В плену крови

Я машинально дотронулся до шеи, сквозь воротник рубашки нащупав россыпь свежих, ещё пылающих рубцов.

— Надеюсь, впредь ты будешь осторожнее. Мне и самому не хотелось бы становиться хоть сколь-нибудь похожим на вас…

— А вот сейчас обидно, вообще-то! — он фальшиво надулся, и я с облегчением увидел в нём того самого знакомого Вильгельма. Он был всё столь же чудовищным, но вновь предсказуемым. И от этого мне стало заметно легче. А потому я набрался смелости для ещё пары вопросов.

— И чем же ты был так «одурманен»? Обычно твоё поведение куда… сдержаннее.

— Голод, дорогой мой. Ты не представляешь, насколько сильна бывает неутоляемая жажда крови. Порой она и вовсе превращается в настоящий огненный шар в груди, способный превратить в ад даже наше бессмертное существование. В порыве разыгравшегося аппетита я заглянул в закрома, с несчастьем обнаружив, — он поморщился, — что часть провизии начала «портиться». Двое мужчин и одна женщина. Слишком долго они жили в тёмном подвале замка. Стали чересчур старыми и измученными, как забытые в недрах кладовой фрукты. И само собой, никто из семейства уже не хотел их есть! По одному только запаху было ясно, что кровь будет горькой, с тяжёлым душком. Но я принял эту ношу и избавился от них, пока продукт совсем не пропал. Только вот… голод лишь усилился. Причём до небывалых масштабов. Порой я и сам не понимаю все эти мистические аспекты нашей физиологии. Мне ведь всего сто лет. Ну, плюс-минус. И я ещё не научился так же виртуозно контролировать позывы голода, как, скажем, Марианна. Вот уж кто умеет всегда оставаться воздержанной и аскетичной. Я же попросту не смог сдержать инстинкты.

Ответ был логичным, но оставался ещё один, немного щекотливый вопрос.

— А полуголый ты зачем был? — спросил я и тут же пожалел, ощутив, как горит лицо. — Так кровь вкуснее что ли?

Вильгельм рассмеялся, и в его смехе снова зазвенел знакомый, почти человеческий задор.

— Ах, это! Я просто слегка испачкался, пока потрошил несчастных стариков. А ещё… ну, скажем так, страсть нахлынула. Со мной такое иногда случается. Молодой ещё.

Мысль о том, что к его неконтролируемой жажде может добавиться ещё и неконтролируемая «страсть» заставила меня поёжиться.

— А мне об этом… тоже стоит беспокоиться?

Он посмотрел на меня с преувеличенным недоумением, а затем разразился новым смехом.

— Об этом — точно нет! Ты, мой дорогой Эдгар, при всём твоём утончённом очаровании, совершенно не в моём вкусе. Я предпочитаю рыжеволосых девиц, как ты уже мог догадаться. Вернее, предпочитал при жизни. И, если уж на то пошло, — он понизил голос до конфиденциального шёпота, — после превращения тела вампиров остаются, по большому счёту, мертвы и совершенно бесплодны. Так что никаких непотребных мыслей и возникнуть-то не могло. Ведь любые физические близости нам попросту недоступны.

— Значит, в том борделе ты не…?

— Боже, Эдгар, конечно, нет! — отмахнулся он. — Та рыжуля была, конечно, очень симпатична, но единственное, что я мог от неё взять — это её восхитительную кровь. И поверь, это удовольствие для нас куда выше любых человеческих утех.

Он поднялся, отряхнул несуществующую пыль с бархата и поправил манжеты.

— Думаю, на сегодня вопросов достаточно. Отдыхай. Грядущую пятницу мы пропустим, чтобы твоему телу хватило времени на восстановление. Я ведь не изверг.

Затем повернулся к выходу, и я снова увидел в его улыбке не заботу, а холодный расчёт. Он всего лишь давал своему деликатесу дозреть. Отдохнувшее, здоровое тело даст более насыщенную, чистую кровь. Всё в этом проклятом месте, даже приятная милость, имело свою цену. И пока я лежал, разбитый и опустошённый, я понимал, что эта пауза — не передышка, а лишь затишье перед следующим витком моих вечных мучений.

Дверь закрылась за Вильгельмом, и комната погрузилась в гробовую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине и тяжёлым, прерывистым дыханием, вырывавшимся из моей груди. Но сквозь туман боли и истощения мой разум, словно тонущий в полумраке, ухватился за обломки новых знаний. Они всплывали в сознании обрывками, яркими и обжигающими.

Вампирские силы? Слабости? Вампиром можно… стать?

До этого мгновения я видел в них незыблемых демонов, порождений самой вечностью ночи, чьё могущество ограничивал лишь солнечный свет. Как высших существ, чья воля — нерушимый закон для нас, смертных плебеев. Но теперь я знал, что они когда-то ходили по земле, как и я. Они дышали, любили, смеялись, даже боялись. Они были… людьми. Совершенно обычными, живыми людьми. Эта мысль стала подобна трещине в гранитной стене, за которой скрывалась непостижимая бездна истины.

Но как же это происходит? И кто из них был первым? Ведь должен же быть своего рода «нулевой вампир». Был ли это Иаков? Его древний, иссохший облик, столь отличный от сохранившейся юности остальных, слишком явно кричал об этом. Но это всего лишь теория, не имеющая явных доказательств. Да и он сам ведь должен был как-то обрести эти силы, если они передаются от носителя к носителю. Не знаю. Но мне нужно это узнать! И самое главное, что засело в моём измождённом сознании, пустив извилистые корни, было жгучим и как никогда ясным.

Если у них есть слабости… значит, их можно убить.

Эта мысль не была панической или отчаянной. Она была холодной и твёрдой, как сталь. И вся моя прежняя безнадёжность, все мысли о том, чтобы самому оборвать эту агонию, тотчас развеялись как дым. Нет. Я не уйду так легко. Я не стану тихой жертвой. Молчаливым сосудом, чью кровь будут смаковать каждую чёртову пятницу. Несмотря на всё бедство своего положения, я стану самым неуступчивым узником этой ужасной клетки. Я буду наблюдать за вампирами, искать каждую скрытую брешь в их броне, каждый намёк на уязвимость. И если им всё же суждено будет меня сломить, то, вопреки ожиданиям, я окажусь тем непроходимым комом, что застрянет в горле у каждого представителя их проклятого рода, даже если за это придётся отдать собственную жизнь.

Я заставлю их почувствовать, что даже слабейшее из существ способно поднять голову.

Так в горниле боли и унижения родилась новая цель. Моя месть. Раз уж мне было суждено застрять здесь, я превращу своё заточение в настоящее поле битвы. Я буду изучать их, этих «высших существ», как учёный изучает насекомых под стеклом. Их привычки, их иерархию, их прошлое. Какие осколки человечности, если таковые вообще остались, ещё теплятся в их бессмертных, бесчувственных сердцах? Как им удаётся веками скрываться среди людей? Есть ли другие, подобные им? Каков полный спектр их сил, помимо вечной жизни и гипноза? И самое главное… каковы их истинные слабости? Я уже видел одну: непереносимость солнечного света. Это была трещина. А значит, где-то должны быть и другие.

И пока я строил эти планы в своём воспалённом мозгу, ещё одно ощущение, неуловимое и тревожное, прорвалось сквозь боль.

Запах. В комнате витал странный аромат, чуждый привычной ауре Вильгельма с его цитрусовой свежестью и томным мускусом. Этот запах был иным. Едким, кисловатым, грубо перебитым тяжёлым, почти лекарственным духом гвоздики. Но что самое странное, он был знакомым. Призрачный шлейф, витающий на самой грани памяти. Я точно знал этот запах и мог бы поклясться в этом! Но измождённое сознание отказывалось выдать его источник. И всё же ясно было одно.

Здесь был кто-то ещё…

Пока я лежал в беспамятстве, кто-то, кроме Вильгельма, стоял у моей постели. Кто-то, кому слуга не посмел бы преградить путь. Эта мысль была ледяной иглой, вонзившейся в самое сердце моей новой, хрупкой надежды. В этом замке тайн и ужасов оказалось куда больше, чем можно представить. И я был полон решимости раскрыть их все.

С того злополучного вечера в наших с Вильгельмом отношениях наступила странная перемена. Вампир, прежде державший меня на невидимом, но ощутимом поводке, внезапно ослабил хватку. Непонятно было, двигало ли им некое подобие раскаяния за слишком сильный укус или же это был холодный расчёт. Но едва я встал на ноги, мне была дарована неслыханная доселе свобода. Теперь я мог бродить по замку один, даже глубокой ночью, без его тени за спиной или безмолвного слуги в качестве провожатого. Более того, мне дозволялось пересекать пороги покоев и других обитателей этого чудного места.

Я ясно понял: коллективный разум, что связывает вампиров единой телепатической сетью, уже оповестил семью о случившемся инциденте. И если Вильгельм испытывал нечто, отдалённо напоминающее вину, то, возможно, и другие Лазарусы разделяли это чувство.

Какой бы ни была причина, я решил воспользоваться ею сполна. Чтобы зафиксировать свои находки, я выпросил у Вильгельма толстый кожаный дневник под предлогом зарисовок и творческих порывов. «Художнику необходимо воплощать свои грёзы в жизнь даже во время бессрочного заточения», — сказал я ему. В действительности же эти страницы должны были стать хроникой моего личного исследования. Я вознамерился потратить ближайшие месяцы на изучение этих сверхъестественных существ. И кто знает, быть может, в лабиринте тайн и кошмаров я всё же сумею найти нить, что выведет меня к свободе.

Так я и начал свою работу.

День за днём, ночь за ночью, в любое доступное мне время я собирал крупицы информации. Обронённую в споре фразу, случайный намёк, обрывок подслушанного разговора. И постепенно мозаика начала складываться на страницах моего дневника, открывая поразительную истину: семья Лазарус вовсе не была настоящей семьёй.

Никто из них не был связан между собой привычными кровными узами. И это сполна объясняло все их разительные отличия. Иаков с его древней, истинно румынской сущностью, как оказалось, был хозяином этих скал ещё в тёмные века. Авраам, что был младше его на несколько столетий, дышал жарким солнцем и страстью Испании эпохи ярких морских сражений и походов бравых конкистадоров. В Вильгельме же угадывалась утончённая, язвительная меланхолия Франции. Марианна и Грета с их чёткими, почти педантичными манерами и акцентами, были явным порождением немецких земель. Только «мать» отбросила оковы смертной жизни в начале семнадцатого века, тогда как её названная дочь — аж в конце восемнадцатого. Лишь происхождение Юлиана долгое время оставалось для меня загадкой. Но его речь, лишённая явного акцента, и цинизм, отточенный в туманных спорах, наводили на мысль о столь знакомой мне Англии.

Ожидаемо, их быт слабо походил на семейную идиллию. Они постоянно пререкались, а их диалоги были полны колкостей и скрытых угроз. Порой даже их собственные имена здесь были не в ходу. Вместо них использовались прозвища и клички, отражавшие сущность каждого члена стаи. Иакова иногда величали «Патриархом» или попросту «стариком». Авраам и Марианна навсегда застряли в ролях «отца» и «матери», несмотря на то, что никогда не имели настоящих детей и вообще как будто одновременно любили и ненавидели друг друга. Юлиана же за его едкий, подрывающий привычные устои нрав звали «Анархом».

А Вильгельм… его звали «Младшим».

И лишь со временем я узнал истинную причину. Он был самым молодым в этой стае. Ему было чуть меньше ста лет, что для вампира считалось крайне малым сроком «жизни». Ирония судьбы заключалась в том, что Юлиан, чьё тело навсегда застыло в облике худощавого отрока, был старше его почти на два столетия и даже на век опережал Грету. Трудно представить, каково это — быть двухсотлетним существом, несущим в себе мудрость и усталость эпох, но обречённым навсегда застрять в теле мальчишки, к которому все относятся как к неразумному и вечно бунтующему ребёнку. Этим и объяснялась вся его язвительность и горечь унизительной участи. Даже Вильгельм, казалось, пользовался в их иерархии большим весом, чем вечный подросток Юлиан.

Всё это было бесконечно любопытно.

Каждый новый факт, каждая деталь были очередным кирпичиком в стене моего понимания. За которым, я надеялся, последует и сила. Сила, которая однажды поможет разрушить оковы этой чудовищной клетки. Мои наблюдения за их языковыми привычками и образом жизни постепенно сложились в чёткую, пугающую картину. Их полиглотство — это не прихоть и уж точно не дань культуре. Это всего лишь очередной инструмент охоты.

Румыния, при всей её гостеприимной мрачности, была слишком тесным местом для вампирских угодий. Слишком много пропаж на столь ограниченной территории неминуемо привлекло бы внимание. Поэтому их сети оказались раскинуты по всей Европе. Франция, Германия, Италия, Дания, Англия, Испания. А туристы, чьи исчезновения в чужой стране стали бы не более чем головной болью властей и статистикой для страховых компаний, были самой идеальной добычей. И знание языков становилось ключом к тому, чтобы незаметно подобраться, заманить и усыпить бдительность глупых смертных.

Их акценты, эти лингвистические шрамы, стали для меня своеобразным детектором лжи их возраста. Чем древнее вампир, тем архаичнее и неуклюжее звучала его речь. Самым примечательным, конечно же, был Иаков. Его голос исходил из совершенно другого времени, грубый и неотёсанный, полный оборотов, давно канувших в лету. Слушать его — всё равно что слышать эхо склепа, жуткое и неуместное в современном мире. Именно поэтому «дети» — Вильгельм, Грета и Юлиан — оказались куда более приспособлены, чем их «родители». Авраам и Марианна предпочитают оставаться в тени, их вековые привычки и акценты сложнее скрыть. А Иаков и вовсе стал вечным затворником острова. Он никогда не покидал замок, его мир сузился до каменных стен и древнего наречия, на котором уже никто не говорит.

Экспедиции вампиров на Большую землю — это тщательно спланированные рейды по пополнению пищевых запасов. Каждый раз они возвращаются в замок с трюмами, забитыми «провизией». Живыми, одурманенными людьми, которые месяцами будут томиться в подвалах и катакомбах, а также обычной человеческой едой. Последняя, впрочем, необходима лишь для пропитания слуг и жертв, которых необходимо было поддерживать в относительно живом состоянии. Хлеб изготавливают прямо в замковых пекарнях, здесь же жарят мясо, тушат овощи и подают спелые фрукты. Призрачная пародия на организованную, нормальную жизнь, разыгрываемая в этом царстве смерти.

Я наблюдал, как вампиры после своих кровавых пиршеств устраивают странные, почти что светские рауты с вином и изысканными блюдами. Вильгельм как-то признался, что их мёртвый, извратившийся метаболизм почти не воспринимает питательные вещества из человеческой пищи, полностью усваивая её без нужды в переработке. А чтобы почувствовать хотя бы намёк на опьянение, им требуется выпить настолько огромное количество алкоголя, что могло бы свалить с ног целый полк солдат. «Это просто… воспоминание на языке, — сказал он тогда, с наслаждением потягивая бургундское. — Тень былого, человеческого удовольствия. Но ничто из этого не сравнится со сладостью крови.»

Что касается Румынии, то здесь у семьи Лазарус действовал настоящий отлаженный механизм конспирации. И Вильгельм был их единственным публичным лицом. По хлипкой легенде, он — молодой, эксцентричный аристократ, унаследовавший родовой замок, чьи прошлые владельцы трагически погибли при загадочных обстоятельствах. Его облик и обаяние были идеальны для этой роли. Достаточно молод, чтобы не вызывать вопросов об отсутствии старения в ближайшие десятилетия. И достаточно зрел, чтобы к нему относились серьёзно, в отличие от вечного подростка Юлиана. Остальные же вампиры оставались для местного люда не более чем призраками. Тенями за его плечом. Никто в прочих странах Европы даже не подозревает, что древнее зло, обитающее в замке на утёсе посреди Чёрного моря, отнюдь не единолично. Оно коллективно. И оно наблюдает за ними через обманчиво-человечные глаза.

Но один вопрос всё время не давал мне покоя…

Зачем вампирам весь этот сложный и рискованный логистический кошмар? Тайком перевозить людей через пол-Европы, когда можно было просто переселиться в густонаселённый город, где свежая кровь буквально текла бы рекой? И однажды, когда мы с Вильгельмом разбирали очередную партию книг, прибывших в общую библиотеку с Большой земли стараниями Юлиана, я набрался смелости и задал его вслух.

— Слушай, а не проще было бы охотиться там, где изначально добыча в избытке? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как простое любопытство, а не вызов или непокорная дерзость.

Вильгельм отложил фолиант и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой, будто я спросил, почему рыба не живёт на суше.

— Здесь наш дом, Эдгар, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала нота чего-то, отдалённо напоминающего почтение. — Родная почва. Камни этого острова, земля, да даже сам воздух… они питают нас. И это не просто метафора. Это наша суть. Чем дальше мы уходим от родной обители, тем больше угасаем и не можем до конца восстановиться. Связь вампира с землёй, на которой он обратился, прочнее даже самых крепких цепей.

Его слова заставили меня вспомнить ту ночь на «Артемиде». Я видел, как он спит, сжимая в пальцах маленький, потрёпанный мешочек из грубой ткани.

— Значит, это была земля с острова? — вырвалось у меня. — Ты спал, держа её в руке.

Он кивнул, и его взгляд на мгновение стал отстранённым, словно он сам с трудом вспоминал те дни, когда я ещё не был его собственностью.

— Именно. Даже горсть родной почвы где-то поблизости даёт нам силу и делает сон спокойным. Мы всегда берём её с собой в долгую дорогу. Без этого наши путешествия стали бы настоящей пыткой.

И тогда всё встало на свои места. Их кочевой образ жизни, их охота вдали от дома — это не свободный выбор, а вынужденная необходимость, диктуемая самой их природой. Они были привязаны к этому проклятому острову невидимой связью, и любое удаление от него требовало усилий и своеобразного «якоря» в виде хотя бы малой горсти местной земли. Этот остров был их источником силы и их же вечной тюрьмой. Они могли сколь угодно далеко забраться в мир людей, но, в конечном счёте, их неминуемо потянуло бы обратно, к этим мрачным скалам, в лоно древних, извилистых стен, бывших для них и крепостью, и склепом.

Помимо моих тайных изысканий о природе вампиров, я нашёл и другое, менее мрачное прибежище — большую библиотеку замка. Она поражала своими размерами, легко соперничая с той, что я посещал в лондонском университете. Но если та была храмом точных наук и современной мысли, то здешние собрания были тихим мавзолеем ушедших эпох. Тысячи фолиантов, многие из которых видели рассветы и закаты целых столетий, были посвящены истории, искусству и культуре народов, чьи империи давно обратились в пыль. С какой же тщательностью вампиры пополняли эту коллекцию? Я не мог не восхищаться, несмотря на весь ужас моего положения. Они не желали оставаться просто чудовищами во тьме. Они учились, впитывали, стремились понять мир, который покинули. Даже если конечной целью была лишь безупречная мимикрия, сам подход вызывал уважение. Холодное, отстранённое, но полное искренности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.