Нечаянно развязанная битва. Том первый

Пролог. Три оборота проклятого золота

Время не терпит, когда в его раны запускают пальцы.

Где-то на другом конце земного шара, в городе, название которого в ту ночь навсегда стерлось из списков благополучных мест, небеса истекали гноем. Горел не просто бетон. Горела сама концепция надежды. Огромная, невидимая для простецов Чаша – изуродованная пародия на потир Христа, переполненная не вином искупления, а черной, кипящей грязью всех неискупленных грехов человечества, – была расколота. Ихор абсолютного зла, жидкое проклятие, состоящее из миллиардов шепчущих голосов, рухнуло на землю, ища сосуд. Оно жаждало воплощения. Оно молило о плоти, чтобы гнить в ней.

Но мир слишком плотен. Законы мироздания, высеченные еще до сотворения звезд, сопротивлялись этому вторжению. Черная Грязь должна была просто выжечь город и испариться, не сумев зацепиться за реальность.

Должна была. Если бы ровно в эту же секунду, за тысячи миль от горящего Востока, в холодной Шотландии, не прозвучал щелчок золотого механизма.

Один оборот.

Воздух в кабинете директора Хогвартса, пропитанный запахом лимонных долек и древней пыли, внезапно стал тяжелым, как вода на дне Марианской впадины. Альбус Дамблдор, стоявший у окна, не пошевелился. Он лишь закрыл глаза. На его столе вращался крошечный серебряный прибор, измеряющий плотность судьбы.

Два оборота.

Хрупкая шестеренка внутри прибора лопнула с таким звуком, будто кому-то сломали позвоночник.

Дети играли со временем. Спасали одну обреченную жизнь. Невинная, благородная кража у самой Смерти. Но Смерть, лишенная своей законной жатвы – будь то крестник в лохмотьях или душа убийцы, которого поцеловал дементор, – требует компенсации. В ткани реальности, натянутой до предела, образовалась микроскопическая трещина. Вакуум.

Три оборота.

Раздался тихий, почти извиняющийся звон.

Дамблдор медленно обернулся. Один из его самых надежных артефактов – веретено, связанное с кровными чарами дома на Тисой улице, – остановился. Серебряная нить, символизирующая защиту матери, дрогнула. А затем, вопреки всем законам алхимии и здравого смысла, начала чернеть. Серебро не просто окислялось. Оно гнило. Густая, пахнущая озоном и жженой плотью субстанция начала капать с шестеренок на полированное дерево стола.

– Фоукс, – голос старого мага прозвучал надтреснуто, лишенный привычного всезнающего спокойствия.

Феникс на жердочке не ответил. Бессмертная птица, символ воскресения, забилась в самый дальний угол клетки, спрятав голову под крыло. Феникс дрожал. Он чувствовал то, чего Дамблдор пока лишь касался разумом.

Два события, разделенные континентами, столкнулись в концептуальном пространстве. Трещина во времени, созданная мальчиком в очках, стала идеальной воронкой для Черной Грязи из разрушенной Чаши на Востоке. Зло, лишенное физического сосуда там, в огне, нашло себе путь сюда. И оно безошибочно устремилось к тому, кто эту трещину открыл. К тому, чья душа уже была расколота, представляя собой идеальный, пустующий алтарь.

***

Тисовая улица задыхалась от летней духоты. Воздух был неподвижен, словно насекомое, застывшее в янтаре.

В чулане под лестницей – хотя мальчик уже давно переехал в верхнюю спальню, его фантомная боль навсегда осталась здесь – старые тени внезапно удлинились. Обои с цветочным узором начали покрываться испариной, но это была не вода. Крошечные капли черной влаги выступали сквозь бумагу, собираясь в сложные, изломанные геометрические узоры. Если бы кто-то посмотрел на них под правильным углом, он бы увидел клинопись. Записи о казнях. О выколотых глазах. О детях, принесенных в жертву ложным богам в песках древнего Урука.

На втором этаже, раскинувшись поверх скомканной простыни, спал Гарри Поттер. Ему снился кошмар. Очередной кошмар, к которым он давно привык. Зеленый свет, холодный смех.

Но внезапно смех оборвался. Зеленый цвет вспышки, цвет Смертельного Проклятия, начал мутировать, наливаясь грязным, ржаво-багровым свечением.

Гарри выгнулся на кровати дугой, издав задушенный, нечеловеческий хрип. Его руки вцепились в матрас с такой силой, что ногти прорвали плотную ткань, сдирая кожу в кровь.

Его шрам в виде молнии горел. Но это не было похоже на присутствие Волдеморта. Связь с Темным Лордом всегда ощущалась как осколок льда, вонзающийся в мозг. То, что происходило сейчас, было иным. Шрам превратился во врата.

Что-то вливалось в него. Что-то настолько огромное, древнее и переполненное ненавистью, что разум четырнадцатилетнего подростка начал крошиться, как сухой мел. Это была тяжесть всех грехов мира. Черная Грязь искала Грааль, но нашла крестраж. Она обволокла осколок души Тома Реддла.

Осколок души Тома Реддла закричал.

Это был не звук, который могло бы уловить человеческое ухо. Это была метафизическая агония – вопль ничтожного, эгоистичного зла, внезапно осознавшего свою абсолютную незначительность перед лицом первородного Греха. Волдеморт расколол свою душу из страха перед смертью. Черная Грязь, вторгшаяся в этот резервуар, и была смертью. Всеми смертями, которые человечество причиняло само себе с начала времен.

Грязь не стала заключать с крестражем союз. Она начала его переваривать.

Гарри выгнуло на постели так, что захрустели позвонки. Глаза мальчика закатились, обнажив налитые кровью белки, из которых потекли черные, маслянистые слезы. В одно чудовищное мгновение, длившееся вечность, его сознание было распято на колесе чужого опыта. Он почувствовал вкус песка на губах тысяч рабов, строивших зиккураты, чтобы умереть на их ступенях. Он ощутил тяжесть камня в руке Каина. Он захлебнулся пеплом костров Инквизиции. Миллиарды проклятий, отшептанных в предсмертной лихорадке, хлынули в его разум, требуя признать их. Требуя стать ими.

Его личность должна была стереться в пыль. Раствориться.

Но древняя магия, спавшая в его крови, ответила. Защита Лили Поттер – акт абсолютного самопожертвования, чистейшая форма любви – столкнулась с абсолютным эгоизмом всей истории человечества. Это было не сражение щита и меча. Это было столкновение двух несовместимых вселенных внутри одного измученного подросткового тела.

Материнская кровь вспыхнула, выстраивая вокруг души Гарри терновый венец концептуальной защиты. Грязь ревела, билась о невидимую преграду, пытаясь разъесть её, но каждый раз отступала, оставляя после себя концептуальные ожоги. Не в силах поглотить мальчика целиком, субстанция Грааля сделала единственное, что ей оставалось. Она осела на дне. Свернулась черным, пульсирующим узлом вокруг полупереваренного крестража в шраме, ожидая своего часа. Ожидая трещины.

А затем, повинуясь законам чужого мира, который теперь был намертво привязан к этому, Грязь потребовала Якорь.

Правая рука Гарри дернулась, словно прибитая к матрасу невидимым гвоздем. Кожа на тыльной стороне ладони начала лопаться. Никакого лезвия не было – плоть расходилась сама по себе, послушная воле жестокого хирурга. Из ран брызнула кровь, но она не впитывалась в простыню. Она кипела в воздухе, застывая, кристаллизуясь в рубиновые шрамы.

Один штрих. Как взмах кнута по спине мученика.

Второй. Как лезвие гильотины, падающее в толпу.

Третий. Как перекрестие прицела.

Командные Заклинания. Стигматы контракта, рожденные не милостью Грааля, а его искаженной агонией. Рисунок, выжженный на руке Гарри, не был похож на классические символы магов. Это был изломанный, перечеркнутый терновым венцом меч, плавящийся в огне.

В этот момент дом номер четыре по Тисовой улице изменился навсегда.

Стены выдохнули. Обои в комнате Гарри потемнели, свернулись по краям, как сожженная бумага, обнажив штукатурку, которая вдруг стала подозрительно напоминать пористую, серую кость. Внизу, на кухне, стрелки настенных часов дернулись назад, издали звук ломающихся костей и замерли на отметке 3:15. Час Дьявола.

В соседней спальне Вернон Дурсль захрипел во сне, его грудная клетка тяжело вздымалась – ему снилось, что он заживо замурован в стене собственного офиса. Петуния вцепилась в одеяло, видя в своих кошмарах сестру, чьи глаза были полны червей. Дадли плакал в подушку, не просыпаясь, оттого что его отражение в зеркале смеялось над ним чужим, змеиным голосом.

Мир простецов не замечал катастрофы. Но те, кто умел смотреть, уже ослепли от вспышки.

В Отделе Тайн Министерства Магии стеклянная сфера в ряду девяносто семь – пророчество о Темном Лорде и мальчике – вдруг покрылась сетью глубоких трещин изнутри. Черный туман заполнил её, и вместо голоса Трелони в пустом зале раздался хоровой, многоголосый шепот на латыни.

Глава 1. Сквозняк в запертой комнате

Гарри распахнул глаза.

Он лежал на спине, тяжело хватая ртом спертый, раскаленный воздух. Футболка прилипла к телу, насквозь пропитанная холодным потом. Боль ушла, оставив после себя сосущую, черную пустоту где-то в районе солнечного сплетения. И еще кое-что.

Тишину.

Абсолютную, мертвую тишину. Больше не было слышно гудения старенького холодильника внизу. Не стрекотали сверчки за окном. Даже ветер перестал биться в стекло. Мир словно задержал дыхание.

Гарри медленно, преодолевая тошноту, поднял правую руку. В полумраке комнаты, освещаемой лишь тусклым светом уличного фонаря сквозь щель в шторах, три багровых символа пульсировали в такт его сердцебиению. Плоть вокруг них казалась воспаленной, но крови не было – рисунок словно выжег сам себя изнутри, оставив шрамы в форме изломанного, перечеркнутого терновым венцом меча.

– Какого… – прохрипел он в пустоту. Голос прозвучал жалко, утонув в ватном воздухе спальни.

Он сел на кровати, спустив ноги на пол. Дерево показалось обжигающе холодным, несмотря на летнюю духоту, царившую в доме. Дурсли должны были вернуться только завтра к вечеру. Дадли выпросил у родителей поездку в парк аттракционов с ночевкой в отеле. Гарри помнил, как радовался этому – два дня абсолютной, никем не контролируемой свободы. Два дня без упреков, без хлопающих дверей и брезгливых взглядов.

Но сейчас эта свобода ощущалась как изолятор смертника.

Гарри потер шрам на лбу. Он не болел привычной режущей болью, возвещающей о ярости Волдеморта. Шрам казался… онемевшим. Словно нервные окончания выжгли кислотой.

Ему нужно было умыться. Смыть этот липкий пот кошмара. Он встал, покачнувшись, и вышел в темный коридор.

Ступени лестницы предательски скрипели под его босыми ногами. Каждый звук казался оглушительным. Спустившись на первый этаж, он щелкнул выключателем в прихожей. Лампочка мигнула, издала тихое электрическое жужжание, но свет получился каким-то тусклым, болезненно-желтым, словно светила она сквозь слой застоявшейся воды.

На кухне Гарри открыл кран. Вода потекла не сразу – сначала трубы глухо кашлянули, выплюнув сгусток ржавчины, и лишь затем ударила тонкая, теплая струйка. Он жадно припал к ней губами, но тут же отшатнулся, отплевываясь.

Вода имела отчетливый, металлический привкус. Привкус старой меди. Привкус крови.

– Просто ржавчина, – вслух произнес Гарри, пытаясь унять дрожь в руках. – Трубы старые. Дядя Вернон давно собирался вызвать сантехника.

Он оперся влажными руками о край раковины и посмотрел в темное окно перед собой. В стекле отражалась кухня: идеальный порядок Петунии, вычищенная до блеска плита, ровно расставленные стулья. И он сам. Растрепанный подросток с пугающе бледным лицом и горящими в полумраке глазами.

А затем Гарри заметил деталь, от которой волоски на его затылке встали дыбом.

Настенные часы над холодильником. Стрелка отсчитывала секунды. Тик. Так. Тик. Так.

Но звука не было. Часы шли в абсолютном безмолвии. А вот за его спиной, из коридора, доносился другой ритм. Медленный. Влажный. Будто кто-то с усилием проводил мокрой тряпкой по паркету.

Шурх… Пауза. Шурх… Пауза.

Гарри медленно обернулся. Дверной проем, ведущий в гостиную, зиял чернотой. Свет с кухни туда не проникал, словно тьма в той комнате стала физически плотной.

Его рука рефлекторно дернулась к карману джинсов, но палочка осталась наверху, на тумбочке. Идиот. Чертов идиот. Он стоял посреди кухни, вооруженный разве что полотенцем, пока в доме находилось нечто, нарушавшее базовые законы физики.

Шурх… Звук переместился. Теперь он исходил не из гостиной. Он доносился снаружи. От входной двери.

Кто-то скребся в нее. Не стучал, как нормальный человек. Не ковырялся отмычкой в замке. Ногти – или когти – медленно ползли по дереву сверху вниз, снимая стружку.

Гарри затаил дыхание. На цыпочках, стараясь слиться со стеной, он прокрался в прихожую. Глазок входной двери находился чуть выше уровня его глаз. Он зажмурился, перевел дух и, приподнявшись, прильнул к крошечному кружочку стекла.

Улица была пуста. Фонари горели, бросая длинные тени на аккуратно подстриженные газоны. Соседний дом номер шесть выглядел как обычно. Никого на крыльце не было.

Выдохнув, Гарри уже собирался отстраниться, когда заметил это.

Прямо под фонарем, на другой стороне улицы, стоял человек. Точнее, силуэт. Свет падал на него сверху, но не освещал ни черт лица, ни цвета одежды. Фигура была абсолютно, непроницаемо черной, как прореха в самой ткани пространства. И она была слишком высокой. Неестественно вытянутой.

Силуэт не двигался. Он просто стоял там, обратив безликую голову в сторону дома номер четыре.

И тут Гарри понял причину своего животного ужаса. Тень от фонарного столба падала влево. Тени от деревьев – тоже. А тень от этого существа тянулась прямо через дорогу, пересекала газон Дурслей, ползла по кирпичной кладке и… уходила прямо под входную дверь, с той стороны которой стоял Гарри.

Скрежет раздался снова. Прямо у самых ног Гарри. Это скреблась не дверь снаружи. Это тень скреблась под порогом, пытаясь проникнуть внутрь.

В ту же секунду метка на правой руке Гарри вспыхнула обжигающей, нестерпимой болью. Это была не просто рана – это был концептуальный сигнал тревоги. Территория замкнулась. Охота началась.

Гарри отшатнулся от двери, споткнувшись о подставку для зонтиков. С грохотом она повалилась на пол. В оглушительной тишине дома этот звук прозвучал как взрыв гранаты.

И словно в ответ на этот шум, тишину разорвал рев автомобильного мотора.

Гарри подскочил к окну в гостиной. По подъездной дорожке, сминая ухоженный газон, резко затормозила машина дяди Вернона. Фары выхватили из темноты кусты гортензии.

Они вернулись. На день раньше. Прямо сейчас.

– Нет, – одними губами прошептал Гарри. Разум лихорадочно выстраивал картину катастрофы. Силуэт под фонарем. Тень под дверью. И трое маглов, которые сейчас выйдут из машины прямо в центр этого кошмара.

Хлопнула водительская дверца.

– Я сказал, мы едем домой, и точка! – раздался разъяренный голос Вернона Дурсля, пробившийся сквозь стекло. – Этот ваш парк – рассадник мошенников! Пятьдесят фунтов за хот-дог, вы с ума сошли?!

– Вернон, не кричи на всю улицу, соседи услышат, – зашипела Петуния, выбираясь с пассажирского сиденья. – Дадличке стало плохо на американских горках, это не повод портить весь праздник…

Они направлялись к крыльцу.

Гарри бросился к входной двери и щелкнул замком изнутри, распахивая ее настежь.

– Уезжайте! – крикнул он, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. – Быстро садитесь в машину и уезжайте!

Вернон, занесший ногу на ступеньку крыльца, замер. Его мясистое лицо начало стремительно наливаться багровой краской.

– Что ты сказал, паршивец? – прорычал он, сжимая пудовые кулаки. – Ты смеешь указывать мне, что делать в моем собственном доме?!

– Вы не понимаете! – Гарри в панике оглянулся на фонарь на другой стороне улицы.

Силуэта там больше не было. Пусто.

От этого стало еще страшнее.

– Там кто-то был! – Гарри отчаянно пытался подобрать слова, которые не звучали бы как бред сумасшедшего. – Кто-то стоял на улице. Странный. Я слышал шаги в доме и шорохи. Вы должны уехать, пока…

– Хватит! – рявкнул Вернон, грубо отодвигая Гарри плечом и вваливаясь в прихожую. За ним, испуганно озираясь, вошла Петуния, волоча за руку вялого, зеленоватого Дадли. – Опять твои ненормальные сказки! Опять пытаешься привлечь к себе внимание! Я терпел это достаточно!

Вернон захлопнул входную дверь с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Щелкнул замок. Ловушка закрылась окончательно.

– Дядя Вернон, послушайте меня хоть раз в жизни! – Гарри преградил ему путь, его глаза лихорадочно блестели. – Проверьте дом! Если не верите мне, просто проверьте! Здесь что-то не так! Окна, тени… посмотрите на часы на кухне!

Вернон тяжело задышал, его ноздри раздувались. Он обвел взглядом прихожую. Упавшая подставка для зонтиков. Бледный, трясущийся племянник с какими-то красными царапинами на руке.

– Хорошо, – зловеще тихо произнес Вернон, выхватывая из подставки свой самый тяжелый зонт с массивной дубовой ручкой. – Я проверю. И когда я никого там не найду, мальчишка, ты пожалеешь, что вообще на свет родился. Петуния, отведи Дадли на кухню и дай ему воды.

Вернон грузно двинулся по коридору, заглядывая сначала в гостиную, затем на кухню. Он демонстративно щелкал выключателями, зажигая свет везде, где только мог.

– Никого под диваном! – издевательски громко рапортовал он. – О, и в холодильнике тоже пусто! Какая неожиданность!

Гарри стоял у лестницы, сжимая кулаки до хруста суставов. Он знал, что тварь здесь. Он чувствовал её присутствие кожей. Запах тины и озона никуда не делся, он просто впитался в обои.

Дядя тяжело поднялся на второй этаж. Гарри слышал, как тот открывает двери комнат. Спальня хозяев. Ванная. Комната Дадли. И, наконец, спальня самого Гарри.

Спустя минуту Вернон спустился обратно. Его лицо выражало триумф и абсолютную, не знающую жалости ярость.

– Пусто, – выплюнул он, подходя к Гарри вплотную и тыкая концом зонта ему в грудь. – Никаких теней. Никаких взломщиков. Только твоя больная, ненормальная фантазия, Поттер. Ты просто хотел испортить нам возвращение.

– Я не врал, – тихо сказал Гарри, не опуская глаз.

– Марш в свою комнату! – заорал Вернон так, что у Гарри заложило уши. – И чтобы до утра я не слышал ни звука! Завтра мы решим, что с тобой делать! Пошел вон!

Гарри медленно повернулся и начал подниматься по ступеням. С каждым шагом наверх температура вокруг него падала. Когда он оказался на площадке второго этажа, изо рта вырвалось облачко пара.

Он подошел к двери своей комнаты. Дерево было покрыто тонким слоем инея.

Сглотнув вставший поперек горла ком, Гарри толкнул дверь и шагнул внутрь.

Свет уличного фонаря больше не проникал в окно. Стекло было замазано изнутри чем-то густым и черным. А в центре комнаты, прямо на его кровати, сидел тот самый силуэт, который он видел на улице.

Только теперь это был не силуэт.

Существо сидело к нему спиной, сгорбившись, перебирая в длинных, костлявых пальцах его волшебную палочку. Сутана из гниющих водорослей источала смрад, от которого у Гарри мгновенно заслезились глаза.

– Иллюзия безопасности, – прохрипело существо голосом, в котором смешались сотни интонаций. Оно медленно повернуло голову. Лицо, лишенное губ, обнажило ряды мелких, игольчатых зубов. – Как же легко люди обманывают сами себя.

Существо сжало кулак. Палочка из остролиста хрустнула и брызнула щепками. Перо феникса внутри нее вспыхнуло на секунду и угасло, превратившись в серый пепел.

Ассасин улыбнулся.

– А теперь, дитя… мы приступим к таинству боли.

Голос Ассасина заполнил комнату, резонируя в черепе Гарри, как звон треснувшего колокола.

Воздух в спальне мгновенно загустел, став почти осязаемым, как желатин. Гарри почувствовал, как невидимые тиски сдавили его грудную клетку, выжимая кислород. Он попытался сделать шаг назад, к спасительному дверному проему, но его ноги словно приросли к полу.

Ассасин, известный истории как Жиль де Ре, медленно поднялся с кровати. Его движения были текучими, лишенными костной жесткости, как у глубоководного хищника. С каждым его шагом по направлению к Гарри, комната неуловимо менялась. Постеры с командами по квиддичу на стенах обугливались и скручивались. Игрушки Дадли, сиротливо пылящиеся на полках, плавились, стекая разноцветными пластиковыми слезами.

Из рукавов сутаны Ассасина, подобно клубящемуся дыму, начали выползать тонкие, пульсирующие щупальца, сотканные из теней и запекшейся крови. Они тянулись к Гарри, извиваясь, как слепые черви, ищущие тепло.

Паника, первобытная и всепоглощающая, накрыла подростка с головой. Он остался без палочки. Без магии. Один на один с воплощенным кошмаром в запертой комнате.

Гарри рванулся всем телом, вкладывая в это движение всю силу отчаяния. Невидимые оковы не выдержали напора. Его нога выскользнула из липкой тени, как из грязи. Он бросился к двери, вываливаясь в коридор, где воздух был хоть на пару градусов теплее.

Сзади, в спальне, раздался влажный, чавкающий звук.

– Прячешься, дитя? – голос Ассасина заструился по дому, проникая в каждую щель. – Беги, беги! Чем быстрее бьется твое сердце, тем слаще будет кровь.

Гарри с грохотом скатился по лестнице. Его пятки проскальзывали на ступенях, однажды он чуть не подвернул лодыжку, но боль только подстегивала его. Оказавшись внизу, он подбежал к гостиной, где Дурсли все еще приходили в себя.

– Вызовите полицию! – закричал он, срывая голос. – Быстро! Оно здесь!

Вернон Дурсль, стоявший у серванта с бутылкой бренди в руке, поперхнулся. Его лицо, только начавшее возвращать себе нормальный цвет, снова налилось кровью.

– Ты! – взревел он, швыряя стакан в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков. – Опять твои фокусы?! Я же сказал тебе сидеть тихо!

– Дядя Вернон, пожалуйста! – Гарри вцепился в рукав его пиджака, пытаясь развернуть лицом к лестнице. – Посмотрите! Просто посмотрите наверх!

Вернон оттолкнул племянника с такой силой, что тот отлетел в кресло.

– Не смей прикасаться ко мне своими ненормальными руками! – прорычал он. – Петуния, звони в приют Святого Брутуса! С меня довольно! Пусть забирают его хоть сегодня ночью!

– Мама… – проскулил Дадли, сжавшись на диване. – Там… на потолке…

Петуния, державшая телефонную трубку, медленно подняла глаза. И закричала.

Это был не тот визг, которым она обычно встречала мышей или пауков. Это был крик женщины, чей мир, аккуратно выстроенный из кружевных салфеток и подстриженных газонов, рухнул в бездну безумия.

С потолка гостиной, прямо над люстрой, сочилась черная, густая жидкость. Она капала на ковер, прожигая в нем дыры, от которых поднимался едкий, сернистый дым. Но самое страшное было не в этом. Жидкость формировала слова. Гротескные, искаженные буквы, словно написанные пальцем безумца.

ЖЕРТВА ПРИНЯТА.

А затем свет в доме погас.

В абсолютной темноте раздался тот самый звук, который Гарри слышал наверху. Влажный шлепок, как от падения тяжелого куска мяса на пол. Кто-то спрыгнул с лестницы.

– Зажги свет! Вернон, сделай что-нибудь! – истерично закричала Петуния.

– Где фонарик?! – голос дяди дрожал, срываясь на фальцет. Слышалась возня, звон падающей мебели. – Черт побери, где этот проклятый фонарик?!

Вспышка. Луч карманного фонарика, выхваченный из ящика комода, прорезал тьму. Он заметался по комнате, выхватывая испуганные лица Дурслей, перевернутый журнальный столик, осколки стакана. И остановился на дверном проеме, ведущем в коридор.

Там стоял Ассасин.

Его глаза, лишенные век, светились в темноте мутно-желтым светом, отражая луч фонарика. Он улыбался, обнажая десны, черные от разложения.

– Семейный ужин? – проворковал Жиль де Ре, делая шаг в гостиную. – Как мило. Я как раз проголодался.

Вернон Дурсль, чья жизнь состояла из отрицания всего необычного, вдруг сделал то, чего от него никто не ожидал. Возможно, сработал инстинкт защиты территории, вбитый в него годами владения домом. А может, просто первобытный страх за семью пересилил логику.

Он взревел, как раненый медведь, и бросился на монстра, замахнувшись тяжелым фонариком как дубиной.

– Убирайся из моего дома! – заорал он, обрушивая удар на голову существа.

Фонарик прошел сквозь голову Ассасина, как сквозь голограмму, и с глухим стуком ударился о дверной косяк. Жиль даже не шелохнулся. Его тело, сотканное из теней и магии, проигнорировало физическую атаку.

Но Ассасин не проигнорировал дерзость.

Его рука, удлинившись, как резиновая, метнулась вперед и схватила Вернона за горло. С легкостью, с которой ребенок поднимает куклу, монстр оторвал грузного мужчину от пола. Вернон захрипел, болтая ногами в воздухе, его лицо начало синеть. Фонарик выпал из ослабевших пальцев и покатился по полу, отбрасывая безумные тени.