В плену крови

Оставалось лишь дождаться кукловода.

К восьми часам я был уже почти полностью готов. Облачился в серый костюм — свой единственный доспех в этой странной войне с самим собой. Парфюм, одолженный у Кристиана, добавил лёгкую, неуместную ноту цитруса к моему привычному запаху скипидара и отчаяния. Непокорная шевелюра, как всегда, жила своей жизнью. Но я как мог старался привести её в порядок.

Однако Кристиан, верный своему долгу няньки, всё-таки устроил последний залп предупреждений, нервно переминаясь с ноги на ногу, пока я в последний раз проверял свой вид перед зеркалом в тесной прихожей.

— Эдгар, я тебя умоляю, опомнись! — его голос, полный беспомощной тревоги, резал воздух за моей спиной, пока я тщетно сражался с помятым галстуком. — Из-за этого прохвоста Лазаруса ты рано или поздно ввяжешься в историю, из которой я уже не смогу тебя вытащить! Слушай, можешь считать меня параноиком, но ты ведь мой друг! А моя жена до сих пор млеет от одного вида того портрета, что ты написал для нас. Поэтому я навёл кое-какие справки об этом твоём Вильгельме. И знаешь, что выяснил?

— Что он устраивает бесовские оргии с пингвинами в масках Королевы Англии? — флегматично поинтересовался я, не отрываясь от зеркала.

— Хуже! Я не нашёл ровным счётом ничего! — Кристиан резко развёл руками, напоминая адепта сумасшедших теорий. — Его видят среди знати крайне редко, и он никогда не появляется при свете дня. Его корабль не ходит под нашим флагом, всякий раз бесследно скрываясь в тумане над морем. А его команда… говорят, они никогда не сходят на берег. Не пьют, не ищут внимания женщин или иных земных приключений. Они лишь безвольно вкалывают на проклятой палубе день и ночь. Всё это слишком похоже на…

— Образцовую дисциплину? — вставил я, наконец закончив с галстуком.

— На нечто потустороннее! — парировал он. — Мне сказали, вы были на одном из тех идиотских оккультных обрядов. А ведь нормального человека туда и калачом не заманишь!

— А что такого? — я наконец повернулся к нему, с наслаждением наблюдая, как его лицо искажается от досады. — Народ там подобрался на редкость душевный. И атмосфера просто неподражаема! Напитки, правда, подкачали, но зрелище, безусловно, того стоило.

Кристиан тяжело вздохнул, смиряясь с собственным бессилием. Сквозь его страх проступала почти отеческая забота, которую мне было одновременно и приятно, и досадно отвергать.

— Ладно. Хвала богам, этот кошмар скоро закончится. Он вернётся в свой проклятый замок, а ты — домой, в Лондон.

— Да, в Лондон. — Мои слова прозвучали горькой усмешкой. — Где меня будет ждать любимая мастерская, полная бездушных холстов и неминуемого забвения. Жду не дождусь…

В этот момент в прихожей раздался тяжёлый, властный стук. Сердце ёкнуло, предвосхищая долгожданную встречу, и я рванулся открывать, оставив Кристиана наедине с его тревогами.

Распахнув входную дверь, я увидел Вильгельма. Он стоял на пороге, безмятежный и утончённый, в своём излюбленном бирюзовом костюме, казавшемся дерзким вызовом промозглому ветру. Но холод будто не смел коснуться его.

— Добрый вечер, дружище! — его голос прозвучал слегка насмешливо, явно предвосхищая очередной вызов. — Готов к последнему путешествию?

— Ещё бы! Дай только найду шарф.

Я было ринулся вглубь прихожей, но тут же замер, осознав неловкую паузу. Ведь Вильгельм всё так же стоял за порогом, изящно опираясь на трость и заслоняя собой тусклый свет фонаря. Заметив моё недоумение, он мягко улыбнулся.

— Могу я войти?

А ещё меня чопорным как-то называл…

— Конечно! Входи, чувствуй себя как дома, — ответил я, однако Вильгельм лишь усмехнулся, перекинув трость в другую руку.

— Благодарю за радушие, но боюсь, я обращался к хозяину дома. — Его взгляд скользнул за мою спину. — Дорогой Кристиан, не сочти за труд. Старомодная привычка. Позволишь ли переступить порог твоего гостеприимного жилища?

Мой беспокойный друг тихо фыркнул и нехотя сделал приглашающий жест.

— Разумеется. Входи уже, — пробурчал он без тени удовольствия. — Друзья Эдгара — мои друзья.

Лишь тогда Вильгельм пересёк порог. Его шаг был бесшумным, а взгляд скользил по деталям прихожей с любопытством коллекционера.

— Премного благодарен! У вас тут весьма уютно.

— Это заслуга Кристиана. Увидь ты мою лондонскую берлогу, в обморок бы упал, — усмехнулся я, продолжая рыться в комоде.

— Неужели всё настолько плачевно?

— Скажем так, моя квартира — это гибрид захламлённой кладовки и импровизированной мастерской для личных работ. Хаос, рождённый творческими потребностями.

— Ну, у каждого свой подход к работе. Видели бы вы игровую комнату моей сестры…

— У вас есть сестра? — вдруг оживился Кристиан, не упуская возможности копнуть глубже в своём глупом расследовании. — И сколько же ей лет? Отчего её никогда не видно в наших краях?

На лице Вильгельма на мгновение мелькнула лёгкая задумчивость.

— Она не слишком-то любит местный колорит. Предпочитает общество своих любимых кукол. А насчёт возраста точно не скажу. Лет семнадцать, вроде. Или около того.

— Ну хоть помнишь, что она младше, — усмехнулся я.

— Порой я не уверен и в этом… — парировал Вильгельм, и в его глазах мелькнула искорка нетерпения. — Так ты готов?

А я всё не мог найти проклятый шарф!

— Боюсь, ещё нет. А знаешь что? К чёрту! Оставлю шею открытой на милость ветру! — решительно сказал я, захлопнув дверцу шкафа.

— Великолепное решение! — одобрил Вильгельм, и его улыбка показалась мне чуть более широкой, чем обычно. — Тебе так даже больше идёт.

Оставив поиски, я взял со стойки тяжёлое серое пальто с чёрным воротником, продолжив торопливо одеваться.

— Зато рискую вернуться в Лондон с жгучей ангиной. Будь другом, подай тот цилиндр.

Я указал на вешалку у дальней стены. Однако Вильгельм не двинулся с места. Его взгляд скользнул в ту сторону и замер на большом зеркале, висевшем рядом. В его позе на мгновение проскользнула странная скованность. И лёгкая, почти неуловимая брезгливость.

— О, я бы с удовольствием, но боюсь наследить на этом чудесном паркете, — вежливо возразил он.

Я окинул взглядом прихожую и понял: с самого начала он не отходил от порога дальше, чем на пару шагов, будто невидимая стена отделяла его от остальной части дома.

— Что ж, тогда подожди меня на улице. Я мигом.

— Замечательно. — Его лицо вновь осветила лёгкая улыбка. — Я буду ждать.

Он развернулся и вышел с той же беззвучной грацией, оставив за собой лёгкий шлейф недосказанности.

Мы не прошли и десяти шагов от порога, как Вильгельм, небрежно взмахнув тростью, остановил один из пролетавших мимо экипажей. Его жест был так же естественен и властен, как если бы он отдавал приказ собственному слуге.

— Пожалуй, сегодня дадим ногам отдых, — сказал он, пропуская меня внутрь. — Силы ещё пригодятся нам для кое-чего более… утончённого.

Мы погрузились на мягкие кожаные сиденья, уносясь в пульсирующую темноту ночного Бухареста. Последующие полтора часа растворились в лёгком, почти гипнотическом потоке многочисленных бесед. С Вильгельмом было поразительно легко находить общий язык. Он парил от темы к теме с лёгкостью колибри, перескакивая с философских трактатов на светские сплетни, с тонкостей виноделия — на сюжеты последних театральных премьер, о которых он мог судить не по ярким уличным афишам, а как искушённый зритель, видевший их собственными глазами. Глазами, которые, казалось, впитывали всё вокруг с ненасытной жадностью. Затянувшееся движение сквозь ночной город постепенно сбрасывало с него лоск центральных улиц, обрастая шрамами бедных кварталов. Но я почти не замечал этого перерождения за окном. До самого конца пути Вильгельм осыпал меня различными рассуждениями и историческими фактами, преподнося их столь ярко, что даже самые запылённые события прошлого словно оживали, обретая плоть, кровь и страсть.

— …и именно поэтому этот якобы «шедевр» на поверку оказался не более чем гениальной подделкой, — закончил он очередной исторический бенефис, и в тот же миг экипаж с лёгким скрипом замер посреди дороги.

— Приехали, джентльмены, — пробурчал возница.

Я выглянул в окно, ожидая увидеть нечто соответствующее нашему разговору. Может, особняк в стиле модерн или загадочный полуразрушенный аналог палаццо. Но вместо этого мой взгляд упёрся в грязный тротуар, залитый жёлтым светом одинокого фонаря. И в этом же свете мерцала афиша крайне сомнительного заведения, вызывающим шрифтом кричавшая о вещах, которые в приличном обществе не принято обсуждать вслух.

Покинув экипаж, я уставился на кривую вывеску, пытаясь разобрать полустёртые слова.

— «Гнездо Стригойки»? — с трудом выговорил я. — Это ещё что такое?

— Что-то вроде ведьмы. Местный фольклор, — пренебрежительно бросил Вильгельм, поправляя перчатку.

— Да я не об этом! Что это за место?

Мой взгляд скользнул по облупленному фасаду, утопающему в тенях узкого переулка. Из-за заляпанного окна доносились хриплые звуки цитры и приглушённый женский смех, смешанный с глухими стонами. Воздух вокруг здания был густым и тяжёлым, пропахшим дешёвым табаком, перегоревшим маслом из ламп и чем-то сладковато-приторным. Ржавая водосточная труба, оторвавшись с одного конца, безнадёжно протекала, оставляя на стене тёмное, мокрое пятно, напоминающее кровавый подтёк. Дверь, некогда выкрашенная в яркий цвет, теперь представляла собой шелушащуюся груду облезлой краски, сквозь которую проступала гнилая древесина.

— Бордель, — ответил Вильгельм так же спокойно, как если бы мы стояли у входа в городскую библиотеку.

— И что мы здесь делаем? — в моём голосе явно слышалась нарастающая тревога. — Мы, конечно, посетили много сомнительных мест, но это…

— Ты же хотел новых впечатлений, так? — перебил он, и его голос приобрёл стальные нотки.

— Да, но как перспектива подхватить коктейль венерических заболеваний должна вернуть мне утраченное вдохновение? — я непонимающе развёл руками.

— Поверь, проблема существования, лишённого прежнего вкуса, мне… скажем так, довольно знакома, — его губы растянулись в хищной улыбке, на мгновение обнажив неестественно острые клыки. — Я и сам когда-то музицировал днями напролёт. Как однажды… шёпот музыки внезапно затих навсегда. Так бывает со всем, за что я ни возьмусь. И единственное лекарство — хорошая эмоциональная встряска. Мощный удар по нервам. И поскольку ты уже перепробовал все благородные пути, я решил провести тебя в самую глубь тьмы и пороков, где чувства проявляются ярче и острее всего. И знаешь что? — он шагнул вперёд, слегка нависнув надо мной. — Думаю, настала пора наконец коснуться дна этой пучины.

Он уверенной походкой направился к облезлой двери.

— Постой, мы что, правда туда зайдём? — выдохнул я, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине.

— Да.

— И будем пользоваться услугами куртизанок?

— Не сомневайся.

— А если они… ну, знаешь… и правда нечистоплотны?

— Можешь об этом не беспокоиться, — отрезал Вильгельм, и в его тоне не осталось и тени для возражений. — Я знаком с хозяином этого чудного заведения. Он предоставит нам самых ухоженных и чрезвычайно симпатичных девушек. Но для начала мы с тобой просто расслабимся и немного поболтаем в приятной компании.

Я собрался было возразить, привести десяток логичных доводов против этой затеи. Но его взгляд, тёмный и неотразимо властный, буквально парализовал мою волю. Мой внутренний протест смолк, растворившись в пронизывающем спокойствии. Разум затуманился, воля ослабла, и следующее, что я осознал — моя нога уже делает шаг вперёд, безвольно следуя за ним.

С лёгким толчком дверь отворилась, и нас поглотила густая, почти осязаемая атмосфера порока. Воздух был тяжёл и сладок, как испарения от перезрелых фруктов. В тусклом свете цветных фонариков среди алого бархата извивались тела полуголых женщин. Смуглая кожа, огонь в глазах, томные движения — весь этот контраст их дикой, почти животной красоты с напускной восточной роскошью был порочен и неотразим одновременно. Я чувствовал, как жар подступает к лицу, а в висках стучит кровь. Это было омерзительно.

И восхитительно.

Мы шли всё дальше, вглубь этого храма распутства, и с каждым шагом атмосфера только сгущалась. Двое девушек проводили нас в небольшую комнату, утопающую в пурпурных и лиловых тонах. Здесь не было мебели в привычном понимании — лишь гора расшитых узорами подушек. Мы тотчас развалились на них как изнеженные султаны, небрежно раскидав по углам верхнюю одежду. В центре комнаты, на низком столике, шипел кальян. Его длинный мундштук, обвитый трубкой, как змея, передавался нами из рук в руки. Дым был сладким и вязким, с лёгким привкусом вишни.

Одна из девушек, с волосами цвета воронова крыла, прикрытая одним лишь полупрозрачным платком, болтавшимся на бёдрах, поднесла к моим губам чашу с тёмным, терпким вином. Другая, рыжая, с насмешливым блеском в глазах, лениво кормила Вильгельма виноградом, устроившись у него на коленях с кошачьей грацией. Их руки, умелые и настойчивые, скользили по нашим плечам, спинам и шеям. Их смех, хриплый и вызывающий, звенел в ушах. Я откинулся на подушки, чувствуя, как тяжёлое тепло разливается по телу. Деньги Вильгельма творили чудеса, превращая эту грязь в иллюзию рая, а мои моральные устои быстро растворялись в дыму и хмельном тумане, оставляя лишь простое, животное желание поддаться этому течению.

— Ну, как впечатления? — голос Вильгельма прозвучал приглушённо, пока рыжая куртизанка впивалась губами в его шею, оставляя влажные следы.

— Признаться, ожидал худшего, — выдохнул я, с трудом концентрируясь на словах. Ловкие пальцы темноволосой девушки аккуратно расстёгивали пуговицы моей сорочки, а горячие прикосновения вызывали мурашки, смешанные с чувством стыда и нарастающим возбуждением.

— А я говорил, что это отличное заведение! — в глазах Вильгельма сверкнула насмешка. — Даже местная аристократия иногда заглядывает сюда, когда им становится слишком тесно в рамках законного брака.

— О, мне это хорошо известно, — я фыркнул, махнув чашей перед лицом цыганки, призывая наполнить её новой порцией вина. — Раньше я и сам частенько заглядывал в подобные заведения.

— Тоже в поисках музы? — ухмыльнулся блондин, позволяя рыжей бестии стащить с него жилет.

— Скорее уж, в поисках заказчиков, — поправил я, чувствуя, как язык становится всё тяжелее от действия вина. — Писал похабные картины для украшения стен, вроде этих. Это были первые годы моей творческой деятельности и нужно было хоть как-то заработать себе имя. Дёшево, но сердито. Ирония в том, что именно так меня заметил один важный господин, позднее заказавший портрет своей супруги и чад, которые и не подозревали, где висят его истинные художественные предпочтения. Но именно после той работы мои дела резко пошли в гору. Забавно, правда?

Вильгельм рассмеялся — низко, бархатно, и звук этот казался инородным в этой удушливой атмосфере.

— А ты полон сюрпризов, Эдгар Ван Хёрст! — воскликнул он, откидываясь на подушки и смотря на меня с внезапным интересом, в то время как девушка, словно назойливый котёнок, тыкалась головой в его плечо. — Может, поведаешь ещё что-нибудь любопытное из своего прошлого?

— Только если ты ответишь взаимностью, — парировал я, чувствуя, что опьянение притупляет мою обычную осторожность. — Кристиан так ничего о тебе и не узнал. Быть может, мне повезёт больше? Хочу быть первым, кому откроются тёмные тайны Вильгельма Лазаруса!

На его лице на мгновение застыла тень. Улыбка не исчезла, но в глазах погас свет.

— Поверь, по-настоящему тёмные тайны ты знать точно не хочешь… — его голос прозвучал тише, но с такой стальной интонацией, что девушки инстинктивно отпрянули. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Но через секунду он вновь усмехнулся, развеивая напряжение. — Но менее мрачными историями с радостью поделюсь! Спрашивай на здоровье, пока я ещё в состоянии отвечать.

Он с лёгкостью скинул с себя опьяневшую девушку и потянулся за бокалом.

— Что ж, начнём с простого. Чем ты занимаешься, когда не водишь таких, как я, по злачным местам?

— Путешествую, — он отпил вина, и его взгляд стал отстранённым. — Изучаю культуры, языки, привычки людей. Собираю впечатления и везу крупицы этого мира в свой скромный дом.

— Что ж, английский ты освоил безупречно. Сколько же всего языков ты знаешь?

— Румынский, английский, французский, — он перечислял их на пальцах одной руки с лёгкой небрежностью. — Немного испанского, чуть больше итальянского. Обожаю те края, хоть и бываю там реже, чем хотелось бы.

— С ума сойти! И как тебе только хватает времени на всё это? — вырвалось у меня.

Вильгельм усмехнулся, и в его взгляде вновь промелькнул блеск загадочности.

— Пожалуй, время — это единственное, чего у меня больше, чем денег.

Фраза повисла в воздухе, странная и не до конца понятная. Мой затуманенный разум тщетно пытался найти в ней скрытый смысл, но утонул в алкогольном дурмане.

— Ты задал уже два вопроса, — напомнил он, и его взгляд внезапно стал пристальным и заинтересованным, отчего вся похабная бутафория вокруг будто померкла. — Теперь моя очередь. Так чем же ещё ты увлекаешься, помимо живописи?

— Ну… — я откинулся на подушки, с горечью вернувшись к наболевшим мыслям. — Как я уже говорил, сейчас моим основным хлебом стала реставрация. Конечно, иногда удаётся продать и пару собственных работ. Но спрос на бездушные портреты — не чета тому, что был раньше. Кажется, заказчики чуют фальшь даже острее, чем я.

— Скверное положение, — Вильгельм произнёс это с лёгкой, почти клинической отстранённостью. — Но разве так уж плохо вдыхать жизнь в чужую рухлядь? Звучит как стабильное и вполне благородное ремесло.

Он смотрел на вопрос трезво, с позиции практика, и от этого моя внутренняя драма казалась излишне надуманной. Но дело ведь было не в реставрации. А в том, что я уже добился вершины собственного Олимпа, но внезапно рухнул вниз. В этом корень проблемы. Потерять дар куда страшнее, чем никогда его не иметь.

— Не подумай, что я жалуюсь, — мои слова прозвучали резче, чем я хотел. — У каждого предмета своя история, и в этом есть некая прелесть. Но…

— Слишком уж хочется быть по ту сторону? — Вильгельм с хищной точностью вонзился в самую суть. — Быть тем, кого реставрируют. Обрести бессмертие через свои творения.

Он вновь попал в ту самую маленькую, тщеславную рану, что не заживала все эти годы.

— Именно! — вырвалось у меня с внезапной силой. — Раньше я писал не просто формы, а переносил на холст саму человеческую душу. Я мог изобразить томную вдову, и сам чувствовал эту утрату, этот холод в груди. Мог написать портрет ребёнка, и серый мир вокруг расцветал красками его воображения, которые видел только я. А теперь? Теперь я пишу лишь то, что видят глаза, а не сердце. Холст, краски, игра света и теней. Я разучился смотреть… сквозь всё это.

— Как поэтично, — его губы тронула лёгкая, почти колкая улыбка, но в глазах не было насмешки. Скорее, любопытство коллекционера, изучающего редкий экземпляр. — Но я хотел бы услышать о другом. Что занимает твой ум, когда ты не корпишь над холстами? Что влечёт тебя помимо искусства?

Я на секунду задумался, с трудом вспомнив увлечения последних лет, так или иначе не связанные с творческими потугами.

— Ничего особо примечательного. Верховая езда, постоянное чтение, прогулки по паркам. А ещё я много практикуюсь в фехтовании, — перечислил я, пожимая плечами.

— Благородные увлечения, — Вильгельм удовлетворённо кивнул, однако в его взгляде читалась вежливая скука. Внезапно он поднялся, отряхивая складки одежды с той же лёгкостью, с какой оборвал нашу беседу. — Но ночь, увы, не бесконечна. И нам, кажется, пора перейти от аперитива к главному блюду. — Он протянул руку своей рыжей спутнице, и та тут же прильнула к нему.

— Не скучайте в моё отсутствие, — бросил он мне через плечо, и в его голосе прозвучал намёк, от которого по спине пробежал холод. — Уверен, вы найдёте, чем заняться.

Он вышел, уводя с собой свою избранницу, и дверь бесшумно закрылась. А я остался в пурпурном полумраке, где воздух всё ещё был густ от ладана и винных паров. И прежде, чем я успел что-либо осознать, тёмноволосая девушка, до этого момента бывшая лишь тёплым присутствием рядом, придвинулась ко мне вплотную. Её пальцы, ловкие и настойчивые, уже расстёгивали пряжку на моих брюках, а губы обжигающе горячим шёпотом коснулись уха, вытесняя из головы все дурные мысли.

И тогда мир вокруг окончательно перестал существовать. Остались лишь блики тусклого света на потолке, тяжёлое, возбуждённое дыхание и её тело, горячее и податливое, под моими руками. Всё, что было во мне до этого — сомнения, тоска, пустота, — растворилось в густом, опьяняющем вихре ощущений. Я не помню, как мы оказались на груде подушек, как с её кожи соскользнула последняя ткань, обнажив бархатистую гладь. Её губы были сладкими от вина, а приглушённые стоны сливались с бульканьем кальяна в единую мелодию. Я перестал сопротивляться, позволив нахлынувшим ощущениям унести себя. Это была не любовь, и даже не страсть. Скорее яростный порыв, попытка вырваться из самого себя, из плена собственных мыслей. В такт нашему сбивчивому дыханию звякали браслеты на её запястьях, а бархат подушек впитывал жар наших переплетённых тел.

А когда всё закончилось, она, тяжело дыша, раскинулась на подушках, уставшая и довольная. Я же лежал рядом, глядя в потолок, и чувствовал, как реальность медленно и неумолимо возвращается ко мне, холодная и знакомая. Опьянение начало отступать. Восторг испарился, оставив после себя лишь лёгкую физическую усталость и всё ту же, неизменную пустоту. Одеваясь в полумраке, я ловил на себе её томный, благодарный взгляд. Пальцы дрожали, наспех застёгивая пуговицы сорочки. Я как мог привёл себя в порядок, смочил платок оставшейся в кувшине водой, провёл по лицу, пытаясь смыть с себя не только пот, но и липкий налёт этой странной, бездушной близости. Выскользнув из комнаты, я быстрым шагом отправился на выход.

Ночной воздух снаружи здания обжёг лёгкие своей свежестью после удушающей атмосферы борделя. И тут же из тени отделилась высокая, знакомая фигура. Вильгельм подошёл ко мне вплотную, и в тусклом свете уличного фонаря я увидел его насмешливую улыбку.

— Ну что, мой друг? — его голос прозвучал тихо и ясно, разрезая предрассветную тишину. — Нашёл ли ты наконец то, что искал?

— Едва ли, — я с горькой усмешкой провёл рукой по лицу. — Зато вполне неплохо провёл время. — Ухмыляясь, я вдруг заметил в уголке его губ алое пятно, тёмное и густое, словно запёкшаяся вишня. — А ты, кажется, чем-то измазался.

Лишь на секунду отведя взгляд, Вильгельм с присущей ему грацией смахнул багровую каплю подушечкой большого пальца.

— Всего лишь вино, — насмешливо фыркнул он. — Притом весьма сносное для подобного заведения. — Мы зашагали прочь от борделя, погружаясь в объятия спящего города. Шаги отдавались глухим эхом по мостовой, уводя нас всё дальше в сторону парка. — И всё же, скверно осознавать, что наши труды пошли на смарку. Неужели после всего пережитого тебе не захотелось схватить кисть и выплеснуть на холст все пережитые эмоции? Превратить смятение и страсть в буйство ярких красок?

— Нет, — ответил я с внезапной, отрезвляющей честностью. — Не захотелось.

— Вот ведь незадача! — воскликнул он, но в его голосе слышалось не разочарование, а азарт охотника, напавшего на свежий след. — Но я не готов так просто сдаться! Будем копать глубже. Скажи, почему, по-твоему, твоё сердце вообще остыло к искусству?

— Сам хотел бы знать, — пожал я плечами. — Наверное, потому что ничто не длится вечно.

Уголки губ Вильгельма дрогнули в странной, почти болезненной усмешке.

— Это как посмотреть. Но что именно ты имеешь в виду?

— Выгорание. Пресыщение. Переосмысление. Неизбежная расплата тех, кто по-настоящему одержим своим делом, — я говорил, и слова лились сами собой, подогретые остатками вина и ночной откровенностью. — Я не выбирал живопись. Она выбрала меня. И поначалу… это было сродни помешательству. Заполнять холст неуловимыми образами, превращать хаос души в порядок линий и цветов, чувствовать, как краски пульсируют в такт твоему сердцу — всё это превращало моё творчество в полнейший восторг! Но, как я и сказал, ничто не вечно. Видимо, и эта страсть была обречена рано или поздно угаснуть. А все попытки вернуть её тщетны. Быть может, стоит просто остановиться и прекратить бессмысленную борьбу за прошлое, довольствуясь реставрацией…