Другая сторона Галактики. Том I. Дорога мечты

Пролог. Собор из ржавчины и мечты

В те дни мир был ещё молод, и два солнца, Тристан и Изольда, казались новыми — только что распакованными из бархатной шкатулки космоса. Алый Тристан лениво полз по утреннему небу, заливая всё густым медовым светом, вязким и древним, а голубая Изольда уже висела высоко и колола воздух тонкими, аналитическими иглами лучей. Из-за этого у каждого предмета лежало по две тени: одна размытая и тёплая, прощающая недостатки, другая — резкая, холодная и бескомпромиссная. Таким же был и сам их мир, застывший на перепутье эпох: наполовину уютная сказка, наполовину безжалостная теорема.

В самом сердце Мекрории, в родовом поместье Фокстроджент, камни которого помнили времена до основания государства, десятилетний Ализир открыл глаза. Он тут же вскочил, отбросив одеяло, потому что просто лежать было невыносимо, а скучать он физически не умел — скука казалась ему формой медленной смерти. Комната встретила его привычным, тщательно выверенным разгромом. Оловянные солдатики, которых вчера вечером гувернантка выстроила в безупречный парадный строй на комоде, теперь усеивали ковер — ночью они штурмовали неприступную цитадель, сложенную из отцовских фолиантов по истории инженерии, и штурм, как водится, выдался отчаянным и кровавым. Безупречно застеленная кровать была смята не сном, а дерзким абордажем: с неё он на рассвете десантировался на палубу воображаемого воздушного фрегата, и льняная простыня так и осталась парусом, сорванным шквальным ветром с невидимой мачты.

Порядок в эту комнату приносил отец. Хаос генерировал сам Ализир. И по тому, как одно упорно перетекало в другое, любой, кто умел читать архитектуру чужого личного пространства, прочёл бы душу этого мальчика без единого слова: это была душа, которой было тесно в заданных границах.

На широком подоконнике, скрестив босые ноги, уже сидела Сара. Она пришла раньше, чем он проснулся, — как приходила всегда, неслышная и неизбежная, — и теперь строчила что-то в своей потрёпанной тетрадке, от усердия прикусив кончик языка. Сара была старше на два года и считала своим негласным долгом будить брата, ловить его на крутых поворотах лестницы, одергивать воротник его вечно помятой рубашки и незаметно совать в карман яблоко или мятный леденец, пока отец не видит. Никто её об этом не просил. Просто в ней уже тогда просыпался тот самый инстинкт, который годы спустя заставит её защищать целый гигаполис: она не умела жить иначе, кроме как оберегая тех, кого любила.

— Ты опять, — сказал Ализир хрипло со сна, щурясь на двойной перекрестный свет из окна.

— Я записываю, чем кончилось, — не поднимая головы, отозвалась она. Карандаш замер над бумагой. — Твои солдатики ночью победили. Но их командир потерял ногу под обломками крепости, и теперь его несут на щите, а пылевые монстры из-под кровати отступают в щель под плинтусом и клянутся отомстить. Хочешь, завтра будет про то, как ему делают протез из часовой пружины?

Ализир фыркнул, запустив пятерню в непослушные черные волосы, и сел на край кровати. Он никогда не рассказывал Саре про свои ночные баталии вслух — она считывала их сама, по траекториям опрокинутых фигурок и узлам на смятых простынях, и додумывала продолжения, от которых у него самого захватывало дух. В её тетрадке его игры обретали вес и смысл, становились больше, чем просто детской возней. Это было единственное место в огромном, строгом доме, где его выдумки принимали всерьёз, как факты.

А внизу, в гулком мраморном холле, уже мерно стучали шаги отца. Глава рода Фокстроджент не будил детей и не заглядывал к ним в спальни с проверками — он просто оказывался внизу раньше всех, как оказываются на своем месте вековые горы и путеводные маяки, и терпеливо ждал, пока остальной мир подтянется к его гравитационному полю. Он был справедливым, непререкаемым и мудрым, и Ализир любил его той почтительной, благоговейной любовью, какой горожане любят величественный памятник на главной площади: издали, не подходя слишком близко, чтобы не почувствовать холод камня. Отец учил его истории их крови, понятию чести и священному долгу перед фамилией. Но он никогда не учил его, как построить из стульев дирижабль, и, что пугало Ализира больше всего, никогда не спрашивал, зачем мальчику вообще нужно летать.

Ализир был принцем в этом маленьком, безупречно отлаженном королевстве порядка. И этим утром, как и каждым другим до него, он отчаянно скучал.

***

За утренним столом в огромной столовой, где всё — от узора паркета до расстановки фамильного серебра — подчинялось неумолимой симметрии, было неожиданно шумно и тепло. Отец восседал во главе стола, словно капитан тяжелого дредноута, а Ализир и Сара устроились по одну сторону от него. Сидеть порознь, разделенными полированной пустотой длинного стола, им и в голову не пришло бы.

Сара болтала, не переставая жевать, и увлеченно рассказывала, какими именно коварными свойствами обладает придуманный ею на сегодня пылевой монстр. Ализир перебивал её с жаром тактических поправок, и они спорили так яростно и так абсолютно согласно, как способны спорить лишь те, кто вырос в одной песочнице и годами вел бескомпромиссные войны за единственное ведерко для строительства крепостей.

Отец слушал их краем уха, делая вид, что поглощен утренней прессой, и прятал в усы улыбку. Ту самую, редкую, которую он позволял себе только дома, за тяжелыми дубовыми дверями, где непреклонный глава рода Фокстроджент снимал броню и на короткое время становился просто человеком, которому до боли в груди нравится, как его дети шумят по утрам. Тот ледяной порядок, которого он требовал от выправки оловянных солдатиков и от их собственной осанки, был не клеткой, а его личным, выверенным способом любить. Он не умел строить из стульев дирижабли и не понимал, зачем им летать, но умел молча, одним точным движением пододвинуть сыну блюдо с любимыми марципанами. Он не умел играть в пиратов, но умел дважды за ночь бесшумно войти в детскую, чтобы проверить, не сползло ли с кого одеяло.

Ализир знал это, чувствовал где-то на подкорке. Просто в десять лет знать о такой правильной, тихой любви — смертельно скучно. А скучать он не умел.

И тогда отец заговорил — и завтрак разом стих. Секунду назад тончайший фарфор звенел ложками и беззаботным смехом, а теперь он стал звенеть тише, чем вдруг тяжело забившееся сердце Ализира.

— Сегодня к нам приедет твой дядя со своим сыном, — сказал отец ровно. Это был тот самый голос, которым оглашают непреложные приговоры и подписывают государственные указы. — Альгор проведёт с тобой весь день. Постарайся, чтобы ему не было скучно.

Ализир едва не подавился сладкой бриошью. Альгор. Его двоюродный брат. Мальчик, который на восторженный вопрос «поиграем в пиратов?» поправлял очки на переносице и ровным, академическим тоном объяснял, при каком угле наклона мачты-колонны перелом обеих ног становится статистически неизбежным — и объяснял это так вежливо и логично, что Ализиру нестерпимо хотелось запустить в него самой тяжелой диванной подушкой.

Альгор никогда не бегал наперегонки с другими детьми; он шел следом, отставая ровно на полшага, и молча фиксировал, кто, где и как именно споткнулся, чтобы потом, за чинным ужином, без тени улыбки выдать это как сухой технический отчет о прочности напольного покрытия. Отец однажды, показывая сыновьям карту владений, обвёл пальцем пустынный остров у побережья и бросил мимоходом: «Туда не суйтесь — там и так есть люди, и земля ничья только на бумаге». Ализир пропустил это предостережение мимо ушей, тут же забыв за ненадобностью. Альгор — нет. Альгор наверняка запомнил координаты, рассчитал площадь острова и прикинул плотность потенциально враждебного населения.

Под столом, в безопасном укрытии тяжелой скатерти, не глядя на брата, Сара нашла его руку и сжала. Коротко, крепко, абсолютно буднично — точно так же, как совала ему яблоко в карман. Без лишней драмы, без сочувственного взгляда в глаза, транслируя лишь одно: я тут, держись.

Ализир стиснул её пальцы в ответ. Старшая сестра снова встала глухой стеной, как вставала всегда, принимая часть удара на себя. В это мгновение он вдруг поймал себя на том, что помнит отца другим. Он вспомнил его на корточках у мыльной ванны, с закатанными рукавами белоснежной рубашки, когда тот оттирал им с Сарой въевшуюся зелёную краску с разбитых коленок и беззлобно ворчал, что в следующий раз они будут рисовать только в саду и только в старой одежде. Тот отец никогда бы не отдал целый день на растерзание зануде Альгору.

Но тот отец остался там, в безопасном тумане раннего детства. А за столом сидел этот — живой монумент долгу и правилам. И сегодняшний приказ исходил от его всеобъемлющего чувства правильного, а не от жестокости. От этого понимания не становилось легче, но мир впервые обретал пугающую, холодную взрослую логику.

— Но, папа! — взмолился Ализир, чувствуя, как его безупречный день неумолимо летит в пропасть. — Он же… он же читает! Весь день!

— И это прекрасно, — невозмутимо парировал отец. Незримая улыбка в его усах уже спряталась обратно, глубоко под суровый фасад, до следующего утра. — Возможно, и ты чему-нибудь научишься. Он твой кровный брат. Найдите общий язык.

Это была не просьба.

***

Когда тяжёлый, сверкающий лаком экипаж дяди остановился у парадного подъезда, Ализир уже стоял у высокого окна в холле. Сара замерла рядом, привычно облокотившись на его плечо — пропустить такое событие они оба не могли.

Альгор вышел из кареты последним и сразу начал щуриться даже в перекрестном свете двух солнц, будто сам факт дневного освещения был ему лично неприятен и нарушал какие-то фундаментальные законы оптики. Он был на год младше Ализира, но сутулился под невидимым грузом и смотрел перед собой так убийственно серьёзно, что казался старше на все три. В руках, прижав к самой груди, он держал толстую книгу в кожаном переплете.

Ализир посмотрел на неё и с тоской подумал: вот оно, его оружие и его щит, сейчас начнётся глухая осада скукой.

Сара посмотрела на ту же книгу и прочла совсем иное.

— Смотри, как он её держит, — тихо сказала она, не отрываясь от стекла и почти не шевеля губами. — Не как щит. Как тонущий мертвой хваткой держится за единственную доску. И из кареты он вышел последним не потому, что такой важный. А потому что боялся ступить первым на чужую дорожку. Он тебя боится больше, чем ты его.

Ализир фыркнул. Ну да, конечно — боится его этот ходячий справочник, который наверняка знает наизусть температуру плавления всего на свете. Он не стал спорить вслух, просто отвернулся от окна, потому что ему и без того было тошно, а слушать, как сестра жалеет его будущего мучителя, — тем более. Но где-то на самом дне сознания, под слоем мальчишеской злости и предвкушения тоски, слова Сары зацепились и остались там лежать, непрочитанные, как ценная монета, оброненная в густую траву.

Первый час их встречи тянулся, как расплавленная резина. Вежливые улыбки взрослых, от которых у Ализира мгновенно свело скулы. Затем — неловкое, ватное молчание, оставшихся наедине детей, в котором было оглушительно слышно, как в холле тикают напольные часы. Ровно, неумолимо, будто отсчитывая штрафное время для них обоих.

Сара в этот пыточный час то появлялась, то исчезала: принесла кувшин с лимонадом, забрала забытую на столике тетрадку, мимоходом поправила Альгору съехавший на локоть жесткий рукав пиджака — и каждый раз бросала на гостя быстрый, сканирующий взгляд, каким смотрят на новичка, которого ещё предстоит раскусить. Альгор от её неожиданного прикосновения вздрогнул и густо залился краской, а Ализир этого даже не заметил, полностью поглощенный надвигающимся отчаянием.

Он сделал попытку спасти положение и показал кузену свою гордость — коллекцию оловянных солдатиков. Альгор поправил очки на переносице, долго и внимательно изучал кавалериста, а затем ровным голосом заметил, что сплав, из которого они отлиты, имеет слишком низкую температуру плавления и высокую пластичность, из-за чего для реальных баллистических нужд эта армия категорически не годится.

Ализир сглотнул и предложил поиграть в пиратов. Альгор, не моргнув и глазом, тут же в уме рассчитал, что с учётом их суммарного веса и высоты мачты-колонны в холле, падение с неё приведёт к статистически гарантированному перелому обеих ног — и озвучил это так вежливо и безапелляционно, что Ализиру снова захотелось запустить в него подушкой, только теперь уже не от скуки, а от полного, парализующего бессилия.

Отчаяние подкатило к самому горлу. Он был готов сдаться, махнуть на всё рукой и сбежать, оставив кузена наедине с отцовской библиотекой и напольными часами — пусть себе считает гипотетические переломы в тишине.

Но у Ализира Фокстроджента идеи никогда не приходили тихим, книжным озарением; они рождались из того, что ему становилось физически невыносимо сидеть на месте. Тело само искало выход, любой, лишь бы не этот проклятый стул и не этот безжизненный вежливый голос брата. Оно бурлило, как пар, срывающий крышку с кипящего котла. И сейчас, на самом дне отчаяния, это тело нашло идею. Самую безумную. Рождённую не из скуки даже, а из чистого, неразбавленного духа противоречия — назло тикающей тишине, назло расчетам, назло всему дому, который именно сегодня решил быть до тошноты правильным.

— Пойдём, — сказал он, резко поднимаясь, и в его голосе впервые за этот бесконечный день прорезалась настоящая, дикая жизнь. — Я покажу тебе место, которого нет ни на одной карте нашего поместья.

Он повёл Альгора не в ухоженный парадный сад и не на конюшню, а за дом, туда, где кончался порядок и начиналось ничьё. Жгучая крапива безжалостно хлестала по голым икрам, оставляя на коже тонкие белые полосы, которые потом неминуемо нальются саднящим красным — первый настоящий шрам этого дня, хотя ни один из них ещё не подозревал, сколько невидимых шрамов он им принесёт.

Ализир шёл впереди, не морщась и не сбавляя шага: он знал эту звериную тропу наизусть. Знал, где крапива особенно злая, и знал, что скрывается за ней — узкий пролом в старой каменной стене, широкий ровно настолько, чтобы протиснулся худой мальчишка, если хорошенько втянет живот. За проломом пахло иначе. Не розовыми кустами и не воском для паркета, а дождём, пролившимся на старое железо, въедливой ржавчиной, озоном и чем-то ещё, чему Ализир не знал точного названия, но что для него пахло чистой, неразбавленной свободой.

Он протиснулся первым, обернулся и протянул кузену руку. Альгор в нерешительности помедлил, нервным движением поправил очки и всё же ухватился за неё — ладонь у гения оказалась влажной и ледяной.

За стеной открывался другой мир.

Это была свалка.

Любой другой ребёнок из их круга увидел бы здесь лишь грязь, позор и антисанитарию, и поспешил бы обратно в спасительную тень дома, брезгливо отряхивая бархатные рукава. Но Ализир увидел дом. Он шагнул вперёд так легко, будто вернулся из долгого, утомительного изгнания, и на ходу, не глядя, поднимал с земли вещи, которые знал по именам. Вот латунная шестерёнка от массивных настенных часов, что годами пылились в кладовке и встали навсегда; вот треснувшая стеклянная колба, в которой кто-то когда-то тщетно пытался вырастить кристалл; вот спутанный моток медной проволоки, ещё вполне годный, если набраться терпения и распрямить; вот хрупкий скелет музыкальной шкатулки, у которой безжалостно вынули сердце, но зачем-то оставили рёбра.

Он не собирал их — он с ними здоровался. Каждая вещь на этой свалке была сломанной, забракованной, и именно поэтому была абсолютно свободной. Её больше никто не заставлял быть тем, чем её задумали на фабрике, и теперь она могла стать чем угодно. Ализир инстинктивно любил эту ржавую свободу так, как не любил ничего в отцовском доме, где у каждого предмета, у каждого часа и у каждого сына был свой жесткий порядок, своё место и своя судьба, расписанная на десятилетия вперёд.

Альгор замер на самом краю, не ступая за незримую черту ни на шаг. Книга в его руках вжалась в грудь так отчаянно, что побелели костяшки пальцев. Узкие плечи ссутулились ещё сильнее, и он смотрел на свалку так, как смотрят на открытый перелом — с тем особым, тошнотворным ужасом, в котором острая жалость смешана с непреодолимым желанием немедленно отвернуться и уйти. Его внутренний мир — вселенная выверенных формул, гладких траекторий и аккуратных аксиом, где у каждой вещи была своя железобетонная причина — на полном ходу столкнулся здесь с тем, у чего не было ни места, ни причины, ни порядка вовсе. Это была чистая, первобытная энтропия. Он сделал неуверенные полшага назад.

И не ушёл.

Ализир заметил это не сразу. Сначала он увидел только напряженную, застывшую спину и побелевшие пальцы на обложке книги. А потом — как эти самые пальцы, всё ещё сжимая кожу переплета, вдруг начали едва заметно, ритмично шевелиться. Будто перебирая в воздухе невидимые костяшки счетов, сортируя, прикидывая, раскладывая хаос на фракции. Альгор моргнул, и стёкла его очков на секунду запотели от сбившегося дыхания, но он не стал их протирать — он смотрел поверх них, неестественно широко раскрыв глаза.

И в этих глазах за толстыми линзами Ализир вдруг с потрясением увидел то, что видел каждое утро в зеркале, когда вскакивал с кровати, физически не в силах больше лежать: тот самый всепоглощающий голод, тот самый первобытный огонь. Только сам Ализир голодал до движения и действия, а Альгор, как оказалось, голодал до понимания. И сейчас перед ним лежал целый, нетронутый мир, разобранный на винтики, который можно было пересобрать и понять заново, с абсолютного нуля, без чужих скучных аксиом.

Ализир нагнулся и поднял с вытоптанной земли изогнутый кусок латуни, ещё хранивший тепло утреннего солнца. Задумчиво повертел его в исцарапанных пальцах. И сказал — наполовину в злую шутку, наполовину назло, но больше всего оттого, что ему самому было физически тошно смотреть, как брат стоит на краю и не решается сделать шаг в неизвестность:

— Ты за завтраком говорил, что хочешь стать изобретателем. Так изобрети что-нибудь. Прямо сейчас. Вот из этого.

Он сам прекрасно знал, как это прозвучало — как обидная подначка, как грубо брошенная перчатка, как последняя, отчаянная попытка расшевелить живого мертвеца, который весь день отвечал ему вежливыми расчётами чужих переломов. Ализир уже приготовился к тому, что Альгор поправит очки, монотонно скажет что-нибудь занудное про усталостную прочность латуни и трусливо уйдёт обратно за стену, к спасительному лимонаду и тикающим напольным часам.

Но Альгор не услышал подначки. Он услышал вопрос — первый за весь этот проклятый день, а может быть, и первый за всю его короткую, расписанную по учебникам жизнь, — который задавали не для того, чтобы проверить его память, и не для того, чтобы вежливо от него отделаться. Его спросили всерьёз: сделай.

Альгор посмотрел на изогнутую латунь в руке Ализира — и впервые за день посмотрел на материю не как на предмет с заранее известными, скучными свойствами, а как на возможность, у которой свойств ещё нет, потому что их только предстояло придать.

Он медленно снял очки. Протёр их краем рубашки, потому что накрахмаленный носовой платок остался в кармане пиджака, а пиджак он по дороге сюда расстегнул и почти сбросил с плеч. Водрузил очки обратно на нос, моргнул — и шагнул вперёд. За край. В самое сердце ржавого хаоса.

И в ту же секунду свалка перестала быть свалкой. Для Ализира она так и осталась романтичной кучей лома, а для Альгора, который теперь смотрел на неё поверх протёртых линз, она мгновенно трансформировалась в самый большой и сложный конструктор в мире. Детали в нём уже начинали со щелчком складываться у него в голове, чертя невидимые схемы быстрее, чем он успевал называть их вслух.

— Так… — пробормотал Альгор.

Его голос внезапно потерял всю свою академическую, книжную сухость. Он стал быстрым, сбивчивым, хрипловатым, будто слова просто не поспевали за чертежами, которые молниеносно разворачивались в его голове.

— Если взять эту пружину от хронометра… вот эту, видишь, она ещё держит внутреннее натяжение… и через передачу соединить её с системой шестерён от той планетарной модели, у которой уцелело три колеса из пяти… то мы получим кинематический привод. Простой. Невероятно грубый. Но рабочий. Нам нужен корпус — максимально лёгкий, чтобы привод его вытянул… вот! Старая маслёнка, у неё дно целое. А крылья… из чего сделать крылья?..

Он крутился на месте, поднимал грязную деталь, близоруко вертел её перед самыми глазами, отбрасывал, тут же хватал следующую. Ализир не успевал за ним даже взглядом — и через минуту перестал пытаться. Он не понимал, зачем часовой пружине нужны планетарные шестерни, и не стал в это вникать. Он увидел нечто куда более важное: его брат впервые за весь день не отвечал на чужой вопрос, а задавал их сам. Миру, мертвому железу, самому себе. И задавал их так жадно, что останавливать его или насмехаться было бы преступлением против самой природы.

И тогда Ализир Фокстроджент, который за всю свою жизнь не мог усидеть на месте дольше пяти минут, вдруг с удивлением обнаружил, что сидит на корточках в ржавой пыли уже бог знает сколько времени, и совершенно не хочет вставать. Он хочет только рыться, искать, подавать.

— Тебе нужен рычаг? — крикнул он, даже не дожидаясь ответа, потому что увидел, куда отчаянно метнулся взгляд Альгора, раньше, чем тот успел сформулировать мысль. Он с натугой выволок из груды обломков длинный, покрытый окалиной металлический стержень и сунул брату в руку. — А если корпус делать не из маслёнки, а вот из этой пластины? Она лёгкая, смотри, она гнётся!

Альгор машинально взял стержень, оценивающе посмотрел на пластину, коротко кивнул — и даже не удивился, что брат принёс именно то, что было необходимо. За какой-то час работы он уже принял это как физический закон: стоило ему на секунду замереть, уткнувшись невидящим взглядом в нехватку детали, как рядом уже шуршало, скрежетало, и в его протянутую ладонь ложилось ровно то, чего не хватало.

Ализир стал физическим продолжением его взгляда. Там, где Альгор только ещё начинал думать «мне бы сейчас…», Ализир уже это делал — рылся в завалах интуитивно, почти звериным нюхом находя нужное. А когда Альгору не хватало сил согнуть упрямый кусок толстой проволоки, Ализир молча забирал его и гнул голыми руками, стиснув зубы, и жилы на его детских предплечьях вздувались так, будто он тянул швартовочный канат, а не медь. Один думал вперёд. Другой делал вперёд. Один был чистым разумом. Другой — неостановимым действием.

Они забыли про время. Про стынущий обед в парадной столовой. Про свои имена и про то, кем их велели быть сегодня утром. Два солнца проделали свой долгий путь по небу, и двойные тени под мальчишками менялись, как стрелки невидимых, гигантских часов. Утром они лежали врозь, длинные и чужие друг другу; в пылающий полдень обе съёжились под ноги и почти наложились одна на другую; а к вечеру снова вытянулись — но теперь уже не врозь, а рядом, плечом к плечу, потому что оба светила клонились к одному краю горизонта.

Лишь один раз Ализир краем глаза заметил движение у пролома в стене. Там лежал небольшой свёрток — хлеб, сыр, фляга с водой. Сара принесла его и тихо ушла, даже не окликнув. Она, как никто другой, умела понимать, когда брату необходимо быть не с ней, и умела охранять это таинство своим молчанием. Они не притронулись к свёртку ещё час — им было физически не до еды.

Их строгие аристократические костюмы пошли невыводимыми пятнами грязи и черного машинного масла, манжеты задрались, ткань на коленях побелела на сгибах и протёрлась. Руки у обоих были в сетке царапин — таких же тонких, как утренняя крапива, только теперь их были десятки, и они уже не жглись, а приятно, горячо стягивали кожу, как неоспоримое доказательство того, что этот день был настоящим.

На лице Ализира, перепачканном ржавчиной и копотью, сияла самая открытая, самая счастливая улыбка в его жизни. Лицо Альгора оставалось абсолютно серьёзным и сосредоточенным, но в глубине его глаз за стёклами очков горел теперь ровный, недетский огонь — тот самый, что Ализир уловил на краю свалки, только теперь разгоревшийся в полный, ревущий рост.

Они строили механическую птицу. Маленькое, неказистое существо из латуни, жести и часовых пружин, собранное на стёртых коленках из того, что весь остальной, правильный мир безжалостно выбросил. Это был их собор из ржавчины и мечты.