Каталог оккультных услуг

© Екатерина Морозова, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2020

Copyright © 2018 by Leslye Walton

Моим родителям.

Временами мне казалось, что в мире остался только мрак.

Они снова и снова доказывали мне, что в нем есть и свет

Пролог

У них было множество имен.

Когда много лет назад странствия завели их на север, где высились покрытые льдом горы и долго тянулись зимние ночи, крестьяне звали их: «Хекса! Хекса!» – и преподносили им лютефиск и толстые лосиные шкуры. Сдвинувшись к югу, они стали сангома, и их почитали не меньше, чем местных целителей. На востоке они были бесстрашными дааян; на западе их называли «ла лечуза» и поговаривали, что они способны обращаться в птиц. Их называли знахарками и пророчицами, перевертышами и заклинательницами. Мудрыми. Еретичками. Ведьмами. Их то принимали с благоговением, то боялись и гнали. Учебники истории всех стран мира пестрят рассказами о том, как проливалась их кровь – как по доброй воле, так и помимо нее.

Семья Блэкберн считалась особенно одаренной. Таланты ее лежали глубоко в области непознанного: ясновидение, телекинез, гадания… Блэкберны пользовались своими дарами, чтобы исцелять больных и помогать безболезненно уйти тем, кого исцелить уже невозможно. Чтобы строить города и оборонять их. Одни из них любили, другие сражались, а иные успевали и то, и другое. Много веков и поколений людям казалось, что таланты этой семьи со временем будут лишь преумножаться и никогда не угаснут, как неувядающий цветок, как полная луна, что будет вечно всходить над миром. Но однажды Рона Блэкберн приняла судьбоносное решение поселиться на богом забытом острове у побережья Вашингтона, и ее решение повлекло за собой нежданный и жестокий конец впечатляющей истории этой семьи.

Остров Анафема расположен в хвосте архипелага Сан-Хуан, в холодных водах моря Селиш. Слово «анафема» обозначает что-то, посвященное богам. По странному совпадению, оно значит также проклятие, изгнание, отделение кого-то от общины. Такое название казалось говорящим: по острову непрестанно гуляли ветры с дождями, а небо над ним было таким серым, что сливалось с океаном. Словом, остров Анафема был местом столь затерянным и незначительным, что большинство картографов не давали себе труда нанести его на карты.

Отсутствие острова в атласах мало беспокоило дружные семейства лак’темиш, жившие там веками. Но цветущее племя снялось с насиженных мест и рассеялось по островам архипелага, как листья на ветру, когда на остров прибыли восемь надменных переселенцев, не позаботившись сперва выяснить, не принадлежит ли земля кому-то другому.

Первым из восьми, в 1843 году, прибыл Мак Форгетт, так и не наживший богатства на золотых приисках страны карибу. Вскоре приехал Иебидия Финч, опытный коновал. Мужчина, которого все называли «начальником порта Суини», раньше был мастером ловушек. Теперь он зорко следил за маленьким причалом на юго-западном побережье острова. Форсайт Стоун, протестантский пастор, спал и видел, как убедит других переселенцев отречься от кутежей и распутства, которые часто овладевают мужчинами, предоставленными самим себе. Эйвери Стерлинг был талантливым плотником. Саймон Мерсер происходил из семьи потомственных фермеров. Отто Бирх, добропорядочный немец, приехал из маленького городка на севере Калифорнии. И все они считали себя счастливчиками, когда на остров прибыл доктор Себастьян Фарс, а вместе с ним – черный чемоданчик врача и ампулы с опиумом.

Каждый из мужчин облюбовал свой собственный участок земли – несколько сотен акров, чтобы держать коз и овец, – и построил себе хижину, чтобы спать в ней, не снимая обуви. Едой им служили ломти твердого сыра или вяленого мяса, отрезанные тем же ножом, которым вытаскивали занозы и вырезали вросшие ногти на ногах. Испражнялись мужчины на одной земле с козами.

Жены и дети должны были присоединиться к ним лишь через несколько лет. А до тех пор жизнь мужского населения острова Анафема текла своим чередом. Пока одним ненастным днем на пороге очередной длинной, суровой зимы на остров не прибыла нежданная и незваная гостья.

– Значит, она была одна? – спросил Иебидия Финч.

Начальник порта Суини кивнул:

– Не считая двух псов, если их можно назвать псами. Шесть локтей в холке, как у мифических чудовищ. Но они ни в какое сравнение не шли с ней самой. Никогда не видел столь огромных женщин. Она возвышалась надо мной, как башня. Сначала я решил, что кто-то из вас, жалкие неудачники, выбрал ее себе в невесты, но, думается мне, эта женщина прибыла сама по себе.

Тут начальник порта содрогнулся, вспомнив еще одну отличительную черту великанши – один из ее глаз был стеклянным и злобно вращался в глазнице. Этот глаз был окрашен оттенком лилового, подобного которому не знала природа.

– Полагаю, наша гостья – ведьма, – заявил Отто Бирх.

Остальные рассмеялись, но начальник порта не спешил присоединяться к их веселью.

– А скажи, друг, – попросил Мак Форгетт, – куда направилась сия еретичка?

– По счастью, не знаю, – твердо ответил Суини.

Эйвери Стерлинг обратился к Себастьяну Фарсу, который все это время сидел в сторонке и предавался молчаливым размышлениям:

– А вы что скажете, доктор?

– Конечно, перед нами необычная женщина, – подумав, начал славный доктор, – но все же она женщина. Способна ли она нанести нам, мужчинам, удар, который мы не сможем с лихвой отразить?

– Мне кажется неразумным недооценивать ее, – сказал начальник порта, еще не оправившийся от потрясения. – Попомните мои слова, Рона Блэкберн – жестокий и своенравный ураган. Молите Господа, чтобы она не пожелала остаться здесь надолго.

Однако именно таковы были намерения Роны Блэкберн.

Вскоре Рона выбрала себе участок земли – сто восемьдесят акров у подножия скалистого холма, в двух шагах от побережья. И быстро – куда скорее, чем можно было бы ожидать от мужчины, а тем более от женщины, пусть даже и габаритов Роны, – построила дом. Она обставила его в духе своего прежнего жилища на одном из островов Эгейского моря, которое очень ей нравилось: украсила стены ракушками пастельных тонов и выкрасила входную дверь в насыщенный ультрамариновый цвет; греческие старушки всегда говорили, что этот цвет отпугивает злых духов. Следом она поставила кровать, сделала во дворе кострище и соорудила два деревянных стола. Один из них остался пуст, на другом громоздились пузырьки с настойками и стеклянные баночки с нарубленными травами и прочими кусочками заспиртованной флоры и фауны. На этом столе лежали кожаные ножны, где она хранила ножи, стояла мраморная ступка с пестиком и несколько медных мисок: для смешивания сухих ингредиентов, для жидкостей и несколько маленьких – чтобы можно было подносить их к губам и пить. А когда разгорелся огонь и была расставлена посуда, она повесила на ультрамариновую входную дверь деревянную табличку, вскоре занесенную слоем снега (стоял поздний декабрь).

На табличке стояло одно-единственное слово: «Ведьма».

Что бы ни говорили про Рону – а про нее много всякого говорили, – никто и никогда не мог уличить ее в недостатке чувства юмора.

Всю ту первую длинную зиму и львиную долю следующего лета восемь поселенцев держались от Роны Блэкберн подальше. Они не предлагали ей ни помощи, ни дружбы, ни войны – вообще ничего.

Рона огородила участок забором и построила небольшой сарай. Она купила несколько коз и кур у семьи отшельников, жившей на другой стороне острова и не обнаруженной остальными поселенцами. Она нашла в лесах пчелиный улей и перенесла поближе к дому. Когда наконец пришла весна и пчелы проснулись, Рона собрала большой урожай отборного меда. Она высадила огромный сад, и в глазах пестрело от ее подсолнухов, цинний, георгинов, лаванды, розмарина, иссопа, чабреца и шалфея. В жаркие летние месяцы у нее росли морковь, огурцы, бобы и помидоры, размером и формой напоминающие небольшие валуны.

Все это время первая восьмерка не вмешивалась.

А потом…

Восемь мужчин рубили деревья, чтобы украсить церковь шпилем. Форсайт Стоун настаивал, что шпиль должен быть высоким – его должно быть видно из любой части острова, чтобы священная стрела указывала и набожным, и безбожникам путь к спасению и вечному блаженству.

Кожаный ремень, которым они связали деревья, чтобы поднять их на холм, перетерся и лопнул, и вниз по склону хлынула лавина бревен, погребя под собой Себастьяна Фарса.

Никто не помнил, кто предложил отнести доктора к Роне. Возможно, это был сам Себастьян, хотя к тому времени, как они подошли к дверям ее дома, он уже почти перестал издавать хоть какие-то звуки.

Рона должна была понимать, что спасение одного из мужчин может привести ее как к принятию, так и к отторжению. Столетиями женщин рода Блэкберн подвергали гонениям по одному подозрению в деяниях менее жестоких, чем лишение кого-то жизни. И тем не менее Рона посторонилась и позволила мужчинам внести раненого врача в ультрамариновую дверь. Когда пострадавшего уложили, она велела всем идти по домам.

Женщины рода Блэкберн никогда не любили публику.

Мужчины, чья одежда все еще была липкой от крови Себастьяна, развернулись и направились к своим хижинам. Одни хранили гробовое молчание, другие болтали, широко распахнув глаза: ужас перед пережитым заставлял их снова и снова пересказывать, как все случилось.

Наутро Себастьян Фарс очнулся и обнаружил, что его раны волшебным образом затянулись, а кровь течет, как полагается, по венам, а не на пол.

Следующие два дня Рона долечивала доктора, а он читал ее драгоценные тома греческих мифов, позволяя двум ее псам лежать у своих ног. По вечерам они раскуривали трубку розового дерева под усыпанным звездами небом и обсуждали общее призвание. Он рассказывал о кожаных жгутах и настойке опиума, Рона – о том, как латать раны магией и как действуют бессчетные лекарственные травы. Ночью они скрепляли союз, шепча клятвы и окропляя простыни потом вместо святой воды.

Затем, всего через три дня после происшествия, Себастьян вспомнил, что связан узами брака и что у него есть жена и трое детей, которых он собирался через несколько месяцев вызвать сюда. Убеждая себя, что произошедшее между ним и Роной было всего лишь кратким помутнением рассудка, он сбежал из кедрового домика Роны через заднюю дверь, обошел дальней дорогой спящих на участке чудовищных псов и ушел домой, чувствуя между ног жгучий стыд за содеянное.

Когда он наконец решился рассказать о своей ошибке остальным мужчинам, все нервно засмеялись и легко простили товарищу то, что договорились считать невольным прегрешением.

– Ты был очарован, – провозгласил Саймон Мерсер.

– Несомненно, ты пал жертвой темной магии, – согласился Отто Бирх.

– Она, должно быть, шептала над твоим одром болезни заговоры, – предположил Мак Форгетт, – или опоила тебя зельем.

– Боже, какое может быть иное объяснение! – воскликнул начальник порта. – Разделить ложе с такой женщиной? С подобным созданием? Временное помешательство, не иначе!

Благодаря судьбу за то, что ведьма не положила глаз на них, остальные семеро предпочли забыть, что она спасла их товарищу жизнь, и понадеялись, что она уйдет с острова своей дорогой если не в тот же день, то уж, по крайней мере, до прибытия их жен и детей.

Себастьян Фарс не мог так же легко этого забыть, и его начали снедать мрачные мысли.

Он не мог заснуть ночью, поэтому лежал и думал. Если Рона могла колдовать над ним, если ее чары и наговоры исцелили его, разве из этого не следовало, что она с такой же легкостью могла использовать свою черную магию ему во вред? Во вред его жене? Его детям?

Рона ни о чем таком не думала. Но она чувствовала, как растущая паранойя Себастьяна Фарса пускает корни в ее мозгу, как живучий сорняк. В скором времени этот мужчина – которого она пригрела в собственной постели, кормила едой, приготовленной собственными руками, и окропила собственным потом – начал представлять себе, как ее труп плавает в озере лицом вниз. Рона поражалась, как быстро его страх и вина переплавились в ненависть и презрение.

Лето шло своим чередом: дни были жаркими, а ночи – и того жарче. Потом пришла осень и окрасила все деревья на острове в золотистые тона. В конце октября, проснувшись, все увидели, что землю впервые припорошило снегом. А потом, ровно год спустя с того дня, как Рона прибыла на остров, Себастьян Фарс решил взять дело в свои руки.

– Если мы хотим очистить от нее остров, – сказал он своим братьям по оружию, – мы должны сделать это немедленно, пока она не успела отравить души наших жен и дочерей. И пока наши сыновья не пали жертвами ведьминских козней.

Они двинулись в наступление, вооруженные огнестрельным оружием и факелами, невежеством и страхом. Их страх пролился на горящий дом Роны дождем и осел как пепел. Он не дал им увидеть, что языки пламени только ласково лизали ей бока, как шершавый язык дикой кошки. Они не увидели, как она легким шагом выскользнула из задней двери вместе со своими псами, как их пули лишь протыкали ей кожу и плавились, стекая на землю ручейками жидкого свинца. Они не видели, как она стояла, укрывшись среди деревьев, темной тенью в ночи, а низкий рык ее псов звучал как отдаленные раскаты грома. Баюкая укрытый под юбками растущий живот, Рона смотрела, как первая восьмерка сжигает ее дом дотла.

Потом, пьяные от виски и азарта охоты, мужчины копались в останках дома Роны. Они не нашли ничего, кроме гипнотического лилового стеклянного глаза, взиравшего на них из пепла. Они дерзко водрузили его на стену Уиллоубаркской продуктовой лавки вместе с другими их трофеями – чучелами фазанов и диких индеек и головой чернохвостого оленя. Форсайт Стоун, протестантский пастор, сравнил его с широко раскрытым глазом бури. Он утверждал, что этот глаз – свидетельство их героизма. На самом деле он только лишний раз свидетельствовал о том, что первая восьмерка состояла из полных кретинов.

Глубокой ночью Рона вернулись и перебудила всех мужчин пронзительным воплем, от которого у них кровь застыла в жилах и еще долго дрожали барабанные перепонки. Она разогнала мрак ослепительным светом, который, как они потом клялись, исходил из кончиков ее пальцев. Она принесла с собой и кое-что куда страшнее огня: отряд деревянных левиафанов – вырезанных из дерева монстров невиданной породы, таких огромных, что их силуэты заслоняли собою Луну. Глупые мужчины могли только чувствовать, как из их ушей льется кровь, и смотреть, как чудища Роны сравнивают с землей их дома. И все же им пришлось признать, что месть была честной: как говорится, око за око.

Но Роне было мало одного только честного воздаяния по заслугам. Она знала, как сильно они хотели, чтобы она ушла с острова, чтобы все напоминания о ней исчезли бесследно, как смытые приливом с песка отпечатки ног.

Так что, когда ведьма почувствовала знакомое желание уйти, дальше кочевать с места на место, как и все ведьмы, что были до нее, она принялась искать заклинание, которое заставило бы зов крови замолчать. Рона хотела, чтобы животные Анафемы росли и процветали, дыша кислородом, побывавшим в ее легких. Она хотела своими руками высечь ландшафт острова и наводнить реки по́том, стекающим с ее лба.

В поисках подходящего заклинания она исследовала ветви семейного древа Блэкбернов. Она следила, как они устремляются к небесам, изгибаются и вновь стелются по земле. Она смотрела на корни, тянущиеся сквозь все части света и покрытые надписями на языках, вымерших столетия назад. И там, глубоко под искривленными корнями старого семейного древа, покоилось то, что Рона искала.

Она наложила связующее заклятие и вырезала его слова на собственной коже, напитывая его силой своей пролитой крови. Потом острым лезвием ножа вырезала имя Себастьяна Фарса на частях своего тела, которых касался его рот: на внешней и внутренней стороне бедер, в изгибе шеи и на округлых грудях.

Когда родилась ее дочь, Рона вновь взялась за нож и проколола младенцу пятку. Их кровь, смешавшись, растеклась по матрасу, как чернильное пятно, и Рона вновь пропела заклинание: в этот раз ласково, как колыбельную.

Чтобы наложить связующее заклятие, нужно надорвать несколько слоев своей души и пришить их к совершенно иной сущности, так что наложившая его перестает быть собой и становится химерой из собственной плоти и крови и чего-то иного. Это черная магия, коварная и ужасная, и, как Рона слишком хорошо знала, за нее надо было платить не менее коварную и ужасную цену.

Дочь Роны, Хестер, не проявляла ни одного из магических даров, от рождения присущих ее матери. Вернее, не проявляла до девяти лет. В этом возрасте она внезапно обрела способность бегать быстрее любого мужчины – или мальчика – на острове. Хестер стала самым быстрым снайпером к западу от Скалистых гор. Многие утверждали, что во время Войны из-за свиньи между Соединенными штатами и Британской империей только угрожающе зажатый в ее маленьких ручках пистолет не позволил пролиться ни капле крови – не считая, конечно, крови несчастной свиньи. Но сверхчеловеческая скорость была первой и последней чудесной способностью Хестер.

С тех пор больше ни одна женщина Блэкберн не владела полным набором талантов великих предков, талантов, которые должны были принадлежать каждой женщине рода по праву рождения. Вместо этого дары кололись на мелкие кусочки, и в каждом новом поколении проявлялся лишь один из них. И будь разделение даров единственным неучтенным побочным эффектом связующего заклятия Роны, быть может, дочери рода Блэкберн жили бы припеваючи. Но одним прекрасным утром на девятнадцатом году жизни Хестер проснулась и поняла, что не может думать ни о чем на свете, кроме Андреаса Бирха, сына добропорядочного немца. Внезапно оказалось, что Андреас страдает тем же недугом. Три дня напролет они упоенно открывали новые и новые способы соединить свои тела. Утром четвертого дня Хестер проснулась в одиночестве. Потом она вновь увидела Андреаса за стойкой продуктовой лавки. Его красное от стыда лицо было единственным напоминанием об их страстном союзе – пока через девять месяцев не появилась на свет вторая дочь рода Блэкберн, Грета.

Женщина рода Блэкберн может быть счастлива в любви лишь три дня. Потом мужчина возвращается к своей прежней жизни, к детям и жене, если они у него есть, и не признаёт – часто даже перед самим собой, – что способствовал зачатию новой дочери рода Блэкберн.

Рона хотела вычеркнуть имена восьми глупцов из человеческой истории. Она не ожидала, что этим невольно привяжет их родословные, одну за другой, к своей собственной и в итоге окажется, что больше всего прав на остров Анафема будет у рода Блэкберн. Воплотив свою месть, Рона необдуманно приговорила всех грядущих дочерей рода Блэкберн к разбитому сердцу и союзу без любви.

На протяжении семи поколений судьбы дочерей рода Блэкберн были тесно связаны с островом Анафема и потомками первой восьмерки. Оставалось только гадать, что это будет значить для Нор, восьмой, а значит – последней дочери рода Блэкберн. Могло ли статься, что у нее будет выбор в любви, что она сможет решить, взять возлюбленного за руку или оттолкнуть? И, что важнее, значило ли это, что на ней длинная череда могущественных ведьм тихо и незаметно прервется?

Нор очень на это рассчитывала.

1

Заклинание сокрытия

Каждый порою желает стать незримым.

Самое сложное – не позволить невидимости стать ловушкой.

Нор Блэкберн не боялась крови.

Да, некоторых вещей она боялась, но крови среди них не было. Оно и к лучшему, потому что она только что уронила стакан и, собирая осколки стекла, порезала палец до крови. Крови было много.

На секунду Нор застыла и просто смотрела, как кровь собирается у ранки и стекает в раковину. Она вспомнила, как раньше иногда бывала «неосторожна» с ножами, когда загружала посудомоечную машину или резала овощи к ужину. Это был ее способ причинять себе боль так, чтобы никто не подумал, что она делает это специально. Это был ее способ делать вид, что кровь пролилась случайно.

Нор сунула палец под холодную воду и ловко завернула его в марлю. Дальше она собирала осколки уже осторожнее. Да, Нор не боялась крови, но вот того, что она не боится крови, она боялась.

Зайдя в спальню, Нор увидела, что на ее подушке все еще спит маленький песик; ранним утром в окна уже стучал сентябрьский ливень с ветром. Нор потянулась и задела кончиками пальцев одну из восьми наклонных стен своей комнаты. В каждой стене были окна, в них виднелось небо, и комната Нор казалась ближе к нему, чем к земле. Ночами темно-синие небеса заменяли ей одеяло, а свет звезд освещал ее сны. В ясную погоду отсюда было видно большую часть острова. Этим утром же землю устилал плотный, жутковатый туман, и Нор могла разглядеть лишь верхушки деревьев на побережье и серые, усыпанные скалами воды моря Селиш.

Башню построила прабабушка Нор, Астрид – женщина, способная поднять над головой бревно длиной в два собственных роста. Она сделала ее восьмиугольной и почти неразрушимой.

«Ведьма, увы, вполне уязвима, – часто повторяла Астрид, – так что ее дом должен простоять достаточно, чтобы она хотя бы успела выйти через задний ход».

Нор вытянула из низа лежащей на полу кучи одежды пару рваных джинсов. Она натянула их на бедра и надела черный свитер. Растянутые рукава хлопали ее по бокам, как сломанные крылья, зато хорошо скрывали тонкие белые шрамы на запястьях и локтях.

Она на секунду заглянула в зеркало, чтобы подвести свои голубые глаза черной блестящей тушью и попытаться пальцами расчесать свои лохматые волосы до пояса. Она отыскала на тумбочке, рядом со старой книгой греческих мифов, телефон, схватила за шнурки свои грязные кроссовки и перешагнула через Древность, собаку ее бабушки. Волкодав, поглощенный наблюдением за сидящей на одном из подоконников парой ворон, низко зарычал.

– Ну-ка цыц, – фыркнула Нор. – Мы обе знаем, что ты все равно не представляешь, что с ними делать, даже если поймаешь. Твои охотничьи годы миновали лет сто назад.

Древность задумалась над этой печальной истиной, напоследок угрожающе тявкнула в сторону ворон, встала, прошла мимо Нор и прогрохотала вниз по ступенькам; от каждого ее громогласного шага в окнах звенело стекло. Песик, спящий на кровати, спрятался поглубже под одеяло.

В отличие от предыдущих дочерей рода Блэкберн, Нор получила свой дар – или Ношу, как называли ее женщины Блэкберн, – лишь в первое полутеневое лунное затмение после своего одиннадцатилетия. В то утро она проснулась рано – так рано, что в темном февральском небе все еще ярко сияла луна, – и увидела, что в изножье кровати стоит ее бабушка Джадд.

– Ну и что у тебя? – спросила та, не выпуская из зубов трубку розового дерева.

Нор жила в Башне только с прошлого года и еще не успела привыкнуть к грубоватым манерам бабушки. Когда Джадд всмотрелась в нее, ее сердце забилось быстрее: от этих всевидящих глаз ничего нельзя было скрыть.

Ношей Джадд, шестой дочери, было целительство. Нор всегда боялась отдаваться на милость бабушки, обнажать перед ней все свои противоречия, несовершенства и страхи и ждать, пока Джадд бесстрастно починит сломанные части ее тела.

– Сделай глубокий вдох, – приказала бабушка.

Нор послушалась, и ее затопила волна облегчения. Она ощутила… ничего. Быть может, эта чаша ее минует? Джадд выдохнула клуб дыма, и Нор вдохнула его. Дым защекотал ей горло. А заметив это, она заметила кое-что еще.

– Я слышу пчел, – прошептала Нор и закрыла глаза. Шум спящего улья в саду звучал в ее голове все громче. – Нет, не то чтобы они говорят со мной… но я их слышу. Я слышу их матку. Следующий снег выпадет через неделю. А петушок во дворе не доживет до весны.

Джадд весомо кивнула, признавая ее Ношу.

– Значит, с тобой говорят животные и растения, так? Добрая Ноша, Нор.

Нор поняла, что хотела сказать бабушка: она в безопасности. Если только она не пожелает шагнуть за пределы своего безобидного дара, можно не бояться, что она станет такой же, как мать.

Поэтому Джадд давно уже ушла обратно спать, а одиннадцатилетняя Нор все смотрела, как луна сливается с рассветным небом, и пыталась убедить себя, что Ноша, о которой она рассказала бабушке, была единственной.

Солидный кусок Анафемы оставался практически необитаемым, а более населенная часть острова состояла из фермерских домиков, пляжных коттеджей, исторических зданий и парочки приманок для туристов. Большая часть магазинов и салонов расположилась вдоль главной улицы – Извилистой, названной так, потому что она действительно петляла и вилась вдоль юго-западного побережья острова.