Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

Глава 9.2. Испытание на прочность (POV Карина)

Утром я решила: всё. Хватит. Мышцы горели огнём, спина ныла, аэтот железный ритм — подъём, холодная вода, бег, работа — начинал душитьсильнее, чем шелковые платья и светские ужины. Я не для этого сюда приехала. Яхотела убежища, а не казармы.

Когда за дверью раздались его шаги, я натянула одеяло на голову,зажмурилась. Пусть зовёт. Не встану.

Дверь открылась без стука. Я вздрогнула под одеялом.

— Подъём, — его голос, как всегда, без эмоций.

— Я не выйду сегодня, — выдавила я из-под ткани, стараясьзвучать твёрдо. — У меня всё болит. Я устала.

Тишина. Потом — звук распахивающегося окна. Холодный, режущийвоздух ворвался в комнату, заставив меня вскрикнуть и сесть. Я вжалась вподушки, закутавшись в одеяло.

— Что вы делаете?! Здесь холодно!

— Тебе будет ещё холоднее, когда побежишь, — он стоял между мнойи окном, огромный, заслоняя свет. — Ты нарушила правило номер один: дисциплина.Дисциплина — это не когда легко. Дисциплина — это когда не хочется, но ты встаёшь.Ты не ребёнок, чтобы валяться в кровати. Или ты сдаёшься? Уже готова?

— Я не сдаюсь!» — крикнула я, и одеяло соскользнуло, обнажив моёплечо и сползшую футболку. Я не обращала внимания, меня переполняла ярость. —«Я просто устала от вашей тирании! Я не просила вас меня исправлять, делать изменя солдата! Я хотела просто переждать!

Я выкрикивала всё, что накопилось: про его бесчувственность, прогрубую одежду, про бесконечные круги, про то, что он такой же контролирующий,как мои родители, только в другом обличье. Я кричала, пока не охрипла, а онстоял и слушал. Его молчание было хужелюбых упрёков.

Потом он сделал шаг вперёд. Так близко, что я почувствовалаисходящее от него тепло, запах свежести и чего-то сугубо мужского, древесного.Я отпрянула к стене, сердце заколотилось где-то в горле.

— Твои старые хозяева, — заговорил он тихо, почти шёпотом, и отэтого по спине побежали мурашки, — ломали тебя. Лестью, давлением, покупками,чувством долга. Они сгибали, чтобы ты приняла удобную для них форму. Я… несгибаю. Я даю тебе структуру. Каркас. Прямо сейчас ты — желе. Дрожащее,бесформенное, сладкое желе. Ты можешь остаться им. И тогда тебя съедят. Илиможешь застыть в той форме, которую выберешь сама. Но для этого, Карина, нужноперестать ныть. Нужно принять тяжесть. Принять то, что сейчас больно. И идти.

Его слова били прямо в цель, обнажая ту самую дрожащую, слабуюсуть, которую я в себе ненавидела. Слёзы хлынули сами, горячие и унизительные.Я попыталась отвернуться, смахнуть их.

И тогда он прикоснулся.

Его большой палец, шершавый и тёплый, провёл по моей мокройщеке, стирая слезу. Жест был неожиданным, почти нежным. Но он не остановился.Его палец скользнул к уголку моих губ, к тому месту, где дрожала ещё однакапля. И замер там.

Мир остановился.

Всё моё существо сосредоточилось на этом крошечном участке кожи,где его палец касался моих губ. Шершавая, живая плоть на моей невероятночувствительной, обнажённой границе. Это не было утешение. Это была проверка напрочность. Вторжение. Обладание. От его прикосновения по всему телу пробежалаэлектрическая дрожь — смесь шока, страха и какого-то дикого, запретноговозбуждения. Дыхание перехватило. Губы сами собой приоткрылись под его пальцем,будто ища… чего? Больше? Я замерла, не в силах пошевелиться, глядя в его тёмные,непроницаемые глаза.

Он убрал руку, резко, будто обжёгся.— Теперь умывайся и выходи. Десять кругов по периметру вместо пяти. Наказаниеза саботаж. И за истерику. У тебя есть пятнадцать минут.

Он вышел. Я сидела, прижав пальцы к тому месту, где секундуназад была его кожа. Оно горело.

Десять кругов. Я бежала их, а в ушах всё ещё звучал его шёпот, ана губах жило прикосновение. Усталость была уже не важна. Важно было стеретьэту дрожь внутри, это предательское смятение. Я бежала до тех пор, пока в лёгкихне стало жечь, а ноги не превратились в вату.

Он ждал за завтраком. Молча кивнул на тарелку с омлетом. Я ела,не глядя на него.

— Сегодня ты готовишь обед», — заявил он, допивая кофе.

Я только кивнула. Голоса не было. Протестовать? После утра?Бессмысленно.

Он ушёл куда-то на ферму, оставив меня одну на кухне с пустымикастрюлями и холодильником, полным простых продуктов. Паника нахлынула с новойсилой. Я не умела! Мама всегда говорила, что у нас есть повар, что мои рукисозданы для искусства, а не для плиты. Телефона, чтобы найти рецепт, не было.

Пришлось импровизировать. Я нарезала овощи, которые мы вчерачистили, бросила их в кастрюлю с курицей, вспомнила, как пахли супы дома,добавила то, что показалось нужным. С головой погрузилась в процесс: шинковка,обжарка, помешивание. Это было похоже на медитацию. Мои руки работали, головабыла занята расчётами: соль, перец, лавровый лист. Никаких мыслей об Артуре, опрошлом.

Когда он вернулся к обеду, суп уже булькал на плите, а на столестоял простой салат из помидоров и огурцов с маслом. Не проронив ни слова, онналил себе, попробовал. Я замерла, ожидая уничижительной критики.

— Неплохо, — сказал он, доедая ложку. — Перец бы чуть меньше. Носъедобно. Молодец.

Эти два слова — «молодец» — прозвучали для меня громче любойпохвалы в жизни. В них не было снисхождения. Было признание. Я справилась.

После обеда мы снова пошли к озеру. Солнце уже клонилось кзакату, окрашивая воду в золото. На этот раз я не ждала его команды. Сама, свызовом глядя на него, стянула с себя свитер и штаны. Осталась в том же мокром,почти прозрачном от вчерашнего купания белье. Я видела, как его взгляд на мигзадержался на моей груди, на кружевах лифчика, откровенно обрисовывающих форму,но не опустился ниже. Он лишь кивнул, снимая свою футболку.

Вода, как всегда, была ледяной и живой. Я оттолкнулась от берегаи поплыла к буйку мощными, яростными гребками. Всё, что было во мне — обида,злость, смущение, эта странная дрожь — я выливала в движение. Доплыла докрасного поплавка, коснулась его, развернулась…

И тут нога резко дернулась, зацепившись за что-то скользкое иживущее в глубине — за водоросль, за корягу, не знаю. Паника, та самая,животная, слепая, нахлынула мгновенно. Я захлебнулась, пытаясь вырваться, водахлынула в рот и нос. Я начала тонуть, беспомощно барахтаясь.

— Арт…, — успела выдохнуть я, и тут сильные руки подхватилименя.

Он оказался рядом в миг, будто ждал этого, наблюдал. Одной рукойон обхватил меня за талию, прижимая к себе так плотно, что я ощутила каждуюмышцу его торса, каждую выпуклость его пресса через мокрое бельё. Другой рукойон поддерживал мою голову. Я инстинктивно вцепилась в него, уткнувшись лицом вего мокрую, горячую грудь, в тёмные, курчавые волосы. Отдышаться не получалось,я всхлипывала, дрожа от страха и холода.

— Тихо, — его голос гремел прямо у моего уха, низкий иуспокаивающий. — Всё. Я тебя держу. Дыши. Просто дыши.

Его большая, тёплая ладонь легла мне на затылок, нежно прижимаяк себе. Он гладил мои мокрые волосы, медленно, ритмично, как укачивают ребёнка.«Всё хорошо. Ты в безопасности».

Я плакала. Не от боли. От того, что эта безопасность, эта сила,которая держала меня сейчас над бездной, была так невероятно… нужна. И такпугающе притягательна. Я чувствовала его сердцебиение — ровное, сильное — сквозьсвою щеку. Чувствовала, как его тело, твёрдое и надёжное, полностьюконтролирует моё, хрупкое и испуганное.

Он не спешилотпускать. Мы просто держались так, пока мои рыдания не стихли, пока дрожь несменилась странным, всепоглощающим теплом, исходящим от него. И в этот момент японяла, что утонула. Но не в озере. В чём-то другом. Более глубоком и опасном.

Глава 10.1 Отлитая в новой форме

После того дня на озере что-то внутриперевернулось. Не сразу. Но подобно тому, как осенняя прохлада постепенно вытесняетостатки летнего зноя, новое ощущение себя медленно, но верно вытесняло прежнююКарину.

Неделя подходила к концу. Утром я проснуласьза минуту до того, как его шаги остановились у моей двери. Тело, привыкшее кпассивности и вечной, изматывающей критике, теперь отвечало мне иначе. Мышцыног, которые раньше лишь уставали от бесконечного стояния на высоких каблуках,теперь приятно ныли после пробежки, напоминая о силе, а не о слабости. Я моглаподнять полное ведро воды, и в этом была странная гордость — не эстетическая, афункциональная.

Сон стал глубоким, бездонным, без привычныхкошмаров с Артёмом и свадьбой. Просыпалась я не от внутренней тревоги, а отпервого луча солнца или от запаха кофе, который он варил на кухне. Паническиемысли, эти вечные осы, жужжащие в голове, отступили, заглушенные физическойусталостью и простыми, понятными задачами.

И в этих задачах я начала находить неожиданноеудовольствие. В нарезке овощей для супа — ровные ломтики моркови, хруст свежеголука, сочная плоть помидора под ножом. В мытье полов — чистота, которую видишьсразу, а не скрытая за коврами грязь светских условностей. Моё тело, бывшеелишь «пышным украшением», оживало. Оно работало, оно уставало, оно чувствовало.И это было… честно.

Вечером я сидела на краю старого причала, свесив босые ноги над тёмной, зеркальнойводой. Закат растянул по небу мазки багрянца и золота. Я не услышала его шагов— он двигался слишком тихо для такого крупного мужчины. Просто почувствовалаего присутствие, как изменение давления в воздухе.

Он сел рядом, но не близко, оставив между намиметр пустого, скрипучего дерева. Достал пачку сигарет, прикурил. Дым, едкий ипряный, смешался с запахом воды и увядающей осенней листвы. Мы молчали. Но этомолчание уже не было гнетущим. Оно было… общим.

— Спасибо, — сказала я вдруг, не глядя нанего. Голос прозвучал тихо, но уверенно.

Он повернул голову, вопросительно поднявбровь, и тёмные глаза зацепились за мой профиль.

— За что? За то, что чуть не утопил?

— Нет. За правила. — Я повернулась к нему. — Мояголова… она стала тише. Действительно. Я не думала, что это возможно.

Он затянулся, выпустил струйку дыма в сторонуот меня, изучающе всматриваясь в моё лицо, будто проверял на искренность.

— Это только начало, — произнёс он на выдохе,его голос был низким, немного хрипловатым от дыма. — Ты просто разгрузилаперегретый процессор. Снесла хлам. Завтра нужно решать, что строить нарасчищенном месте. И будешь строить ты. Не я.

Завтра. Слово повисло между нами, тяжёлое имногообещающее. Неделя отсрочки заканчивалась. Пора было определяться: кто яздесь и что дальше.

Он потушил окурок о дерево, встал. Его теньнакрыла меня, высокая и плотная. Я почувствовала лёгкий озноб, не от холода.

Он сделал шаг, чтобы пройти мимо, но вдругостановился. Его взгляд, точный и неумолимый, как прицел, упал на мои губы. Нес вожделением. С холодным, аналитическим интересом. Я невольно провела по нимязыком, вспомнив его палец.

И он сделал это снова.

Медленно, почти церемониально, он протянулруку. Не ладонью. Тыльной стороной указательного пальца. И провёл им по моейнижней губе, от одного уголка к другому. Касание было призрачным, невесомым,как дуновение. Но от него по всему телу пробежал электрический разряд,сконцентрировавшись в той точке, где его шершавая кожа коснулась моейневероятно чувствительной, мягкой плоти. Это не было лаской. Это был актвладения. Осмотра. Как будто он проверял качество отлитой им новой формы. Иконстатировал: да, губы больше не покусанные, не дрожащие от нервов. Ониспокойны. И принадлежат ему в этот миг.

— Завтракаешь в семь, — сказал он тем жеровным, командирским тоном, убирая руку. — Не опаздывай.

И он ушёл, его шаги быстро растворились ввечерних сумерках. А я осталась сидеть, прижав пальцы к губам, которые горели,будто от поцелуя, хотя он даже не коснулся их по-настоящему.

Внутри всё перевернулось. Страх — знакомый,липкий — снова подполз к горлу. Но теперь к нему примешивалось нечто острое,щекочущее нервы. Азарт.

Период новобранца закончился. Его недвусмысленное, тихоеприкосновение было линией разграничения. Теперь начиналась игра. И правила вэтой игре были куда сложнее и опаснее простого подъёма в шесть утра. Он сделалсвой первый, невербальный ход. И я, к своему ужасу и волнению, сгорала отжелания понять, какой будет мой.

Глава 10.2 Разведка боем (POV Артур)

Неделя. Срок для первой оценки. Она сидела на причале, спинапрямая, уже не сгорбленная, как в первый день. Я наблюдал за ней со ступенеккрыльца перед тем, как подойти. Не ребёнок. Не тень. Что-то началокристаллизоваться. Из дрожащего желе понемногу выступал контур. Ещё хрупкий, ноуже определённый.

Я подошёл, сел рядом, дав ей пространство. Закурил, давая тишинесделать свою работу — ту, которую не сделают слова. Она сама заговорила.

— Спасибо... За правила. Моя голова... она стала тише.

В её голосе не было лести или подобострастия. Была констатация.И в этом была её первая, настоящая победа. Не надо мной. Над своим собственнымхаосом.

— Это только начало, — сказал я, выпуская дым. Правда. Мы лишьрасчистили площадку. Самые сложные решения — что строить — были впереди, и онидолжны были быть её. — Ты просто разгрузила перегретый процессор. Снесла хлам.Завтра нужно решать, что строить на расчищенном месте. И будешь строить ты. Нея.

«Завтра» повисло между нами, как неразорвавшаяся граната. Еёнедельный «карантин» заканчивался. Пора было определять статус: беглянка навременном постое или кто-то ещё.

Я встал, отряхиваясь. И тут мой взгляд, сам по себе, прилип к еёгубам. Не к форме, не к цвету. К состоянию. Они были спокойны. Расслаблены. Неискусаны в кровь от нервов, не поджаты от страха. Мягкие, чуть влажные отязыка, которым она только что провела. Знак внутреннего затишья. Моя работа.Мой результат.

И я, против всякой тактики, против собственных правилневмешательства, потянулся к ней. Не чтобы обладать. Чтобы... закрепитьрезультат. Отметить территорию. Тыльной стороной пальца, чтобы не было и намёкана нежность, я провёл по нижней губе. Шёлк под шершавой сталью. Она замерла, неотстраняясь. В её глазах вспыхнула не паника, а та самая живая, острая искра —вызов, смешанный с любопытством. Хорошо. Очень хорошо.

— Завтракаешь в семь. Не опаздывай.

Я ушёл, оставив её с этим прикосновением, с этим невысказаннымвопросом. Период нейтралитета закончился. Начиналась игра, где ставки сталивыше.

Я сидел на кухне в полной темноте, кроме узкого лунного луча настоле. В голове строились планы, сценарии, расклады. Нужно было связаться сВиктором, осторожно, прощупать почву. Нужно было решить, как интегрировать еёздесь дальше, если она останется. Нужно было...

Дверь скрипнула. Вошла она. Не в привычных грубых штанах, а втом самом длинном свитере племянника, который теперь, после стирок, сидел наней мягче, обрисовывая линию бёдер. Босиком. Волосы были распущены, тёмнымводопадом.

Она не сказала ни слова. Просто подошла и остановилась передомной, в луне света. Смотрела снизу вверх, её глаза в полутьме казалисьбездонными. А губы... те самые губы, которые я только что метил, былиполуоткрыты, будто ждали приказа или... чего-то другого.

Все планы, вся тактика, вся железная логика рассыпались в прахпод этим немым, вопрошающим взглядом. Сдержанность, которую я выстраивалгодами, лопнула, как паутина.

Я не помню, как двинулся. Одно мгновение — я сидел, следующее —моя рука уже в её волосах, сжимая их в кулаке, мягко, но необратимо оттягиваяеё голову назад. Она вскрикнула — коротко, не от боли, от неожиданности. Итогда мои губы набросились на её.

Это не был поцелуй. Это было взятие. Жадно, властно, без правана отступление. Я пил её, чувствуя, как её губы сначала замерли, а потомответили — робко, неумело, но ответили. Весь мой организм взревел. Кровьударила в виски, а ниже... ниже всё напряглось, моментально и болезненно,упруго упираясь в ткань штанов. Мой член, предательский и неудержимый, чётко далпонять и ей, и мне, на какую территорию мы вышли.

Она приняла это. Не оттолкнула. Её маленькие, прохладные ладонилегли на мои предплечья, не пытаясь отодвинуть, а просто находя опору. Этомолчаливое согласие, эта доверчивая хрупкость в её пальцах свели меня с умаокончательно.

Я не думал. Действовал на чистой животной ярости и желании.Второй рукой я подхватил её под мягкие, пышные ягодицы, поднял, как пушинку, иусадил на кухонный стол. Дерево глухо стукнуло. Раздвинул её ноги, встал междуними. И толкнулся в неё — нет, не в неё, в тёплую плотность между её бёдер,через слои ткани, — чтобы она прочувствовала каждую пульсацию, каждый сантиметрэтого дикого, неконтролируемого возбуждения, которое она во мне разожгла.

Она ахнула, её глаза расширились, но руки не убрала. Дышалабыстро, поверхностно, грудь вздымалась под толстой тканью. В её взгляде былиспуг, да. Но и ошеломление. И — чёрт побери — тот самый азарт, который язаметил у озера.

Я пригнулся к её уху, голос сорвался на низкий, хриплый рык.

— Вот что ты со мной делаешь. Видишь?

Она кивнула, едва заметно. Не в силах вымолвить слово.

Это была точка невозврата. Мы оба это знали. Я оторвался от неё,отступил на шаг, давая холодному ночному воздуху кухни ворваться между нами.Моё дыхание срывалось, её — тоже. Мы просто смотрели друг на друга в серебряномсвете луны: командир и новобранец, нарушившие все уставы. Стол, на котором онасидела, теперь был не просто мебелью. Он был алтарём, на котором только чтопринесли первую, молчаливую жертву.

— В койку, — выдохнул я, и это прозвучало не как приказ, а какпризнание поражения. Своего собственного. — Сейчас.

Она медленно, будто в трансе, соскользнула со стола и, необорачиваясь, вышла из кухни. Её след, сладкий и тревожный, висел в воздухе,смешиваясь с запахом моего желания и холодной стали.

Я остался один. Стоял, опершись о столешницу, пока пульсациявнизу не утихла, сменившись ледяной, беспощадной ясностью. Я сорвался. Далслабину. И эта слабина пахла её волосами и страхом, и была опаснее любогооткрытого боя. Завтра нужно будет всё исправлять. Или не исправлять. А пойти доконца.

Я посмотрел на стол,где она только что сидела. На тёмной деревянной поверхности остался едвазаметный, влажный отпечаток — от её тела или от моих ладоней, я уже не могразобрать. След. Первый след от новой реальности, в которую мы только чтошагнули. И назад пути не было.

Глава 11.1. Контроль огнем (POV Артур)

Дверь в её комнатузахлопнулась негромко, но с тем финальным звуком, что ставит точку. Илимноготочие.

Я остался стоятьпосреди кухни, врезавшись пальцами в кромку стола, где секунду назад были еёягодицы. Воздух гудел. В нём висел её запах – не парфюмерии, а кожи, испуга ичего-то сладко-возбуждённого. И мой собственный – агрессии и потери контроля.

«В койку. Сейчас».

Слова висели в тишине,грубые и беспомощные. Я приказал ей уйти. Потому что ещё одна секунда, ещё одинеё взгляд снизу вверх, и я взял бы её прямо на этом столе. Разорвал бы этотдурацкий свитер, впился в её мягкую плоть и забыл бы всё: про её возраст, проВиктора, про свою роль спасителя-надзирателя.

Это было неприемлемо.

Я выдохнул, разжалпальцы и направился в ванную. Движения были чёткими, но внутри всё дрожало отадреналинового похмелья. Я защёлкнул замок, хотя это было абсурдно – замок былнужен мне от самого себя.

Включил воду. Неледяную, но прохладную. Резкой струёй умыл лицо, смывая с губ её вкус –сладковатый, с привкусом страха. Но это не помогало. Внизу всё ещё стоял колом,туго пульсируя, требуя разрядки. Одежда, мокрая от её тела и моего пота,душила.

Я стянул штаны ифутболку, швырнул в угол. Встал под душ. Вода была почти холодной, но тело,раскалённое яростью и желанием, лишь шипело от неё. Я закрыл глаза, прислонилсялбом к кафельной стене. Одна рука, сжавшись в кулак, упёрлась в плитку дляопоры. Другая… другая медленно опустилась вниз.

Моя ладонь обхватиластвол. Он был тяжёлым, горячим, налитым кровью до боли. Каждая прожилкапульсировала под пальцами. Я сжал, провёл от основания к головке, медленно,представляя, что это не моя рука. Что это её… её узкое, неподготовленное лоно.Что я раздвигаю её бёдра, вижу испуг и ожидание в её глазах, чувствую, как онаобхватывает меня изнутри – тесная, влажная, невероятно запретная плоть.

Я застонал, глухо,стиснув зубы. Голова закружилась. Картинки насиловали сознание: её спина,выгнутая на столе, её губы, приоткрытые в беззвучном крике, её грудь, которую явидел через мокрый лифчик… Чёрт.

Я ускорил движение,рука работала чётко, безжалостно, как автомат. Вторая рука впилась в кафельтак, что костяшки побелели. Я представлял её стоны, её пальцы, впивающиеся мнев спину, её ноги, обвивающие мою талию. Её полную, пышную грудь в моей ладони.Её покорность и одновременно тот чёртов вызов в глазах.

Дыхание сталопрерывистым, живот сжался. Я был на грани. И в этот миг в голове, сквозь туманпохоти, вспыхнуло её лицо у озера, когда она благодарила за правила. Лицо нежертвы, а человека. Хрупкого, но живого.

Это было как удархлыста. Я замер, рука сжалась в последнем, конвульсивном движении, и волнанакатила, вырывая из горла приглушённый, хриплый крик. Тёплая влага брызнула накафель и смешалась со струями душа. Оргазм был острым, почти болезненным, иоставлял после себя не удовлетворение, а горькую, едкую пустоту. Слабость.Поражение.

Я простоял так ещёминуту, пока вода не смыла всё. Пока пульс не успокоился. Пока я непочувствовал ледяную тяжесть в конечностях. Выключил воду. Вытерся грубымполотенцем, с силой растирая кожу, будто пытаясь стереть и память оприкосновении, и следы своей слабости. Обернул полотенце вокруг бёдер и вышел.