, не очнёшься, — его голос был тихим, и в нём, к моему удивлению, прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего сожаление. — Хоть ты и представляешь для меня сугубо прагматичный интерес, я вынужден просить прощения. Той ночью я был слегка… одурманен. И заметно увлёкся. Подумать только, ещё капля крови, и я убил бы тебя. Или того хуже. Ну, как ты себя чувствуешь?

Он что, сам не видел, в каком я состоянии?

— Плохо, — просипел я, с трудом узнавая свой собственный пересохший и разбитый голос. Каждое слово отдавалось болью в горле. — Но, думаю, жить буду. Сколько я проспал?

— Четыре ночи. И твой организм всё ещё на грани. Так что придётся провести в постели ещё денёк-другой. Только… — он сделал паузу, и в его взгляде появилась тревожная серьёзность. — сперва я должен кое-что проверить.

Он бесшумно подошёл и сел на край кровати. Я невольно отодвинулся, холодок страха пробежал по спине. Но прежде чем я успел что-либо спросить, его рука плавным движением извлекла из складок сюртука небольшой отточенный нож, из тех, что прислуга использует на кухне.

— Убей себя, — тихо, но чётко приказал он.

Я замер, ледяное недоумение смешалось с нахлынувшим ужасом.

— Ч-чего? Зачем?

— Потому что я приказал! — его голос приобрёл стальную твёрдость. — Сейчас же возьми нож и вгони его себе в глотку!

Я переводил взгляд с холодного лезвия на его алые глаза. В них не было и тени насмешки или игры. Только полная, пугающая серьёзность.

— Ну уж нет! — мой крик вышел слабым, но отчаянным. Я отполз к изголовью, спина упёрлась в холодную стену. — Я не стану! Хочешь убить меня — сделай это сам!

И тогда его лицо озарила знакомая ухмылка. Вильгельм отложил нож на прикроватную тумбу с лёгким, почти небрежным щелчком.

— Фух… похоже, пронесло, — произнёс он с явным облегчением.

— Да о чём ты вообще?! — вырвалось у меня, пока сердце всё ещё бешено колотилось.

— Когда вампир поглощает людскую кровь, есть три исхода этого действия, — начал объяснять Вильгельм, словно читал рутинную лекцию. — Кровавое пиршество с неминуемой смертью жертвы в конце, лёгкая трапеза с сохранением жизни, как в твоём случае, и… третий, самый редкий вариант. Если выпить достаточно крови, чтобы отбросить жертву на самую грань между жизнью и смертью, то через несколько дней тяжёлых метаморфоз её сердце умирает. Однако… тело продолжает жить. И тогда человек становится «отродьем».

Я смотрел на него, не понимая.

— И чем же это грозит? Я стал бы… как они? — я кивнул в сторону двери, за которой, как я знал, стоял мой личный юный слуга.

— Нет, что ты! — Вильгельм засмеялся. — Прислужники — это совсем другое. Для их создания достаточно заставить любого смертного выпить достаточно нашей вампирской крови. После этого они остаются полностью лишены собственной воли и сознания, беспрекословно подчиняясь каждому представителю нашей… стаи, если угодно. Ведь помимо коллективного интеллекта, узы вампиров скрепляются и общей родовой кровью. А вот отродье — это первая ступень к тому, чтобы стать одним из нас. Оно получает как часть нашей силы, так и все наши слабости. В том числе жажду. Но самое главное: отродье всецело подчиняется тому вампиру, кто его обратил, при этом сохранив сознание, в отличие от слуг. И я по собственной глупости едва не сделал тебя своим вечно голодным рабом. Ты сохранил бы личность, но следовал любому моему приказу. Даже убил себя, если бы я приказал. Но, как ты понимаешь, подчинять тебя таким образом пока что не входит в мои планы. Ведь тогда тобой уже нельзя будет лакомиться! Ибо кровь отродья, как и кровь прочих себе подобных, для вампира является настоящей отравой.