- -
- 100%
- +
Глава 3. Паутина плетётся
Взгляд незнакомца на мгновение задержался на Айлин, будто ставя мысленную галочку, а затем плавно перешёл на слепого старика. Его выражение смягчилось, превратившись в вежливую, деловую маску.
— Позвольте представиться, — его голос приобрёл лёгкие, почти изысканные светские нотки. — Каан. Имею небольшой интерес к османским реликвиям. И, как вы верно заметили, я не из праздных любопытствующих.
Леонидос кивнул, его незрячие глаза были обращены чуть в сторону от гостя, как бы «слушая» пространство вокруг него.
— Каан бей. Я — Леонидос. Владелец этого хранилища забытых вещей. А это моя помощница, Лейла. Она у нас скромная, но руки у неё золотые — не ломает хрупкое. Османских реликвий… У меня есть несколько интересных предметов. Могу ли я предложить вам чай, пока я их подберу?
— Благодарю, но чай не стоит, — вежливо, но твёрдо отклонил Каан. Его внимание снова, будто против воли, скользнуло к Айлин, которая замерла у полки, стараясь казаться невидимой. — Ваша помощница… вы сказали, Лейла? Не местная, если не ошибаюсь. В Стамбуле недавно?
Леонидос нахмурился, его пальцы слегка постучали по рукояти трости.
— Простите, эфенди, но вопросы о моих сотрудниках лежат за пределами антикварного дела. Лейла добросовестно выполняет свою работу. Этого достаточно.
Каан поднял ладонь в извиняющем жесте, но в его глазах не было ни капли смущения.
— Виноват, не хотел показаться бестактным. Просто у неё… особый взгляд. В нём читается история. А я, как коллекционер, ценю истории. Особенно те, что скрыты за обыденностью.
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, наполненном запахом пыли и старины.
— Лейла, — обратился он к ней напрямую, и она невольно вздрогнула. — Вы случайно не увлекаетесь искусством? Живописью, например?
Вопрос ударил в самую больную точку. Айлин почувствовала, как кровь отливает от лица. Её прошлое, её настоящая сущность, казалось, висит на волоске перед этим проницательным взглядом.
— Нет, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло. — Я… я просто убираюсь.
— Жаль, — Каан сделал вид, что поверил, но лёгкая, едва уловимая улыбка тронула уголки его губ. — Иногда самые яркие таланты скрываются в тени. Леонидос, я загляну к вам на следующей неделе, чтобы взглянуть на те реликвии. Надеюсь, Лейла будет здесь. Её… осторожность вызывает доверие. В нашем деле это редкость.
Он кивнул обоим, бросил последний всевидящий взгляд на Айлин и вышел из лавки. Колокольчик звякнул уже как отзвук угрозы.
Только когда дверь закрылась, Айлин смогла перевести дух. Её колени подкосились, и она схватилась за край стола.
— Кто… кто это? — прошептала она.
Леонидос повернул к ней своё невидящее лицо, и оно было серьёзным.
— Охотник, дитя моё. Но охотится он не за старыми вещами. Он ищет людей. Информацию. Слабые места. — Старик помолчал. — Он заметил тебя. Теперь у него в голове есть крючок. Твоя бледность, твой страх… для такого человека это ярче любой вывески.
— Что мне делать? — в голосе Айлин прозвучала настоящая паника.
— Ничего, — спокойно сказал Леонидос. — Продолжать быть Лейлой. Скромной, тихой уборщицей. Но будь готова. Если он вернётся и задаст прямой вопрос… у нас должен быть ответ. Правдоподобный ответ. Подумай, какая история могла бы быть у Лейлы. И запиши её. Чтобы поверить в неё самой.
Айлин смотрела на дверь, за которой скрылся Каан. Он был другим, не Винсом. Но он был из того же мира — мира власти, расчёта и безжалостного внимания. Её убежище только что дало первую трещину. И она поняла, что ребёнок внутри — не только её тайна, но и её самая страшная уязвимость. Если такой человек, как Каан, узнает правду… он найдёт путь к Винсу. И тогда конец будет хуже любого кошмара. Она машинально положила руку на живот в защитном жесте. Теперь она должна была защищать двоих. От мира, который только что постучался в дверь.
Лагос, Нигерия. Офисный небоскрёб с видом на Атлантику.
Джозеф Каскиль откинулся в кресле из чёрного эбенового дерева, его пальцы были сложены шпилем. На огромном экране перед ним сменялись отчёты, графики убытков, фотографии разгромленных складов и перехваченных грузов. Пепел некогда грозных «Багровых Копий» всё ещё был горьким на вкус.
Мамбо был брутальным силачом, тираном старой закалки. Он сражался с Манфреди на его поле — силой против силы, жестокостью против жестокости. И проиграл. Винченцо Манфреди оказался не просто сильнее. Он был холоднее. Его месть после смерти той женщины… она была не эмоцией, а промышленным процессом. Системным, тотальным уничтожением.
Джозеф выключил экран. В темноте кабинета горел только свет настольной лампы, выхватывая интеллигентные, но не лишённые жёсткости черты его лица. Он был другим. Оксфордское образование, стратегический ум, понимание, что в XXI веке настоящие войны ведутся не в портах, а в умах и на биржах данных.
— Ударить по бизнесу бесполезно, — тихо проговорил он, обращаясь к пустоте. — У него теперь ресурсы целой империи. Его оборона безупречна. Нужно найти трещину в броне. Найти то, что он прячет даже от самого себя.
Он достал тонкий досье с грифом «Манфреди. Личное». Там были все известные данные: взлёты, падения, смерть отца. И она. Айлин Яшар. Турецкая художница, похищенная, а затем, согласно официальным отчётам, погибшая в автокатастрофе. Единственная женщина, которую Манфреди не просто использовал, а… запер в золотой клетке. Построил для неё виллу. Убил за неё собственного отца.
— Слишком много страсти для такого ледяного человека, — размышлял вслух Джозеф. — Слишком большая ставка. Если она действительно была лишь игрушкой, зачем такой гамбит? Нет. Она была ключом.
В этот момент на его защищённый планшет пришло уведомление. Сообщение из зашифрованного канала. Отправлено из Италии. Кодовое имя отправителя: «Сова».
Джозеф открыл его. Текст был краток, как выстрел.
«Ваша теория имеет право на жизнь. “Львица”, возможно, не сгорела. Огонь и металл могли быть театром для глупого стража и безумного сына. Ищите в Стамбуле. Начните с окраин, мастерских, мест, где торгуют красками или тишиной. Она — его ахиллесова пята. Даже мёртвая, она — призрак, за которым он бежит. А за призраками всегда следует тень. Используйте тень. — С.»
Джозеф медленно перечитал сообщение. «Сова» — его информатор в самом сердце клана Манфреди. Человек, чьи мотивы он не до конца понимал, но чья информация до сих пор была безупречной. Это была Сисиль, последний выживший паук в паутине Ренато.
Он откинулся в кресле, и в его глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонёк. Стамбул. Логично. Её дом. Её корни. Место, где всё началось.
— «Даже мёртвая…» — повторил он. Вот оно. Даже если она мертва, её образ жив в голове Манфреди. Но если она жива… это не просто слабость. Это рычаг, способный перевернуть весь мир.
Он нажал на встроенный коммуникатор.
— Команда «Альфа», ко мне. Задача: разведка в Стамбуле. Ищем не женщину. Ищем призрак. Ищем любые аномалии за последние два месяца: внезапно появившихся молчаливых девушек, скупку медицинских тестов на беременность в рабочих кварталах, повышенное внимание к антикварным лавкам или художественным мастерским в старом городе. Особый фокус — на женщин, которые боятся своих теней и вздрагивают от дорогих автомобилей. Работайте чисто. Как тени.
Он отключил связь. План начал обретать форму. Не грубая сила, а хирургический разрез. Найти призрак. Убедиться, что он реален. И тогда… тогда можно будет сыграть в игру, где ставкой будет не нефть и не оружие, а душа Винченцо Манфреди. Джозеф Каскиль улыбнулся. Это была первая искра настоящей надежды после долгого поражения. Он нашёл не слабость врага. Он нашёл его сердце. И теперь знал, куда направить кинжал.
Калабрия. Кабинет Винченцо Манфреди. Поздний вечер.
В кабинете пахло кофе и выгоревшим в камине деревом. Винс сидел за столом, его лицо в свете настольной лампы казалось высеченным из усталого мрамора. Перед ним лежали финансовые отчёты по сделке с Витале — сухие, победные цифры, которые больше не вызывали в нём ничего, кроме скуки.
Алессандро стоял напротив, у камина. Он не смотрел на огонь, его взгляд был прикован к спинке кресла Винса, будто он говорил с тенью.
— Я снова пересмотрел все записи с камер на подъездах к вилле за тот день, — начал Алессандро, его голос был монотонным, но в нём чувствовалось напряжение стальной струны. — И ещё раз прошёл пешком по серпантину от места аварии.
Винс не поднял головы, лишь провёл рукой по переносице.
— И что? Нашёл новый осколок? Новую версию её последнего взгляда?
В его голосе не было злобы. Была лишь плоская, исчерпанная горечь.
— Я нашёл не осколок, — Алессандро сделал паузу, выбирая слова. — Я нашёл в своей памяти деталь. Когда я подбежал к обломкам, я был в шоке. Я видел огонь, чувствовал жар. Но… прежде чем туда прибыла «скорая» от твоего отца, я… я услышал звук двигателя. Глухой, уходящий. Я обернулся. Вверх по дороге, в сторону от виллы, удалялся тёмный внедорожник. Тогда я подумал — случайный свидетель, испугавшийся. Но сейчас…
— Но сейчас ты думаешь, это были люди моего отца, — закончил за него Винс. Он, наконец, поднял на него взгляд. В его глазах не было вспышки надежды, лишь глубокая, беспросветная усталость. — Ты думаешь, Ренато пустил тебя по ложному следу. Что он подстраховался. Что в той машине была она.
Алессандро молча кивнул.
Винс отодвинул от себя бумаги, медленно встал и подошёл к окну. За стеклом бушевала ночная буря.
— Предположим, ты прав, — сказал он тихо, почти шепотом. — Предположим, он вывез её, спрятал, дал ей новую жизнь где-нибудь в Греции или Тунисе. Зачем?
— Чтобы вырвать «занозу» из твоей жизни. Чтобы ты стал тем, кем ты стал сейчас, — жестко ответил Алессандро. — Холодным. Эффективным. Без слабостей.
Винс коротко, беззвучно рассмеялся.
— И он добился своего, не так ли? Посмотри на меня, Алессандро. Я — идеальный наследник. Я правлю лучше, чем он когда-либо мог мечтать. Я уничтожил его врагов. Я заключил союзы, о которых он только грезил. Если это был его план… он был гениален.
Он повернулся, и его лицо было пустой маской.
— Но зачем оставлять её в живых? Это — риск. Отец рисков не любил. Мёртвая — она навсегда святая мученица в моей памяти, которую можно использовать как топливо для ярости. Живая… живая — это вечная угроза разоблачения, срывов, эмоций. Нет. Он бы её убил. Чисто, тихо, без следов. Эта авария… это было его послание мне. Не подстраховка. Это был приговор. И тебе, и мне.
Винс говорил об этом с ледяной, клинической убеждённостью, как будто разбирал бизнес-кейс. В этой логике не было места чуду. В ней было лишь удобное, окончательное отчаяние.
— Значит, мы не проверяем эту версию? — спросил Алессандро. В его голосе прозвучало нечто редкое — вызов.
— Проверяй, если хочешь, — Винс махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Он вернулся к столу и снова взял в руки отчёт. — Займись этим в свободное от основных дел время. Если найдёшь хоть что-то… доложи. Но не питай иллюзий, Алессандро. Мёртвых не воскресить. Иногда легче поверить в то, что их нет. Так… проще дышать.
Он погрузился в цифры, явно давая понять, что разговор окончен.
Алессандро постоял ещё мгновение, глядя на согнутую спину дона. Он видел не железного правителя, а сломленного человека, который предпочёл похоронить последнюю искру надежды, потому что боялся, что она сожжёт его дотла. Для Винса вера в смерть Айлин стала щитом от ещё большей боли — боли от возможной новой потери, если её снова найдут и снова отнимут.
Алессандро молча развернулся и вышел. Он не был сломлен. В нём, наоборот, эта новая, хрупкая догадка разожгла холодное пламя решимости. Винс мог позволить себе роскошь отчаяния. У него, Алессандро, такой роскоши не было. У него был долг. И теперь, возможно, был след. Даже если это был всего лишь призрак в ночном тумане, он обязан был его преследовать. Пока сам не обратится в тень.
Глава 4. Отцовский приговор
Решение пришло не внезапно. Оно зрело в Айлин несколько дней, как нарыв, после визита Каана. Одиночество, прежде бывшее тяжёлым плащом, стало вдруг невыносимым. В нём поселился новый, острый страх — не только за себя, но и за тихую жизнь, пульсирующую под сердцем. Ей нужен был якорь. Хотя бы один человек в этом мире, который знал бы, кто она, и не предал.
Она выбрала вечер, надела самое простое, тёмное платье, натянула на волосы лёгкий шарф. Путь до отцовского дома в старом, уважаемом районе Стамбула занял полчаса на автобусе. Каждый шаг по знакомым, но чужим улицам отдавался гулким эхом в груди. Она не думала о том, что скажет. Она просто шла, как во сне, ведомая последним инстинктивным порывом к своему гнезду.
Дом Ямана-старшего стоял таким же, как и всегда: солидный, каменный, с аккуратными ставнями. Но в нём не горел свет на её бывшем этаже. Весь особняк выглядел постаревшим и погружённым в скорбь.
Айлин замерла перед дверью, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Секунда. Две. Она нажала на звонок.
Шаги изнутри. Медленные, тяжёлые. Дверь открылась не сразу, будто человек за ней колебался, всматриваясь в глазок.
И вот он.
Яман-старший. Но не отец, которого она помнила — громогласного, с живыми глазами и седыми, зачёсанными назад волосами. Перед ней стоял старик. Его плечи ссутулились, лицо было изборождено новыми, глубокими морщинами. Волосы поседели полностью и висели неухоженными прядями. Он выглядел на двадцать лет старше. Но хуже всего были глаза. В них не было ни удивления, ни радости, ни даже гнева. Только усталая, выжженная дотла горечь и ледяное презрение.
Он смотрел на неё, и в его взгляде не было узнавания. Было лишь отвращение к призраку.
— Отец… — выдохнула Айлин, и это слово застряло у неё в горле.
— Моя дочь, — произнёс он тихо, хрипло, и каждый звук падал, как камень, — умерла. Она умерла в тот день, когда позволила тому итальянскому чудовищу похитить себя. Когда предпочла его объятия чести семьи.
— Нет, папа, это я! Я жива! Он меня держал, он лгал, я не могла… — её голос сорвался, по лицу потекли слёзы.
— Молчи! — его рука резко взметнулась, не для удара, а чтобы отсечь её слова. — Ты — не моя дочь. Ты — его тень. Пятно позора, которое он оставил на моём имени. Ты — его грех, ходящий по земле. У меня нет дочери.
Он говорил это не крича, а с какой-то страшной, обречённой убеждённостью, как будто зачитывал давно выученный наизусть приговор.
— Ты даже не спросишь, как я выжила? Что со мной было? — прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Мне не интересны подробности его игр, — отрезал он. Его глаза, наконец, пробежались по её лицу, по простой одежде, и в них вспыхнуло что-то похожее на острую, личную ненависть. — Ты пришла сюда, чтобы что? Искать помощи? Утешения? Ты отняла у меня сына. Ты знала, что Кемаль попал в тюрьму сразу после твоего отъезда в Италию? Ты принесла в этот дом только позор. Уходи.
Он сделал шаг назад, чтобы захлопнуть дверь.
— Я беременна, — выпалила Айлин в отчаянии, последний козырь, последняя надежда на проблеск человечности.
Яман-старший замер. На его лице что-то дрогнуло. Но не мягкость. Ужас. Чистый, неприкрытый ужас.
— Его отродье, — прошипел он. — Значит, цепь позора будет длиться. Нет. Нет.
Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде теперь была железная решимость.
— Вот что я скажу тебе, женщина, называющая себя моей дочерью. Уходи. Исчезни. И если я увижу твоё лицо, услышу о тебе хоть слово снова… я подниму трубку. Я позвоню ему. Винченцо Манфреди. И я скажу ему, где ты. Потому что лучше отдать тебя обратно в ад, чем позволить этому проклятию коснуться моего порога снова. Поняла? Это мой последний дар тебе — предупреждение.
Дверь захлопнулась перед её носом с глухим, окончательным стуком.
Айлин стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Его слова висели в воздухе, вонзаясь в неё острее любого ножа. «Позвоню ему… скажу, где ты».
Это было не просто отвержение. Это был смертный приговор, вынесенный последним родным человеком. Он предпочёл бы видеть её в руках того, кто её сломал, чем признать живой.
Тихий, сдавленный стон вырвался из её груди. Она развернулась и побежала. Бежала прочь от этого дома, от этого прошлого, по тёмным улицам, пока в лёгких не стало жечь, а слёзы не смешались с холодным ночным дождём, который снова начал накрапывать. Теперь она была абсолютно и окончательно одна. Отвергнутая миром живых и миром мёртвых. У неё не было даже имени. Только ребёнок внутри, ставший и причиной её отвержения, и единственной причиной не упасть на землю и не сдаться прямо сейчас. Она бежала в ночь, в своё убогое убежище, неся в себе страшную истину: для тех, кого она любила, она действительно была лучше мертвеца.
Подход к её убогому жилищу — узкому проходу между двумя старыми домами — всегда вызывал у неё тревогу. Но сейчас эта тревога взметнулась до паники. У самого входа в её подъезд, в луже грязного света от единственного уличного фонаря, стоял чёрный внедорожник. Такой же большой, дорогой и не принадлежащий этому кварталу, как тот, что когда-то увозил её в небытие.
Живот сжался в тугой, болезненный узел. Кислый привкус страха подкатил к горлу. Ноги подкосились. Мир поплыл, и она почувствовала, как падает в грязь и безысходность.
Но падения не случилось. Кто-то подхватил её сбоку. Крепкие, уверенные мужские руки обхватили её за талию и плечо, удержав на ногах.
Вся жизнь, всё отчаяние и животный ужас последних месяцев вырвались наружу в одном пронзительном, сдавленном крике. Она забилась, пытаясь вырваться из этой хватки, готовая царапаться, кусаться, лишь бы не попасть обратно в тот мир.
— Тсс-с-с, не бойся, Лейла. Успокойся. Это я.
Голос был низким, спокойным, знакомым. Не тот, который снился ей в кошмарах. Чуть более мягкий, но с той же скрытой силой.
Она замерла, дыхание срывалось на прерывистые всхлипы. Медленно, словно преодолевая невыносимую тяжесть, она подняла голову.
Над ней, слегка склонившись, было лицо Каана. Его черты в тусклом свете не казались угрожающими. В его глазах не было ни насмешки, ни жестокости. Было что-то другое — внимание. И легкая тень беспокойства.
— Каан… эфенди? — прошептала она, всё ещё не веря, что это не сон наяву.
— Да, — он не отпускал её, давая опору, но и не притягивая ближе. — Я видел, как ты бежала. Ты выглядела так, будто за тобой гнались призраки всего города. Что случилось?
Его вопрос прозвучал так просто, так по-человечески, что у неё снова навернулись слёзы. Но не от страха теперь. От дикого контраста между ледяным приговором отца и этой неожиданной, чужой опорой.
— Я… я устала, — солгала она, опуская глаза, пытаясь собрать остатки своего «я» Лейлы. — Просто… устала.
Каан не стал спорить. Он аккуратно, уважительно помог ей выпрямиться, лишь убедившись, что она стоит твердо, отпустил её.
— Это не лучшее место для прогулок в такое время, — мягко заметил он, кивнув на тёмный, грязный переулок. — А твой дом… здесь?
Она лишь кивнула, не в силах выговорить слово. Мысль о том, что он знает, где она живёт, была новой, леденящей струйкой страха в общем море отчаяния.
— Мне жаль, что я напугал тебя своим автомобилем, — сказал он, как будто читая её мысли. — У меня была встреча неподалёку. Решил заглянуть в «Пергамент», но Леонидос сказал, что ты уже ушла. А потом я увидел тебя… — Он сделал паузу, изучая её бледное, заплаканное лицо. — Позволь мне сделать одно предложение. Не как клиент лавки. Как… сосед по этому неспокойному городу. Позволь отвезти тебя куда-нибудь, где можно выпить горячего чаю и прийти в себя. В безопасное, публичное место. Никаких вопросов. Просто чай.
Его предложение было ловушкой. Она это знала. Но после сегодняшнего вечера любая человеческая доброта, даже фальшивая, казалась единственным проблеском в кромешной тьме. А её ноги действительно дрожали, а сердце бешено колотилось.
Она снова посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах ложь, расчет. Видела лишь ту же непроницаемую, но не жестокую твердость.
— Почему? — выдохнула она. — Почему вы…?
— Потому что в твоих глазах сейчас та же пустота, что бывает у солдат, вернувшихся с войны, в которой они проиграли всё, — тихо сказал Каан. — А я не люблю оставлять проигравших в грязи. Решай, Лейла. Чай в хорошо освещённой кондитерской в пяти минутах езды. Или твоя холодная комната.
Он не давил. Он давал выбор. И в этом, возможно, и заключалась самая хитрая ловушка из всех.
Айлин (Лейла) медленно кивнула, почти незаметно. Она была слишком разбита, чтобы сопротивляться. Слишком одинока, чтобы оттолкнуть протянутую руку, даже если она вела в неизвестность. Она сделала шаг к его внедорожнику, чувствуя, как последние остатки её воли тают, как сахар в том самом обещанном горячем чае.
Кафе было тихим, уютным, с мягким светом и запахом свежей выпечки. Совершенно чужим миром после грязи, страха и отцовского ледяного голоса. Каан заказал для неё чай с мятой и медом — «чтобы успокоить нервы», — и маленькую порцию пахлавы.
Айлин сидела, сжимая в коленях руки, и смотрела на пар, поднимающийся из фарфоровой чашки. Она не прикасалась к еде. Каждое движение Каана, каждый его взгляд она пропускала через сито своего травмированного опыта. Ничего не бывает просто так. Никакой доброты без цены.
Он не торопился, отпивая свой черный кофе. Наконец, он поставил чашку.
— Тебе не обязательно всё время быть настороже, Лейла. Иногда чай — это просто чай.
— Что вам нужно от меня? — выпалила она, не в силах больше выносить эту игру. Её голос прозвучал резче, чем она хотела.
Каан откинулся на спинку стула, его взгляд стал более пристальным, оценивающим.
— Прямота. Мне это нравится. — Он сделал паузу, как бы взвешивая слова. — Что мне нужно? Признаюсь честно: ты мне очень понравилась. С первой встречи в лавке. В тебе есть… внутренний стержень. И глубокая рана. Сочетание, которое сложно игнорировать.
Пока он говорил, его рука медленно легла поверх её ладони, лежавшей на столе. Прикосновение было тёплым, уверенным, но не грубым.
Для Айлин это было как удар током. Мужская рука на её коже. Воспоминание, инстинкт, паника — всё смешалось в один ослепляющий вихрь. Она не думала. Её тело среагировало само.
Она резко дёрнулась, вырвала свою руку так быстро, что опрокинула чашку. Горячий чай разлился по столу. Фарфор со звоном упал на пол.
— Не трогайте меня! — её шёпот был полон такой первобытной, животной ненависти и страха, что даже невозмутимый Каан на мгновение замер.
Всё её существо кричало об опасности. Этот жест, эти слова «ты мне понравилась» — это был другой вход в ту же самую ловушку. Красивая, мягкая, но ловушка.
Она вскочила, едва не опрокинув стул. Её лицо было белым как мел, дыхание перехватывало.
— Спасибо за чай. До свидания.
И не дав ему возможности что-либо сказать, она развернулась и почти побежала к выходу, протискиваясь между столиками, не оглядываясь. Она выскочила на ночную улицу и, не разбирая пути, бросилась в первую попавшуюся тёмную подворотню, прижимаясь спиной к холодному камню, пытаясь заглушить бешеный стук сердца.
В кафе Каан медленно вытер разлитый чай салфеткой, не спеша подозвал официанта, чтобы оплатить разбитую чашку. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Была лишь глубокая, сосредоточенная задумчивость. Такая реакция… это была не просто застенчивость или испуг. Это была травма. Глубокая, серьёзная травма, связанная с мужским прикосновением. И интерес к тихой уборщице по имени Лейла в его глазах сменился на конкретный, целенаправленный интерес. Она была не просто симпатичной девушкой. Она была загадкой. А возможно, и тем самым призраком, которого искали люди Мамбо. Он достал телефон и отправил короткое сообщение: «Объект «Лейла». Требуется усиленное, но максимально осторожное наблюдение. Особый интерес — любое посещение медицинских учреждений. Она панически боится физического контакта. Это ключ».
Темнота в спальне была абсолютной, густой, как смола. Винс лежал на спине, не шевелясь, руки вдоль тела. Глаза, широко открытые, были устремлены в потолок, который в этом мраке был лишь чуть более чёрным пятном в общей черноте.
Тишина вокруг была звенящей. Но внутри его черепа стоял гул. Навязчивый, невыносимый гул одной мысли, которая вращалась, как заезженная пластинка.
«Он видел другую машину. Уезжающую. Отец подстраховался. Он всегда подстраховывался. Он не убивал без нужды. Он… сохранял активы. На всякий случай. Айлин была активом. Единственным рычагом давления на меня. Мёртвая — лишь мотив для мести. Живая… живая — вечный контроль. Это логично. Это… в его стиле».
Слова Алессандро, произнесённые тем днём с каменным лицом, теперь оживали в воображении, обрастая плотью. Он видел это. Не как воспоминание, а как проклятую альтернативную реальность, которую его разум теперь настойчиво выстраивал.