- -
- 100%
- +
Пролог
Дождь. Он, казалось, шёл в Калабрии все два месяца, прошедшие с той ночи.
Винченцо Манфреди стоял в том же кабинете, где убил отца. Следы крови стёрли с видимых участков, ковёр заменили на идентичный, но Винс знал — пятно под ковром въелось в сам камень пола. Оно было в воздухе. В тиканье часов. В его собственном сердце.
Первые недели были адом ярости. Его гнев был страшнее шторма, обрушившегося на побережье. Он сломал челюсть одному из старейшин, усомнившемуся в «своевременности» отцеубийства. Он лично провёл чистку среди людей Ренато, оставив в живых лишь тех, чья преданность теперь была выжжена в них страхом. Он стал не правителем, а стихийным бедствием в дорогом костюме.
И сквозь этот ураган ходила Сисиль. Как тень, оставшаяся от отца. Она появлялась с графином кофе, когда он не спал ночами, с отчётами, с намёками.
— Винченцо, тебе нужен отдых. Ты сжигаешь себя, — её голос был масляным, как всегда.
— Убирайся.
— Я могу помочь. Я знаю, как управлял всем твой отец. Дай мне…
— Следующее слово, Сисиль, станет для тебя последним. — Он даже не смотрел на неё. Смотрел в окно, на дождь, за которым пряталась та самая горная дорога.
Она научилась отступать. Но не исчезла. Она ждала. Выжидала момент слабости, который должен был наступить, когда первая волна ярости спадет.
А ярость и правда сменилась чем-то худшим. Леденящей, абсолютной пустотой. Он выполнил свой долг мести. Отец мёртв. Враги раздавлены. Но дыра в груди не затянулась. Она зияла. И по ночам её заполняли кошмары: выстрел в кабинете и маска страха на лице Ренато Манфреди. Её лицо в тот самый день, когда Винс видел ее последний раз живой. Ему казалось, что он сходит с ума: ее аромат преследовал Винса во сне и наяву, ее голос звучал в его голове, ее слезы, казалось, проступали на шелковых простынях.
Именно в эту тишину, на сороковой день после аварии, вошёл Алессандро.
Он стоял на пороге кабинета, небритый, с глубокими тенями под глазами. Он похудел. В его руках — не оружие, а простой конверт из плотной бумаги.
— Дон Манфреди, — его голос был хриплым от многодневного молчания.
Винс медленно повернулся к нему. В его взгляде не было ни гнева, ни вопроса. Была лишь усталость.
— Говори.
— Я принёс отчёт, — Алессандро сделал шаг вперёд и положил конверт на стол. — Полный. От независимых экспертов. Авария. Никаких следов взрывчатки. Тормозной путь… они не пытались свернуть. Словно не видели поворота. Или это было все подстроено специально.
Винс не шелохнулся. Он знал, что в этом отчёте. Он заказывал его сам. Искал хоть намёк на подлог, на руку отца. Не нашёл. Лишь нелепую, бессмысленную случайность. Или… её последний, отчаянный выбор.
— Зачем ты принёс это? — спросил Винс, его голос был пустым.
— Потому что это моя вина, — выдохнул Алессандро. Он не опускал глаз. В них горела невыносимая, сухая мука. — Я должен был быть рядом. Я поклялся защищать. И я проиграл. Она мёртва. По моей вине. Я пришёл за своим приговором.
Он распахнул пиджак, обнажив кобуру. Не чтобы защищаться. Чтобы Винсу было удобнее. Он стоял, выпрямившись, готовый принять пулю как единственно возможное искупление.
Тишина в кабинете стала физической, давящей. Капли дождя стучали в стекло.
Винс смотрел на него. На этого человека, который был последней нитью, связывавшей его с Айлин. Кто видел её живой. Кто пытался. Кто тоже оказался бессилен.
Убить его было бы легко. Логично. По законам их мира — страж, допустивший гибель того, кто был вверен ему, не заслуживает жизни.
Но Винс устал от смерти. Она больше ничего не давала. Она лишь умножала пустоту.
Он медленно подошёл к столу, взял конверт с отчётом. Не глядя, бросил его в камин. Огонь жадно лизнул бумагу.
— Твой приговор, — проговорил Винс, глядя, как горит «правда», — в том, что ты будешь жить. Будешь помнить свой долг. И свой провал. Ты будешь служить мне. Не потому что должен. А потому что тебе некуда больше идти. Как и мне.
Алессандро замер. Его тело дрогнуло, будто от удара. Не от страха, а от невыносимого облегчения, которое было больнее любой казни.
— Я… — его голос сорвался.
— Молчи, — оборвал его Винс. Он повернулся к окну, спиной к Алессандро. — Убирайся. Приходи завтра. Начнём войну с теми, кто наживался на слабости моего отца. У меня для тебя будет работа. Грязная. Бесконечная.
Шаги Алессандро затихли в коридоре.
Винс остался один. Он простил своего стража не из милосердия. А потому что в этой вселенной, где не было больше Айлин, Алессандро был единственным, кто понимал масштаб потери. Единственным живым свидетелем того света, который они оба утратили.
Прощать больше было некого. Осталось только править. И медленно, день за днём, превращаться в ледяной памятник самому себе, ожидая, когда этот памятник окончательно рассыплется в прах.
Глава 1. Король без короны
Самолет набирал высоту, пронзая сплошную пелену облаков над Калабрией. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь глухим гулом двигателей. Винченцо Манфреди сидел у окна, его профиль был резким и неподвижным на фоне белой мглы. Перед ним лежал планшет с досье на дона Эмилио Витале, но он не смотрел на экран. Он видел отражение в тёмном стекле — своё и, чуть позади, отражение Алессандро.
Он сидел напротив, у прохода, его поза была собранной, но не напряжённой. Глаза, обычно пустые, теперь смотрели в пространство, видя, вероятно, то же, что и Винс: горный серпантин, обломки, дождь. За два месяца их странное братство по потере не расцвело в дружбу. Оно закалилось в молчаливом, общем долге. Алессандро был живым напоминанием о провале, а потому — самым дисциплинированным и безжалостным инструментом в арсенале Винса. Он не просил прощения. Он отрабатывал его каждым действием.
— Витале был правой рукой моего отца в Риме, — негромко начал Винс, не отрывая взгляда от окна. Его голос был ровным, лишённым эмоций, как голос диктора, зачитывающего сводку погоды. — Но когда Галли начал давить, Ренато отступил. Пожертвовал Витале, чтобы сохранить лицо перед Римом. С тех пор Витале ненавидит нашу фамилию. И особенно — меня. Считает выскочкой, осквернившим трон.
Алессандро медленно кивнул, переводя взгляд на Винса.
— А Галли? Он позволит своему врагу вести с нами переговоры?
Тонкий, почти незаметный изгиб губ Винса не был улыбкой.
— Галли «позволяет» мне дышать, пока я полезен. Он дал отсрочку, но не благословение. Встреча с Витале — мой ход. Чтобы показать Риму, что я не боюсь старой гвардии. Что я могу заключать союзы на их поле, по их правилам, но с моими ставками. Если Витале прогнётся — это укрепит мой статус. Если нет… — Винс, наконец, оторвал взгляд от окна и встретился глазами с Алессандро. В его взгляде не было угрозы, лишь холодная констатация, — …это покажет всем, что старые львы слишком слабы, чтобы держать оборону. И тогда их территории станут моими.
Логика была безупречной. Холодной, как сталь. Алессандро видел в этом не амбиции, а отчаянную попытку Винса найти смысл. Война, политика, расширение империи — всё это было лишь формой бега. Бега от пустоты в той спальне в Калабрии, от призраков в кабинете.
— Сисиль пыталась связаться с Витале, — сказал Алессандро, меняя тему. Его голос был таким же ровным. — Вчера. Через своего двоюродного брата в Милане.
Винс даже не изменился в лице. Это не было новостью.
— Она ищет союзников. Боится, что её время уходит. Пусть ищет. Она — призрак прошлого режима. Её сети известны. Они пригодятся, чтобы выявить несогласных.
Он говорил о ней, как о неодушевлённом активе. И это было страшнее любой ярости.
Самолёт вышел в зону ясного неба. Внизу проплывали покрытые снегом вершины Апеннин. Ослепительное солнце ударило в иллюминаторы.
— Когда мы приземлимся, — сказал Винс, снова глядя в окно, но теперь уже на землю, — ты останешься с машиной. Осмотри периметр. У Витале будут свои люди. Я хочу знать каждого, кто будет в радиусе ста метров от той комнаты. Не вмешивайся, если не будет прямой угрозы. Просто будь моими глазами там, куда я не могу смотреть.
— Понял, — коротко ответил Алессандро. Это был их ритуал. Винс входил в логово врага, демонстрируя абсолютное, почти безумное бесстрашие. Алессандро становился невидимым щитом, готовым в любой миг стать кинжалом. Доверие между ними строилось не на симпатии, а на этой смертельной синергии.
— И, Алессандро… — Винс запнулся, что было для него редкостью. Он не оборачивался. — Если что-то пойдёт не так… приоритет — выполнение миссии. Не я. Понял?
Алессандро понял. «Миссия» — это договорённость с Витале или его публичное уничтожение как символа. Винс давал ему разрешение стать мстителем, если сам станет жертвой. Это был не жест доверия. Это был расчёт. Винс Манфреди, даже отправляясь на переговоры, уже планировал свою смерть как часть стратегии.
— Приоритет — выполнение миссии, — повторил Алессандро, и в его голосе впервые за два месяца прозвучало что-то, кроме пустоты. Твёрдая, безоговорочная преданность солдата, принявшего приказ.
Самолёт начал снижение, направляясь к частному сектору аэропорта Чампино. Винс закрыл планшет. Его лицо снова стало маской безупречного, холодного дона. Король без короны летел на первую настоящую битву за своё царство. А в кармане его пиджака, прижимаясь к груди, лежала маленькая, холодная жемчужная серёжка — единственная реликвия от того мира, где он был не королём, а просто мужчиной, безумно и разрушительно любившим. Теперь эта любовь была топливом для его ненависти к целому миру.
Переговоры с римлянами проходили в душной, пропитанной запахом старой власти гостиной римского палаццо. Винченцо Манфреди сидел напротив дона Витале, патриарха одного из самых влиятельных кланов, и его окружения. Воздух вибрировал от невысказанных угроз и сладковатого запаха дорогого коньяка.
— Твои методы, Винченцо, вызывают… беспокойство, — растягивал слова Витале, поправляя перстень на мясистом пальце. — Сожжённые порты, публичные казни… Это дурной тон. Напоминает варваров.
Винс не менялся в лице. Он отпивал минимальный глоток воды, ставил бокал на стол с тихим, но чётким стуком.
— Мои методы эффективны, дон Витале. Порты горят у тех, кто забывает об уважении. Публично казнят только публичных предателей. Я не варвар. Я — гарант стабильности. А стабильность, как вы знаете, — лучшая почва для ваших… виноградников и банков.
Его голос был ровным, холодным, как лезвие скальпеля. Каждое слово — взвешенное, лишённое эмоций. Он не оправдывался. Он констатировал. В его взгляде, устремлённом на старика, читалась не угроза, а констатация факта: мир изменился. Трон, пусть и окровавленный, теперь был его. И римлянам пришлось бы иметь дело с новым королём, чья корона была отлита из пули, убившей его отца, и из пепла женщины, которую он не сумел удержать.
Переговоры закончились формальным соглашением. Винс получил то, что хотел: доступ к каналам и молчаливое признание. Он вышел из палаццо, не оглядываясь, его чёрный костюм сливался с римской ночью. Он был безупречен. Опасен. Пуст.
Этим же вечером Винс вернулся назад в Италию. Ночь на Вилле Собриета была не тишиной, а звенящей пустотой. Именно в этой тишине к нему приходили они.
Не сон, а погружение в ад наяву. Он снова в кабинете отца. Запах пороха и дорогого табака. Ренато поворачивается, и его лицо — не лицо, а маска из пепла и крови. Из пепелища проступают черты — её черты. Айлин. Она смотрит на него не с укором, а с бесконечной, понимающей печалью. «Зачем, Винченцо? — шепчет пепел её губ. — Теперь ты один. Навсегда один». Он хочет крикнуть, но из его горла вырывается только хрип. Он поднимает руку, а в ней не пистолет, а обгоревший обломок от машины. Он стреляет. Отец падает. Айлин растворяется. Он просыпается с одним и тем же тихим, сдавленным стоном, вцепившись в простыни, его тело покрыто холодным потом.
Он не спал больше. Он встал и, как лунатик, прошёл по коридорам виллы. Его ноги сами принесли его к одной-единственной двери. Спальня Айлин.
Он отпер её и вошёл внутрь. Воздух был неподвижным и пыльным, но пахло ею. Слабый, почти уловимый аромат её духов, смешанный с запахом масляных красок. Всё оставалось так, как она оставила в день своего отъезда: не заправленная кровать, книга на тумбочке, разбросанные карандаши на туалетном столике. Его личное чистилище.
Он сел на край кровати, на то самое место, где обычно спала она, и сжал голову руками. Здесь, в этой тишине, его безупречный фасад трескался. Здесь не было короля, дона, железного Винченцо. Здесь был просто человек, раздавленный грузом двух смертей, которые он нёс на своих руках.
Шёпот шагов за дверью. Затем тихий щелчок, и в комнату вошла Сисиль. Она была в тонком шёлковом халате, её волосы распущены. В её глазах читалась не забота, а холодный, расчётливый интерес и… надежда. Надежда занять место, которое пустовало.
— Винченцо, — её голос был мягким, как змеиное шипение. — Ты не должен мучить себя. Она ушла. Жизнь продолжается. Ты нуждаешься в… покое.
Она приблизилась, её рука потянулась, чтобы коснуться его плеча.
Он вздрогнул, как от удара током. Его рука взметнулась и с силой отбросила её кисть. Он поднял на неё взгляд. В его глазах, ещё секунду назад полных боли, теперь бушевала ледяная, бездонная ярость.
— Не смей, — прошипел он так тихо, что это прозвучало страшнее крика. — Не смей касаться меня. Не смей заходить сюда. Никогда.
Сисиль отпрянула, её маска дрогнула, обнажив страх и злость.
— Но, Винченцо… я лишь хотела…
— Её место пусто, — перебил он её, вставая. Его фигура в полумраке комнаты казалась огромной и нечеловеческой. — И останется пустым. Поняла? Теперь убирайся. И если я ещё раз увижу тебя здесь, ты разделишь судьбу тех, кто забывает своё место.
Сисиль, бледная, беззвучно выскользнула из комнаты. Дверь закрылась.
Винс остался один. Он подошёл к окну и распахнул ставни. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, заставляя вздрогнуть пыль на её вещах. Он смотрел в чёрное, беззвёздное небо.
Король без короны стоял на страже у пустого трона своей погибшей королевы. Его империя была крепка. Его власть — абсолютна. И его одиночество — бесконечно. Он был живым мавзолеем для двух своих самых великих потерь. И единственное, что двигало им теперь, была не жажда власти, а холодное, неумолимое желание найти хоть кого-то, на ком можно было бы излить всю ту ярость и боль, что разъедали его изнутри. Война с «Багровыми копьями» была не бизнесом. Это была охота. Последнее дело в жизни, которая уже не имела для него смысла.
Два месяца назад
Тёмный фургон резко тронулся с места, увозя её от горящих фар и криков позади. Айлин, оглушённая уколом и страхом, прижалась лбом к холодному стеклу. В последний миг, перед тем как потерять сознание, она успела увидеть в боковое зеркало: на дороге позади них резко тормозил другой автомобиль, и из него выскакивала знакомая фигура. Алессандро. Он смотрел не на их убегающий фургон, а туда, где в кювете уже пылала другая, точно такая же машина. Его лицо, искажённое ужасом, было обращено к тому пожару. К её «могиле».
Очнулась она уже в салоне частного самолёта. Рядом сидели молчаливые мужчины в дорогих, но безличных костюмах — люди Ренато.
— Вам предоставлена новая жизнь, — сказал один из них, не глядя на неё. — Забудьте имя Манфреди. Оно для вас умерло. Как и вы для него.
В Стамбуле её высадили у въезда в Сиркеджи, сунув в руки конверт с деньгами и фальшивым ID. Документы были на имя «Лейла Демир». Деньги — ровно столько, чтобы не умереть с голоду первые месяцы, но недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.
Первые недели она металась по дешёвым пансионам, боялась каждого чёрного автомобиля, вздрагивала от звонка телефона. Она стояла в трёх кварталах от дома отца, сжимая в потных ладонях те самые деньги. Но страх оказался сильнее. Страх увидеть в его глазах не радость спасения, а разочарование, гнев или — что хуже всего — жалость. Страх, что он спросит о том, что было. Страх, что не найдёт слов. Она развернулась и ушла, растворившись в толпе. Её отец думал, что она мёртва. Быть призраком оказалось легче, чем быть живой дочерью, вернувшейся из ада.
Глава 2. Призрак в Балате (наши дни)
Балат просыпался рано. Первый луч солнца, пробивавшийся сквозь трещины в ставнях её комнатушки на третьем этаже, падал прямо на лицо. Айлин — нет, Лейла — открывала глаза и несколько минут просто лежала, прислушиваясь. К гулу мопедов внизу, к крикам разносчиков, к биению собственного сердца. Этот ритуал подтверждал: она жива. Пока.
Работа в антикварной лавке «Пергамент» была спасением. Старый слепой грек Леонидос нанял её за гроши, не задавая вопросов. Он чувствовал мир кончиками пальцев, и, казалось, почувствовал и её боль. «Мой магазин — пещера Аладдина, девочка, — сказал он ей в первый день. — Здесь пыль хранит больше секретов, чем люди. Ты будешь бережно вытирать пыль. И молчать».
Она и молчала. Дни тянулись в одном ритме: влажная тряпка по тёмному дереву витрин, метла по каменному полу, запах старой бумаги, кожи и воска. Её руки, когда-то державшие кисть, теперь знали только шершавую ткань и холодную воду. Иногда, проходя мимо полки с тюбиками старых, засохших красок, её сердце сжималось от тупой боли. Она отворачивалась.
Страх был её тенью. Она замирала, завидев на улице человека в тёмном классическом костюме. Задерживала дыхание, слыша за спиной быстрые, уверенные шаги. По ночам её навещали не кошмары, а воспоминания наяву: тяжёлая рука на её талии, шёпот на ухе, запах его кожи, смешанный с дорогим парфюмом. Она просыпалась в поту, её пальцы впивались в простыню, а внизу живота… внизу живота шевелилось что-то тёплое и живое.
Однажды, протирая полку с громоздкими фолиантами XVII века, её накрыла волна дурноты. Не просто усталость. Горло сжалось, в висках застучало, мир поплыл перед глазами. Она успела бросить тряпку и, прижав ладонь ко рту, бросилась в крошечный туалет для персонала в глубине лавки. Там, склонившись над ржавой раковиной, её вырвало скудным завтраком — чаем и куском чёрствого хлеба.
Она стояла, дрожа, опираясь о холодную плитку, и смотрела на своё бледное отражение в потрескавшемся зеркальце. Мысль, которая пряталась в подсознании все эти недели, вырвалась на свет, ясная и безжалостная. Задержка. Постоянная, сладковатая тошнота по утрам. Необъяснимая усталость, валящая с ног к обеду. Острая, почти болезненная чувствительность к запахам.
Её тело, преданное и проданное, снова сыграло с ней злую шутку.
— Лейла? С тобой всё в порядке?— донёсся из магазина спокойный голос Леонидоса. Он не видел, но слышал всё.
— Всё… всё хорошо, — выдавила она, смывая следы в раковине. — Просто… запах плесени от старых книг.
Она вышла, стараясь дышать ровно. Весь оставшийся день она двигалась как автомат, но её мысли лихорадочно работали. Вечером, по дороге в свою каморку, она зашла в крошечную аптеку на соседней улице. Купила тест, самый дешёвый, спрятав его на дно сумки, как улику.
Утром следующего дня, ещё до рассвета, она сидела на краю своей узкой кровати и смотрела на пластиковую полоску в дрожащих руках. Две линии. Чёткие, неоспоримые. Её мир, и без того расколотый, разломился окончательно.
Она не плакала. Внутри была лишь ледяная, звенящая пустота, в центре которой пульсировала новая, чудовищная реальность. Его ребёнок. Плод насилия, лжи и той извращённой связи, что связала их навеки. Это была не жизнь, а оковы из плоти и крови. Последняя, самая прочная клетка.
И всё же… когда через несколько дней, в отчаянии, она положила ладонь на низ живота, там не было ничего, кроме привычной плоти. Но в её сознании уже жил образ. Маленький, беззащитный, виновный лишь в том, что стал продолжением двух сломленных людей. Это пугало до оцепенения. Но в самые тёмные минуты, в полной тишине своей комнаты, она ловила себя на мысли, что это её единственное, настоящее. Её последний, неотчуждаемый кусок жизни. И это знание, страшное и горькое, давало сил вставать каждое утро.
На следующий день, выметая сор у порога лавки, она увидела брошенную кем-то газету. Местная, деловая. Листок перевернулся от ветра, и её взгляд упал на фото. Чёрно-белое, немного размытое. Винченцо Манфреди.Он выходил из какого-то здания, окружённый людьми. Лицо — замкнутая маска власти. Заголовок гласил о подписании крупного контракта между его холдингом и европейским консорциумом. «Возрождение империи Манфреди».
Мир вокруг Айлин поплыл. Звуки Балата — крики, гудки, музыка — отступили, превратившись в глухой гул. Она видела только это лицо. Лицо человека, который украл её, сломал, соврал, а затем… позволил ей умереть. Ненависть поднялась комом в горле, едкая и живительная. Но следом, предательской волной, накатила тоска. Дикая, нелепая тоска по тому взгляду, который был только для неё. По тем редким секундам, когда маска спадала, и она видела не дона, а Винса — изломанного, потерянного, своего.
Газетный лист выскользнул у неё из пальцев и уплыл в сточную канаву. Айлин (Лейла) резко развернулась и скрылась в тёмном прохладном чреве «Пергамента». Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Рядом с ним, отвечая своим тихим ритмом, билось другое, крошечное сердце.
Они оба были призраками. Она — для мира и для него. Он — для неё, но живой, могущественный и бесконечно далёкий. И только эта новая, тайная жизнь внутри неё была по-настоящему реальной. И абсолютно беззащитной.
В этот момент дверь в лавку открылась, звякнув колокольчиком. Айлин вздрогнула всем телом, уронив тряпку. На пороге стоял мужчина. Он был такого же возраста, как Винс, и в таком же безупречном чёрном костюме, который сидел на нём, словно вторая кожа. Статный, с холодными, оценивающими глазами, которые медленно скользили по полумраку лавки, будто сканируя пространство.
Сердце Айлин упало куда-то в пятки, замерло, а затем забилось с такой силой, что звон отдался в ушах. Она машинально отступила за прилавок, превратившийся в хлипкий барьер.
Мужчина не спеша прошёлся вдоль полок, его пальцы почти небрежно коснулись резной рамы старого зеркала. Потом он остановился у стены, где висела большая, потемневшая от времени картина с едва различимым библейским сюжетом.
— Девушка, — его голос был ровным, низким, без акцента. Он не смотрел на неё, изучая полотно. — Эта картина… эпохи Возрождения? Или удачная подделка XIX века?
Айлин проглотила комок в горле, заставляя себя дышать.
— Я… я не уверена, эфенди. Хозяин, Леонидос, лучше разбирается. Он сейчас в подсобке.
Она надеялась, что мужчина просто кивнет и продолжит осмотр. Но он медленно повернул голову и впервые посмотрел прямо на неё. Его взгляд был не грубым, но пронзительным. Он изучал её лицо, задержался на дрожащих руках, спрятанных в складках простого платья.
— Вы кажетесь взволнованной, — заметил он, и в его тоне не было ни насмешки, ни участия. Был лишь холодный интерес. — Я так страшно выгляжу?
— Нет, эфенди, простите, — она потупила взгляд, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Просто… редко к нам заходят такие… серьёзные клиенты.
Он сделал шаг ближе к прилавку. Айлин инстинктивно отшатнулась.
— А что за клиенты обычно? Туристы, ищущие дешёвую экзотику? — Он положил ладонь на стойку. На его мизинце блеснул массивный, но не кричащий перстень с тёмным камнем. Не как у Винса, но из той же вселенной. — Вы здесь недолго работаете. По вам видно.
Это было уже слишком. Его внимание, это спокойное, аналитическое разглядывание, казалось ей опаснее крика.
— Я… я позову хозяина, — прошептала она, уже поворачиваясь к двери в подсобку, готовая буквально бежать.
— Подождите, — его голос остановил её. Он не повысил тон, но в нём появилась лёгкая, властная нотка. — Картина меня не интересует. Мне нужен человек. Один антиквар, родом отсюда, но давно живущий в Милане. Вы не слышали о Сандро Валлетти?
Он смотрел на неё, и Айлин поняла, что это проверка. Вопрос — лишь предлог. Он изучал её реакцию.
— Н-нет, — выдавила она, сжимая руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Я не знаю таких имён. Я просто убираюсь здесь.
На её счастье, в этот момент из подсобки вышел Леонидос, ощупывая воздух перед собой тростью.
— Я чувствую, у нас гость, Лейла. Не из праздных любопытствующих. Чем могу служить, эфенди?
Взгляд незнакомца на мгновение задержался на Айлин, будто ставя мысленную галочку, а затем плавно перешёл на слепого старика. Его выражение смягчилось, превратившись в вежливую, деловую маску.
— Вопрос по одной частной коллекции. Позвольте представиться…