Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

Пролог

Звукшампанского, льющегося в хрусталь, резал слух, как сигнал тревоги. Я стоялапосреди моря шёпота и завитых локонов, и моё пышное свадебное платье весом всто килограмм давило на плечи не хуже бетонных плит. Не платье. Саркофаг.Белоснежный, отделанный кружевами саркофаг.

— Карина, тыпросто сияешь! — прошипела тётя Ирина, целуя воздух у моей щеки. От её духов«Шанель №5» першило в горле.

Я оскалила губыв нечто, должно быть, напоминающее улыбку. Сияю. Да. От паники, стекающей поспине ледяным потом под тугой корсет.

Жених — нет,Артём, его зовут Артём — положил тяжёлую руку мне на талию, сжимая сильнее, чемнадо.

— Держись,красавица, — прошептал он губами, которые почти не шевелились. — Через паручасов можно будет расслабиться. В номере.

От этих словживот сжался в тугой, болезненный комок. В номере. Где он будет «расслабляться»с тушей, которую ему так удачно продали. С дочерью его нового бизнес-партнера.С Кариной, которая всегда такая послушная.

Мама поймаламой взгляд через зал. Её глаза, острые и чёрные, как у сороки, мгновеннооценили степень моего «сияния». Брови ползли вверх, к идеальной линии чёлки.Ты что, говорят эти брови, собираешься испортить намвесь вечер? Улыбайся, дурочка. Это твой день.

Мой день. День,когда я стала официальным активом.

— Прошувнимания! — голос отца, привыкший командовать в кабинетах, легко перекрылджазовый оркестр. — Хочу сказать пару слов о нашей маленькой принцессе…

Маленькойпринцессе. Мне двадцать. У меня диплом по историиискусств, который мне велели получить «для галочки». И пышные формы, которымисейчас восхищались глаза всех мужчин в зале, оценивая, как удачно вложилсяАртём.

Я отключилась.Голос отца стал гулом, смешавшись со звоном бокалов и фальшивым смехом. Ясмотрела на розы в центре стола. Они были идеальны, без единого изъяна.Срезанные, лишённые корней, обречённые завянуть к утру в вазе из венецианскогостекла. Моё отражение дрожало в этой вазе — белое пятно с огромными, тёмнымиглазами.

— …и поэтомуподнимем бокалы за счастье молодых!

Грохотаплодисментов. Артём наклонился, чтобы чмокнуть меня в щёку. Его губы быливлажными и холодными.

— Всё идёт поплану, — удовлетворённо бросил он.

По плану. Ихобщему. Папы, мамы, Артёма. План, в котором я была ключевой, но молчаливойфигурой. Как пешка, которую передвинули на нужную клетку.

И вдруг, сквозьтуман отчаяния, в мозгу щёлкнуло. Чётко, ясно, как команда.

Беги.

Словно кто-тодругой вложил эту мысль в мою голову. Не я, забитая, послушная Карина, а кто-тодикий, отчаянный, живший во мне всё это время под спудом.

— Я… в дамскуюкомнату, — выдохнула я, отстраняясь от Артёма.

— Тебе помочь?— его рука снова потянулась ко мне, уже как собственническая.

— Нет! — мойголос прозвучал резче, чем я хотела. Вижу, как мелькнуло удивление в егоглазах. — Я… одна. Минуту.

Мамины бровиуже практически исчезли под чёлкой. Я, не глядя на них, пошла, увязая в трендеи притворных улыбках гостей. Дамская комната в отеле была огромным розовымгротом из мрамора и зеркал. Там сидели две подружки мамы, курили и хихикали.

— О, невеста!Какая красота!

Я заперлась водной из кабинок, прислонилась лбом к прохладной двери. Сердце колотилось,угрожая вырваться из корсета. Беги. Сейчас.

Через окно. Онобыло здесь, в кабинке, маленькое, но достаточное. Придумала я это неделю назад,в момент такой же тихой истерики, но тогда не хватило духа. Сейчас — хватило.

Я сняла туфлина умопомрачительных каблуках, сунула их в сумку. Собрав тяжёлую юбку в охапку,влезла на унитаз. Замок на окне поддался после трёх отчаянных рывков. Свежий вечернийвоздух ударил в лицо. Внизу — глухой служебный дворик, горы мусорных мешков. Доземли — три метра.

Не думая, яперевалилась через подоконник, нащупала ногой узкий карниз. Платье рвалось,кружева цеплялись за гвозди. Последний рывок — и я полетела вниз, в мягкую,вонючую груду чёрных пакетов. Приземлилась на бок, больно ударив плечо.

Лежала секунду,задыхаясь, глядя на узкую полоску неба между стенами. Потом вскочила. Босиком,в грязном, порванном платье, помчалась по асфальту, к чёрному «Мерседесу»,подарку на совершеннолетие, который стоял в дальнем углу парковки.

Ключи. Гдеключи? В крошечной свадебной сумочке, вместе с помадой и телефоном, который уженачал бешено вибрировать. Я выбросила его в мусорный бак, не глядя. Вытащилаключи.

Двигатель взревелс неприличной для этого дня яростью. Я вырулила на пустынную заднюю улицу, давяна газ. В зеркале заднего вида оставалось убегающее здание отеля, похожее нагигантский свадебный торт. А потом его скрыли поворот и набегающие слёзы.

Куда? Домой кродителям? Нет, никогда. Подругам? Они все здесь, на той свадьбе. Они непоймут. В мире, который они для меня построили, не было места для беглянки.

И тогда вголове, сквозь панику, всплыло одно-единственное имя. Место, которое непринадлежало ни этому миру, ни их правилам. Друг отца. Тот, кого всепобаивались. Кто жил где-то далеко, на отшибе, и с кем папа иногда выпивалконьяк, разговаривая тихо и уважительно.

Артур.

Я взяла телефониз бардачка — старый, без сим-карты, только навигатор. Вбила в карты название посёлка,которое когда-то слышала в разговоре. Двести километров. Четверть бака.

Было уже почтитемно. Я ехала по шоссе, смывая со щёк тушь тыльной стороной ладони. Белоеплатье на сиденье пассажира было похоже на призрака. На моего убитого двойника.

Я ехала к нему.К сорокалетнему бывшему военному, которого видела считанные разы в жизни. Кчеловеку, про которого папа как-то сказал: «С Артуром шутки плохи. Он сломалхребет тому, кто попытался его предать».

Тогда эти словаменя пугали. Сейчас они звучали как странное обещание. Обещание силы. Тойсамой, которой у меня не было.

И когда нагоризонте начали появляться тёмные силуэты гор, а в груди вместо пустотызародилась мелкая, вибрирующая дрожь страха и чего-то ещё — дикого,незнакомого, — я поняла одно.

Я только что выпрыгнула из окна своей прежней жизни. Иприземлиться предстоит в неизвестность. Названную его именем.

Глава 1. Предмет договора

— Карина, ты простообязана выбрать что-то огненное! Чтобы на твоей скучной белой тушке мысмотрелись, как райские птички!

Лена вертелась перед зеркалом в десятом по счёту платье — наэтот раз ядовито-розовом, с разрезом до бедра. Её глаза блестели азартомохотницы. Охотницы за вниманием. Моё свадебное торжество было для неё идеальнойохотничьей удачей.

Я сидела на пуфе в примерочной премиального бутика, пальцыавтоматически перебирали шелк платья подружки невесты — цвета шампанского,скромного и ничем не примечательного. Именно таким меня и хотели видеть 23-гочисла. Фоном.

— Ну что, это? Или толимонное? О, может, взять красное? Твой Артём обалдеет, увидев такое рядом ссобой у алтаря! — Лена хихикнула, делая пируэт.

— Бери то, что тебебольше нравится, — мой голос прозвучал ровно, как отрепетированная роль. — Всёсмотрится на тебе здорово.

— Ой, да ладно тебе! —она подскочила ко мне, упав на пуф рядом. От неё пахло дорогими духами и энергией,которой у меня не было. — Ты вся какая-то… отстранённая. Не скажешь, что черезтри дня замуж. Волнуешься? Или уже всё распланировала до минуты? Говорят, унего квартира в элитке с видом на залив. Покажешь?

Её взгляд был живым, любопытным, чуть завистливым. Настоящим.Мне вдруг дико захотелось сказать ей правду. Что эта квартира — часть сделки.Что вид из окна мне безразличен. Что я, как это платье в её руках, — предмет,переходящий из одних надёжных рук в другие.

— Всё распланировано,да, — я отвела глаза, делая вид, что рассматриваю вышивку на другом платье. — Папас его отцом обо всём договорились.

— Договорились? — Ленаприщурилась. — Это как? Типа, старинная дружба семей? Как в романах?

— Да, — я соврала,вставая. — Что-то вроде того. Пойдём, я умираю от жажды. Пропустим по кофе?

В уютной кофейне, уткнувшись в высокий стакан с рафом, ячувствовала себя немного безопаснее. Шум машин за стеклом заглушал тревогу.

— Так что задоговорённость? — не отставала Лена, разглядывая меня как незнакомый экспонат.— Ты его хоть любишь? Артёма-то?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Я долго смотрела накремовую шапку своего кофе.

— Лен…, а если нет? —слова вырвались шёпотом, против моей воли.

Подруга замерла. Её игривость улетучилась мгновенно.

— Что значит «нет»?Карина, ты шутишь? Вы же вместе уже… сколько? Полгода?

— Восемь месяцев, —автоматически поправила я. — Встречались раз в неделю. Ужин в ресторане, театр,иногда выставка. Он… он правильный. У него пятилетний план. И я в него вписана.

— И ты… вписалась? —Лена говорила медленно, осознавая масштаб.

— Мои родители считают,что это блестящая партия. Его родители считают, что я — подходящая кандидатура:из хорошей семьи, образованная, молчаливая, — я выдавила улыбку. — И пышная.Как символ благополучия. Это брак-альянс. Слияние активов.

— Ты это серьёзно? — вглазах Лены было непонимание, почти ужас. — Двадцать первый век на дворе! Скажиим, что не хочешь!

— Скажи…, — я тихозасмеялась, и в этом смехе прозвучала вся моя беспомощность. — Ты знаешь моегоотца. Ты знаешь мою мать. Всю мою жизнь у меня был выбор между тем, чего онихотят, и тем, что они мне разрешают. А они хотят этого брака. Значит, он будет.

Лена молчала. Впервые, кажется, за всю нашу дружбу, она ненаходила слов. Её мобильник завибрировал, спасая ситуацию. Она взглянула наэкран и насупилась.

— Мне пора, сорри, Кара.Работа. Но мы с тобой ещё… это… поговорим, ладно? — её взгляд был растерянным,она явно не знала, как реагировать.

Я лишь кивнула. Мы расплатились, и она ушла, бросив на меняпоследний, полный смятения взгляд. Я осталась одна со своей тайной, ставшейвдруг чуточку реальнее оттого, что её произнесли вслух.

И тогда зазвонил мой телефон. «Артём» светился на экране.Желудок сжался.

— Карина, дорогая. Тыгде? — его голос был бархатным, но в нём всегда звучала лёгкаяснисходительность, как к милому, но не слишком умному ребёнку.

— В городе. Выбиралиплатья с Леной.

— Отлично. Заезжай комне, если не занята. Хочу тебя видеть. Скучаю.

Он не спрашивал, могу ли я, хочу ли я. Он констатировал. Какфакт.

— Я… хорошо. Через час?

— Жду. И, Кара? Захвати,пожалуйста, тех роллов, что мы брали в «Сакуре». Ты помнишь, с угрём.

Он положил трубку. Приказ выполнен.

Час спустя я стояла на пороге его квартиры. Вид на заливдействительно был впечатляющим. Всё здесь было впечатляющим: холодныйминимализм интерьера, дорогая техника, картина какого-то модного художника настене. Ничего лишнего, ничего тёплого. Как выставочный зал.

— Привет, красавица, —Артём появился из глубины квартиры в дорогих шёлковых домашних штанах и белойфутболке, обтягивающей торс, который он, без сомнения, шлифовал в спортзале. Онвзял пакет с едой из моих рук и, не глядя, отставил в сторону. Его взглядскользнул по мне — в моём простом шёлковом топе и джинсах. — Заждался уже.

Он притянул меня к себе, не дав опомниться. Его поцелуй былвластным, требовательным. Губы — чуть влажные, настойчивые. Я замерла, каккролик перед удавом. Моё тело деревенело, а внутри всё кричало.

— Артём… роллы… онииспортятся, — я попыталась вывернуться, звучало это жалко и неубедительно.

— Плевать, — прошепталон в губы, целуя снова, его руки скользнули к моей талии, потом вверх, под топ.— Я голоден не из-за еды.

Его пальцы нашли застёжку моего бра. Ловко расстегнули. Холодныйвоздух кондиционера коснулся кожи. Я вздрогнула.

— Ты такая скромная, —он усмехнулся, отстранившись, чтобы смотреть. — Это сводит с ума. Знаешь, всемои друзья мне завидуют. Говорят, я настоящую женщину нашёл. Не то, что этикостлявые манекенщицы.

Его руки стянули с меня шёлковый топ. Он упал бесшумно наполированный бетонный пол. Я стояла перед ним, закрывая грудь руками, чувствуя,как жар стыда заливает щёки.

—Не прячь, — его голосстал низким. Он притянул мои руки вниз, зафиксировав их одной своей рукой.Другой провёл пальцем по ключице. Потом наклонился и прижался губами к тому жеместу. Поцелуй был горячим, влажным, оставляющим след. Он двигался ниже, кгрудной клетке, его дыхание обжигало кожу. — Через три дня ты будешь моейофициально. Пора уже перестать играть в недотрогу.

В его словах звучало раздражение. Я была его инвестицией,которая не спешила приносить дивиденды. За восемь месяцев — только поцелуи, даи те, как мне казалось, он совершал для галочки. А теперь, на финишной прямой,его терпение лопнуло.

— Артём, пожалуйста… Яне готова, — голос мой дрожал, предательски.

— Готова, не готова… Всёэто детский лепет, Карина. Ты взрослая девушка. И скоро моя жена. Пора вестисебя соответственно.

Он отпустил мои руки и обхватил меня за бёдра, прижимая к себе.Я чувствовала его возбуждение через тонкую ткань штанов. От этого стало дурно.В глазах помутнело. Он целовал мою шею, мочки ушей, его руки грубо мяли моюмягкую плоть, будто проверяя товар на качество.

—Я хочу тебя, Карина.Сейчас. Мы должны войти в брак, зная друг друга. По-настоящему.

Он начал стягивать с меня джинсы. Кнопка расстегнулась, молния –противный металлический звук. Паника, острая и животная, сжала горло. Япопыталась оттолкнуть его, но его тело было твёрдым и неподвижным, как скала.

— Перестань вырываться.Расслабься. Тебе же понравится, я обещаю.

Он прижал меня к холодной стене, его губы снова нашли мои,заглушая возможный протест. Одной рукой он продолжал стаскивать с меня джинсы,другой расстегнул свои шёлковые штаны.

Звук расстёгивающейся молнии прозвучал громче выстрела. Язажмурилась. Всё. Сейчас. Я не смогу. Я…

И вдруг, оглушительно, раздался звонок.

Его личный, рабочий телефон, лежавший на стеклянном столе,залился трелью особой, настойчивой мелодии. Звонок, который, как я уже знала,он не смел игнорировать. Звонил его отец.

Артём замер. Его тело напряглось. Проклятие сорвалось с его губ.Он отстранился от меня, его лицо исказила гримаса досады и раздражения.

— Чёрт! Подожди, надоответить. Это важно.

Он шагнул к столу, поправляя штаны, и поднёс телефон к уху,мгновенно сменив выражение лица на почтительное.

— Да, пап?

Я стояла, прислонившись к стене, дрожа как в лихорадке. Топлежал на полу. Джинсы спущены до бедер. Его поцелуи жгли кожу на ключицах. Стыди облегчение, дикое, всепоглощающее облегчение от этой отсрочки, смешались водин клубок в горле.

Я смотрела на его широкую спину, на то, как он кивает, говоря«да, конечно, я понимаю». Он был здесь, но уже ушёл в мир сделок идоговорённостей, из которого я была для него лишь приятным, долгожданнымприложением.

И в этот момент, глядя на его отстранённую спину, я поняла скристальной, леденящей ясностью: я не могу. Я не переживу «этого». Не с ним. Нетак.

Звонок спас меня на пять минут. Но он же, этот звонок, показалмне пропасть, в которую я летела. И где-то в глубине, под грузом страха идолга, шевельнулось первое, крошечное чувство неповиновения.

Оно было тихим. Но онобыло.

Глава 2. Грань

Я схватила топ с пола, не пытаясь надеть его, и выскочила вкоридор. Руки дрожали так, что не попадали в рукава. Заложило уши.Единственное, что я слышала – бешеный стук собственного сердца и приглушенныйголос Артема в гостиной: «Да, я всё понял, пап. Согласовано».

— КАРИНА!

Его крик догнал меня уже на пороге квартиры, когда я нащупывалабосой ногой туфлю. Звонкий, властный, полный не столько тревоги, сколько яростиот неповиновения. Этот звук придал моим движениям дикую скорость. Явыскользнула наружу, и дверь с силой захлопнулась за мной, заглушив следующийокрик.

Лестница мелькала под ногами, ступеньки ударяли в пятки. Я находу натягивала на себя джинсы, неловко застёгивая молнию, натягивая на голыеплечи топ. Машина. Нужно добраться до машины.

Я выскочила на парковку. Вечерний воздух обжёг лёгкие. Ключи.Где ключи? В сумке! Я рывком распахнула дверь, ввалилась на сиденье и тут жеударила по кнопке центрального замка. Защёлка щёлкнула, запирая все двери, какраз в тот момент, когда к машине подбежал Артём.

Он был в тех же шёлковых штанах, босиком, лицо искажено смесьюгнева и попыткой взять себя в руки. Он потянул за ручку водительской двери – тане поддалась. Он постучал костяшками пальцев по стеклу.

— Карина! Открой! Этоглупо!

Я не смотрела на него. Вставляла ключ в зажигание. Рукискользили, не слушались.

— Прости, Кариш, я нехотел тебя напугать! – голос его стал приторно-убедительным, просящим. Онпригнулся, чтобы наши взгляды встретились через стекло. – Я погорячился.Открой, давай поговорим, как взрослые люди.

Взрослые люди. Фраза, от которой в горле встал ком. Я повернулаключ. Двигатель заурчал. Его глаза расширились.

— Карина, не делайглупостей!

Я включила первую передачу и плавно, слишком плавно, тронулась сместа. В зеркале заднего вида он остался стоять посреди парковки, босой, спостепенно отступающей маской раскаяния и нарастающей в глазах холоднойзлостью. Сначала он медленно удалялся, потом повернулся и быстрым шагомнаправился обратно к подъезду. Возможно, за обувью. Возможно, за своей машиной.

Этот образ – его спины, уходящей в здание, – заставил менявдавить педаль газа в пол. Я вылетела на ночную улицу, не обращая внимания назнаки, на разметку.

Я не помнила дорогу. Руки на руле, мокрые от пота, делали всёсами. Светофоры. Они мелькали красным, жёлтым, зелёным. Я собирала их все, какдурак собирает ненужные трофеи. Красный – резкая остановка, лоб в руль. Зелёный– рывок вперёд. Я мчалась по спящему городу, а в голове стучал один и тот жемотив: сбежать, стереть, забыть, смыть.

Родной дом встретил меня гробовой тишиной. Родители, наверное,были в театре или на ужине. Их мир – мир приличий и планов – продолжалвращаться, не замечая трещины, прошедшей через его центр, через меня.

Я поднялась по лестнице в свою комнату, будто поднималась наэшафот. Дверь закрылась. Тишина стала оглушительной.

Тогда я скинула всё. Шёлковый топ, который пах теперь только егопарфюмом и страхом. Джинсы. Всё, что касалось моей кожи в тот момент. Одеждакучей упала на ковёр, и я не стала её поднимать. Прямо нагишом прошла в ванную.

Я включила воду, почти кипяток. Пар быстро заполнилпространство. Я залезла под струи, и они обожгли кожу – ту самую кожу, которуюцеловали его губы. Я взяла жёсткую мочалку и отчаянно, до красноты, до боли,стала тереть ключицы, шею, грудь. Я хотела стереть не просто прикосновения. Яхотела стереть чувство – мерзкое, липкое чувство собственной беспомощности,своей роли вещи, которую почти что взяли в пользование.

Слёз не было. Была только сухая, беззвучная дрожь внутри игорячая вода снаружи. Я стояла так, пока кожа не стала алой и чувствительной,пока вода не начала остывать. Пока не убедила себя, что смыла всё.

Вернувшись в комнату, завернувшись в банный халат, я увидела,что телефон на тумбочке светится, как сигнальный маяк. Экран показывал: «3пропущенных вызова. Артём».

Затем он снова завибрировал. Я взяла его в руки. Появилосьсообщение:

«Карина, прости. Я веду себя как бык. Дай возможностьизвиниться. Позвони».

Ещё одно:

«Ты понимаешь, какое давление на нас обоих? Я сорвался. Этобольше не повторится. Обещаю».

И последнее, уже через десять минут:

«Молчишь. Ладно. Завтра утром поговорим. Спокойной ночи. ТвойАртём».

Слово «твой» резануло глаза. Я не нажимала «удалить». Я простовыключила телефон. Полная, беспросветная тишина. Её нарушил только далёкий гуллифта – родители вернулись. Их шаги внизу, приглушенные голоса. Они неподнялись. Мир не рухнул. Просто треснул.

Утро ворвалось в комнату не со светом, а со звуком. Дикого,неистового звона в дверь, перешедшего в яростный стук. Потом – голоса внизу:возмущённый, сонный папин, и визгливый, испуганный – горничной. Я уткнуласьлицом в подушку, надеясь, что это сон.

Но через минуту в мою спальню ворвался ураган по имени Лена. Онараспахнула дверь так, что та ударилась об стену.

— КАРА!

Она замерла на пороге, оглядывая меня с ног до головы. Я сиделана кровати в помятом халате, с мокрыми от слёз, которые наконец-то пришлиночью, глазами.

— Я хотела уже все моргиобзванивать! – выпалила она, захлопнув за собой дверь. – Ты не брала трубку! Утебя телефон выключен! Твоя мама на полуслове сбросила меня вчера вечером! Чтослучилось?

Она подбежала к кровати и села на край, схватив меня за руки. Еёпальцы были холодными.

—Лен…, – мой голосзвучал хрипло, чужим. – Я… я от него сбежала.

— От кого? От Артема? –её глаза стали круглыми. – Когда? Куда? Почему?

— Вчера. Вечером. Он… онпозвал меня к себе.

— И?

Я закрыла глаза, и картина вновь встала передо мной с пугающейчёткостью. Холодная стена. Влажные губы на ключице. Звук расстёгивающейсямолнии.

— Он хотел… Он сказал, чтопора перестать играть в недотрогу. Что через три дня я буду его официально.

— Что?! – Лена вскочила.– Да он что, совсем охренел?! Ты же ему сказала, что не хочешь?

— Говорила. Он неслушал. Он… он уже раздевал меня, Лен. А я… я стояла как столб. Меня тошнило отстраха.

Я рассказала. Кратко, обрывисто, не вдаваясь в самыеунизительные детали, но Лена слушала, бледнея. Её кулаки сжимались.

— Тварь. Высокомерная,самодовольная тварь. И что, спас звонок?

Я кивнула.

— А потом я просто…выбежала. Он кричал мне вслед. Я заперлась в машине и уехала.

— И правильно сделала!Молодец! – в её голосе прозвучала неподдельная гордость, и это было как глотокчистого воздуха. Она снова села, обняла меня за плечи. – Слушай, ты должна всёрассказать родителям. Сейчас же. Пока он не придумал какую-нибудь сказку отвоей «истерике».

— Родителям? – яфыркнула, и это прозвучало горько. – Они скажут, что я сама виновата. Что надобыло быть «понятливее». Что он – мужчина, у него есть потребности, и мне поравзрослеть.

Лена открыла рот, чтобы возразить, но замерла. Она знала моихродителей. Знала их систему ценностей. В их мире отказ жениху накануне свадьбыбыл не подвигом, а чудовищным скандалом и неуважением ко всем их планам.

— Тогда… – оназадумалась. – Тогда мы придумаем что-то другое. Скажем, что ты заболела. Свалимв санаторий. Что угодно! Главное – не выходить за него.

Её решимость была заразительной. На секунду мне показалось, чтоесть выход. Что я не одна.

И в этот самый момент, я услышала шаги на лестнице. Твёрдые,мужские, слишком быстрые для папы. Парадная лестница, ведущая прямо на второйэтаж, к моей комнате.

Лена тоже услышала. Наши взгляды встретились в паническомвопросе.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял Артём. Идеально одетый в лёгкий кашемировыйсвитер и брюки. Лицо – маска искреннего раскаяния и заботы. В одной руке онсжимал огромный, шикарный букет алых роз. В другой – нелепо огромного плюшевогозайца с глупой улыбкой.

Его взгляд скользнул по Лене, но не задержался на ней. Онуставился на меня.

— Кариш, – его голос былмягким, медовым. – Я не спал всю ночь. Прости меня, пожалуйста. Я – идиот.Полный, безнадёжный идиот.

Он сделал шаг вперёд, протягивая мне эти дурацкие, немые символыпокаяния. Розы пахли оранжерейной сладостью, заглушая всё.

Лена встала между нами, выпрямившись во весь свой невысокийрост.

— Артём, Карина не хочеттебя видеть.

Он даже не взглянул на неё. Смотрел только на меня, будто Лены ине существовало.

— Я понимаю. Я напугалтебя. Это непростительно. – Он говорил так, будто зачитывал заученный текстидеального жениха. – Но давай поговорим. Только мы. Без эмоций. Я принёс тебекое-что… и этого глупого зайца, чтобы ты помнила, какой я иногда бываю дурак.

Он улыбнулся. Той самой обворожительной улыбкой, которая, должнобыть, растапливала сердца у всех его бывших. Но теперь я видела за ней –холодный расчёт. И злость. Злость, которую он так тщательно прятал.

Я сидела, прижавшись кизголовью кровати, в банном халате, с разрывающимся от страха и ярости сердцем,и смотрела на этого красивого, правильного человека с букетом и игрушкой.Символы одной жизни наступали на меня, а путь к другой – в ту неизвестность,которая звалась Артуром, – казался сейчас безумной, несбыточной фантазией.

Глава 3. Общественный договор

Тишина после его слов повисла тяжёлым,удушающим покрывалом. Пахло розами. Слишком сладко.

— Я не хочу с тобой разговаривать, Артём, – мой голос прозвучалтихо, но чётко в тишине комнаты. Я не отводила взгляда от его аккуратноуложенных волос. Смотреть в глаза было невыносимо.