Контур обречённых

К концу сентября Илья собрал первый физический прототип гибридного вычислителя. Не полноценный — без GaAs-чипов, которые всё ещё плыли через сингапурскую таможню, — а демонстрационный стенд: фотонный сопроцессор, собранный Ильёй вручную из оптоволокна, лазерных диодов и модуляторов — комплектующие чудом нашлись на складе обанкротившегося завода оптического оборудования в соседнем Томске, и кремниевый CPU в качестве временной замены GaAs-модуля. Стенд стоял на самодельной стойке из алюминиевых профилей, собранной Ильёй за двое суток с помощью болгарки, шуруповёрта и ненормативной лексики. Стойка выглядела неказисто — перекошенная, с заусенцами, с кабель-каналами, примотанными изолентой, — но Илья гордился ею, как художник гордится рамой, в которую ещё не вставлен холст.

— Это не стойка, — говорил он каждому, кто заходил в коворкинг. — Это инженерный манифест. Видите эти профили? Они выдерживают двести килограммов нагрузки. А эти кабель-каналы — это не просто пластик, это армированный стекловолокном полиамид. Дорого? Да. Надёжно? Навсегда.

Восьмого октября, во вторник, компоненты наконец пришли. Илья лично поехал на таможенный склад — курьеру он, конечно, доверял, но этот момент обязан был увидеть своими глазами. Три маленькие коробки, обёрнутые антистатической плёнкой, с маркировкой на английском и китайском. Внутри, запаянные в вакуумные пакеты, лежали заказанные кристаллы. Он вёз их в коворкинг как величайшую драгоценность — на пассажирском сиденье, пристёгнутые ремнём безопасности, со скоростью не выше шестидесяти километров в час. Матвей потом шутил, что Илья предохранялся больше, чем при перевозке новорождённого, и это было почти правдой.

Сборка основного прототипа заняла ещё неделю. Это были семь дней, которые никто из участников не забудет никогда. Они работали почти круглосуточно. Ася спала на раскладушке, привезённой из дома (армейская, с панцирной сеткой, неудобная до скрежета в позвоночнике, но своя). Илья припаивал выводы высокочастотных GaAs-микросборок к текстолитовой плате с маниакальной точностью, используя микроскоп, который одолжил у старого приятеля с кафедры физики НГУ. Руки у него дрожали только в первый час — потом включилась мышечная память, и пайка пошла ровно, чисто, без единого «сопляка». Лиза сидела над топологией данных, отлаживая алгоритм струнной компактификации — тот самый, который несколько недель назад существовал только в виде формул в её блокноте, а теперь обретал жизнь в коде. Матвей писал «Контур безопасности» — модуль, который должен был предотвратить галлюцинации системы, ещё не зная, что через много лет именно этот модуль ляжет в основу «Протокола Сократа» и спасёт компанию от политического давления (но это будет потом).

К тринадцатому октября всё было готово. Гибридный вычислитель «Резонатор 0.1» стоял на алюминиевой стойке — уже не перекошенной, а аккуратно выровненной по лазерному уровню (Илья не простил бы себе кривой стойки для настоящего прототипа). Три типа процессоров были соединены оптоволоконными линиями и медными шинами. Фотонный сопроцессор тихо гудел на частоте, близкой к ультразвуку, и этот звук ощущался не ушами, а где-то в костях — низкий, непрерывный, как если бы рядом работала очень тихая турбина. GaAs-чип мерцал контрольными светодиодами. Кремниевый CPU тихо жужжал вентиляторами охлаждения. Микроканальная система, собранная из медицинских капельниц и помпы высокого давления от кофемашины (временное решение, позже заменённое на промышленный насос), прокачивала диэлектрическую жидкость через теплообменник.

— Красиво, — сказала Ася.

— Не то слово, — сказал Илья. — Это самое красивое, что я видел в жизни. А я видел атомный реактор.

— Заводи, — сказал Матвей.

Первый запуск произошёл в два часа ночи. Не по плану — по плану они собирались запускаться завтра утром, на свежую голову. Но около полуночи Илья закончил последнюю проверку контактов, Лиза дописала последний блок кода, Матвей выверил последний параметр конфигурации, и они поняли, что не уснут, даже если попытаются. Ожидание было невыносимее риска.

Коворкинг давно опустел. Дневная смена разошлась по домам. В угловом помещении горел только свет над стойкой. Четверо стояли вокруг неё и смотрели на монитор, на котором отображалась консоль управления «Резонатором».

— Запускаю, — сказал Матвей и нажал Enter.

Первые десять минут ничего не происходило. Метрики стояли на нуле. Фотонный сопроцессор гудел, GaAs-чип светился контрольными диодами, вентиляторы CPU крутились, но на консоли не появлялось ни одной строки. Система молчала.

— Что-то не так, — сказал Илья. — Должна быть хотя бы инициализация.

— Подожди, — сказал Матвей. — Она думает.

— Что значит — думает? Инициализация — это не думание. Инициализация — это «я запустилась, проверяю компоненты, всё ок». Где инициализация?

— Ты ждёшь от неё поведения, как от обычной системы. Она не обычная. Дай ей время.

Прошло ещё пять минут. Илья уже потянулся к осциллографу, чтобы проверить контакты на фотонном интерфейсе, когда метрики начали двигаться.

Это было не плавное движение. Это были волны. Показатели функции потерь, которые у обычной нейросети монотонно снижаются в процессе обучения, здесь пошли кругами — сначала вверх, потом вниз, потом снова вверх, расходящимися концентрическими волнами, как если бы в спокойную воду бросили камень. Потом волны начали сходиться — медленно, неровно, но неуклонно.

— Это не градиентный спуск, — прошептала Лиза. — Это вообще не градиентный спуск.

— А что? — спросила Ася.

— Это релаксация, — сказал Матвей. — Как жидкость находит уровень. Сначала плещется, потом успокаивается. Она не минимизирует ошибку. Она минимизирует удивление.

Метрики продолжали сходиться. Через сорок минут после запуска показатели стабилизировались на уровне, который для обычной нейросети считался бы провалом — функция потерь была в несколько раз выше, чем у стандартных моделей. Но это была не та функция потерь. Это было что-то другое — мера внутреннего равновесия, которая не имела прямого аналога в классическом машинном обучении.

— Она готова, — сказал Матвей. — Давайте дадим ей первую задачу.

Первой задачей была логистическая оптимизация для склада автозапчастей в промзоне Новосибирска. Владелец склада, Сергеич, бывший однокурсник Ильи по техникуму, согласился предоставить данные за ящик пива — без всякой надежды на результат, просто из дружеского расположения. Задача звучала просто: оптимизировать маршруты трёх погрузчиков так, чтобы минимизировать суммарный пробег при обработке заказов за смену. Классическая задача коммивояжёра, умноженная на три, с дополнительными ограничениями по времени и совместимости грузов. Для человека — головоломка на полдня. Для обычного софта — перебор вариантов с эвристиками. Для «Резонатора» — тест на способность находить аттракторы в пространстве решений.

Лиза загрузила данные. «Резонатор» принял их и замолчал — на этот раз осознанно, с индикатором «идёт обработка». Через одиннадцать минут он выдал результат.

Результат был странный. Начальник склада, немолодой мужик с тридцатилетним стажем по имени Палыч, приехавший в коворкинг лично (из любопытства и за пивом), смотрел на схему маршрутов минут пять, шевеля губами.

— Это неправильно, — сказал он наконец. — Вот тут погрузчик едет не туда, где товар лежит, а в обход. Через третий стеллаж, потом мимо второго, потом разворачивается и только тогда к товару. Какого чёрта?

Матвей и Илья переглянулись.

— А вы проверьте, — сказала Лиза. — Пересчитайте.

Палыч ещё раз посмотрел на схему, потом — на распечатку складской карты, которую привёз с собой. Взял ручку и начал считать на бумаге. Считал долго — минут десять. Потом поднял голову, и лицо у него было, как у человека, который увидел, что вода течёт вверх.

— Это правильно, — сказал он. — Пауза. — Это очень неправильно, что это правильно.

Экономия пробега составила семнадцать процентов. Для склада с оборотом в несколько миллионов рублей в месяц это означало сотни тысяч рублей экономии в год — на одном только топливе для погрузчиков, не считая амортизации и времени персонала.

Сергеич, которому Палыч позвонил сразу же, приехал через час с ящиком пива, как обещал, и ещё с одним — сверх обещанного. Он долго стоял перед стойкой, смотрел на мигающие светодиоды и наконец спросил:

— Ребята, а вы вообще понимаете, что у вас получилось?

— Пытаемся понять, — честно сказал Матвей.

— Вы не пытайтесь. Вы продавайте. Я первый клиент. Беру на год. Сколько?

Цену они тогда назвали смешную — просто аренду оборудования плюс скромные деньги на зарплату. Сергеич согласился не торгуясь, что было лучшим доказательством того, что цена действительно смешная и надо бы её поднять. Но это будет потом. Сейчас они просто смотрели на работающий прототип и не могли поверить, что он работает.

В ту же ночь, уже под утро, когда Сергеич уехал, а Ася заснула прямо на раскладушке, не дописав очередной вопрос в блокноте (там осталось: «Вопрос: если машина нашла решение, которое мы не понимаем, кто на самом деле решил задачу — она или...» — на этом месте ручка соскользнула), — в ту же ночь Илья заметил аномалию.

Он перепроверял логи GaAs-чипа — просто на всякий случай, потому что первый запуск всегда выявляет скрытые проблемы. И увидел то, чего не ожидал. На определённых тактовых частотах — тех самых, на которых «Резонатор» просчитывал маршруты погрузчиков, — сигнал запаздывал на 0.0001% меньше расчётного. Не больше — меньше. Как будто чип на микроскопическую долю секунды опережал то, что предсказывала теория.

Илья проверил осциллограф. Перезагрузил. Изменил тактовую частоту. Эффект исчез при одних частотах и снова появлялся при других — узкая полоса в районе двухсот десяти мегагерц. Он просидел над этим до рассвета, но так и не нашёл объяснения.

— Ладно, — сказал он себе, закрывая ноутбук. — Погрешность измерительного оборудования. Или наводка от фотонного контура. Или просто усталость.

Он занёс наблюдение в журнал с пометкой «требует повторных измерений» и лёг спать. Через несколько месяцев эта аномалия всплывёт снова, и уже не как погрешность, а как первое проявление эффекта, который позже назовут темпоральной блокадой. Но это — в будущем. Пока — просто запись в журнале и усталый инженер, спящий на раскладушке рядом с работающим прототипом.

Новость о первом успешном тесте разошлась по сарафанному радио Новосибирска с такой скоростью, какой не добиться никакой рекламной кампанией. Сергеич рассказал знакомым — владельцам автосервисов и небольших транспортных компаний. Те рассказали своим. Через неделю у команды было три мелких заказчика: ещё один склад, служба доставки еды и небольшая транспортная компания, занимавшаяся междугородними перевозками. Деньги были копеечные — хватало на аренду коворкинга и на лапшу быстрого приготовления, которой они питались в режиме «две пачки на четверых». Но это были первые живые подтверждения того, что идея работает не только в теории, не только на тестовых данных Сергеича, а в реальной жизни — с грязными данными, неполными накладными и вечно опаздывающими водителями.

Именно тогда в коворкинг приехал Геннадий Петрович Ушков.

О нём в новосибирских деловых кругах говорили разное. Одни называли его «бизнес-ангелом» — за готовность вкладывать в стартапы на самой ранней стадии. Другие — «стервятником» — за то, как он эти стартапы потом поглощал. Третьи предпочитали нейтральное «человек девяностых» — и это было, пожалуй, самое точное определение. Ушков сколотил состояние на перепродаже цветного металла в ту эпоху, когда заводы банкротились, а их оборудование продавалось за копейки. Теперь, в свои пятьдесят восемь лет, он хотел выглядеть солидно. Он инвестировал в инновации — не потому что понимал их, а потому что это звучало солидно на встречах с другими такими же, пахло будущим и давало право носить пиджак с нашивкой «инновационный предприниматель» на деловых форумах.

Он приехал на Mercedes GLS с водителем. Водитель остался в машине — читать газету «Коммерсантъ» и пить кофе из термокружки. Сам Ушков — грузный, в костюме, который стоил как весь их прототип, — вошёл в коворкинг, осмотрел помещение с видом человека, ожидавшего увидеть что-то более впечатляющее, и направился к угловому столу, где стояла алюминиевая стойка.

— Это оно? — спросил он, указывая на стойку пальцем с золотым перстнем.

— Это, — сказал Илья.

Ушков обошёл стойку кругом. Постоял. Посмотрел на осциллограф. На фотонный сопроцессор. На капельницы системы охлаждения. Вероятно, он ожидал увидеть нечто вроде дата-центра из рекламных буклетов — ряды серверных шкафов, мигающие синие диоды, кондиционированный воздух. А увидел алюминиевые профили, изоленту, помпу от кофемашины и четверых молодых людей с красными от недосыпа глазами.

— Сколько? — спросил он.

— Что — сколько? — не понял Матвей.

— Сколько вы хотите за долю?

Матвей и Илья переглянулись. Они ещё не обсуждали оценку компании — им не приходило в голову, что кто-то захочет оценить четыре алюминиевые стойки и арендованный угол в коворкинге.

— Мы не продаём долю, — сказал Матвей. — По крайней мере, пока.

— Все так говорят, — улыбнулся Ушков. Улыбка была широкая, но не добрая — такая улыбка бывает у людей, которые привыкли, что их предложения не обсуждаются. — А потом приходят ко мне и просят денег на любых условиях. Давайте сразу к делу. Я предлагаю три миллиона рублей за восемьдесят процентов компании. Вы остаётесь при двадцати, работаете, развиваете продукт, я не вмешиваюсь. Чисто финансовый партнёр.

Повисла пауза. Три миллиона рублей — это было в шесть раз больше гранта, за который они боролись. Это были деньги, которые могли оплатить аренду на год вперёд, закупить нормальное оборудование, нанять ещё одного инженера. Это была сумма, которая превращала мечту в работу.

— Восемьдесят процентов, — повторила Лиза. — За три миллиона. То есть вы оцениваете компанию в три миллиона семьсот пятьдесят тысяч рублей.

— Совершенно верно. — Ушков, кажется, не ожидал, что девушка с ходу посчитает капитализацию в уме.

— А на основании чего? — спросила она. — У нас три контракта. Каждый приносит около тридцати тысяч рублей в месяц. Это девяносто тысяч. Умножаем на двенадцать — миллион восемьдесят тысяч годовой выручки. Но у нас ещё нет годовой истории. У нас три недели.

— Вот именно, — сказал Ушков. — У вас три недели. Вы никто. Без меня вы так и останетесь никем. Я даю вам не деньги. Я даю вам статус. Связи. Возможность выйти на настоящих заказчиков, а не на эти ваши склады автозапчастей.

— А зачем вам восемьдесят процентов? — спросила Ася. — Почему не пятьдесят один? Или не сорок девять?

Ушков посмотрел на неё, как на ребёнка, задавшего бестактный вопрос.

— Потому что я беру на себя все риски. Вы молодые, вы ничего не понимаете в бизнесе. Я таких, как вы, видел — загораются, а через полгода прогорают. Я рискую деньгами. Вы рискуете только временем. Справедливо, если контроль будет у того, кто рискует.

— Мы рискуем не только временем, — сказал Матвей. — Мы рискуем идеей.

— Идея без денег ничего не стоит.

— Вы повторяетесь, — заметила Лиза.

Ушков перестал улыбаться.

— Я сделал предложение, — сказал он. — Думайте. Но недолго. Через месяц вы придёте ко мне сами, но условия будут хуже. Сейчас три миллиона за восемьдесят процентов. Через месяц — два за восемьдесят пять. Ещё через месяц — миллион за девяносто. Потому что без денег вы сдохнете, а денег вам никто, кроме меня, не даст. Я единственный, кто готов рисковать. Остальные будут ждать, пока вы докажете, что чего-то стоите. А доказать без денег вы не сможете. Парадокс. — Он, кажется, гордился этим словом.

Он ушёл, оставив после себя запах дорогого одеколона и ощущение липкости, как будто в комнате побывало что-то скользкое. Водитель отложил «Коммерсантъ», Mercedes мягко отъехал от входа. Четверо остались стоять вокруг стойки.

— Три миллиона, — сказал Илья. — Это...

— Это кабала, — сказала Лиза. — Восемьдесят процентов за посевные деньги — это кабала. Мы станем наёмными работниками в собственной компании. При следующем раунде наша доля размоется ещё. Через два-три года у нас останется пять процентов и право уйти.

— А если без следующего раунда? — спросила Ася. — Если на эти три миллиона мы построим продукт и начнём зарабатывать?

— Тогда Ушков получает восемьдесят процентов прибыли просто за то, что однажды дал три миллиона. Это называется «инвестиции», но на самом деле это покупка контроля по цене входа. Мы продаём будущее за копейки.

— А что предлагаешь ты?

Лиза вздохнула. Она уже думала об этом — заранее, потому что знала: рано или поздно такой разговор состоится.

— Есть цивилизованные инструменты привлечения инвестиций. Конвертируемый заём с valuation cap. Инвестор даёт деньги не в обмен на долю сейчас, а в долг с правом конвертации в долю на следующем раунде по заранее оговорённой оценке. Если компания вырастет — инвестор получает скидку за риск. Если нет — его долг остаётся долгом, и он не получает контроля. Для этого в российском праве есть статья четыреста двадцать девять точка два ГК РФ — опцион.

— Или SAFE-нота, — добавила Ася. — В американской практике — Simple Agreement for Future Equity. У нас её нет в чистом виде, но Чегодаев говорил, что можно адаптировать через договор конвертируемого займа.

— Или ЗПИФ, — сказала Лиза. — Закрытый паевой инвестиционный фонд для структурирования долей. Чтобы избежать корпоративного шантажа со стороны миноритариев. Если у тебя доля размазана по паям, ты не можешь прийти и сказать «я миноритарий, верните мне мои деньги, или я заблокирую любое решение».

— Смысл один, — подытожил Матвей. — Инвестор получает не долю сразу, а право на долю при следующем раунде. По заранее оговорённой максимальной оценке. Хочешь рискнуть — получай скидку за риск. Не хочешь — не лезь в посевную стадию. Это честно.

— Ушкову это не понравится, — сказал Илья.

— А нам не нужно, чтобы ему нравилось. Нам нужно, чтобы компания осталась нашей.

На следующий день приехал Чегодаев. Он выслушал историю про Ушкова молча, не перебивая. Потом обвёл ребят долгим, понимающим взглядом и сказал:

— Вы приняли правильное решение. Не потому что Ушков плохой человек. Я не знаю, какой он человек. Я знаю, что его предложение — это стандартная схема поглощения на ранней стадии. Три миллиона за восемьдесят процентов. Вы отказываетесь — он обижается и уходит. Вы соглашаетесь — он становится вашим хозяином. Через полгода он приведёт своего директора, который «лучше разбирается в бизнесе». Ещё через полгода ваши должности переименуют в «ведущих специалистов». Ещё через год вы уволитесь, потому что не сможете работать на человека, который считает, что арсенид галлия — это сорт минеральной воды.

— Так что нам делать? — спросила Лиза.

— То, что вы уже делаете. Искать клиентов. Работать. Расти. Когда придёт время привлекать инвестиции — используйте правильные инструменты. Конвертируемый заём. Опцион. ЗПИФ. Я помогу с документами. А от Ушкова держитесь подальше. Он не злодей, который хочет вам навредить, просто он не понимает, что покупает. А непонимающий инвестор в совете директоров — это постоянный источник давления в сторону «быстрых денег» вместо «правильного продукта».

— Мы тоже не понимаем до конца, что строим, — заметила Ася.

— Вы не понимаете до конца, потому что это новое. А он не понимает, потому что это сложное. Разница огромная. Вы не понимаете из-за избытка знаний. Он — из-за их отсутствия. Первое лечится временем. Второе не лечится ничем.

Вечером того же дня они снова сидели в углу коворкинга — четверо плюс Чегодаев, который задержался дольше обычного. На столе стоял ящик пива от Сергеича (второй, первый кончился вчера). Настроение было смешанное. С одной стороны — они отказались от трёх миллионов рублей. Для людей, которые считали каждую сотню на лапшу и проездной, это казалось безумием. С другой — они сохранили независимость и, как ни странно, почувствовали себя сильнее.

— Мы строим не бизнес, — сказал Матвей, глядя на стойку, где мигал светодиодами «Резонатор 0.1». — Мы строим технологию. Бизнес — это способ не умереть с голоду, пока мы её строим. Если мы перепутаем цель и средство, мы станем ещё одной компанией, продающей «решения для бизнеса». Я не хочу продавать решения для бизнеса. Я хочу понять, как работает мышление.

— Мышление не платит аренду, — сказал Илья. — Но я тебя понял.

Лиза пересчитывала бюджет на старом лабораторном листе. На том самом, что остался от исторической первой схемы — Матвей тогда склеил эти листы скотчем, а теперь Лиза перевернула один из них чистой стороной, где еще оставалось немного свободного места и писала аккуратные небольшие колонки цифр. Получалось, что денег хватит на четыре недели. Максимум — на шесть, если отказаться от обновления лицензий на ПО и перейти на бесплатные аналоги.

— Четыре недели, — сказала она. — Грантовые деньги ушли на таможню и сингапурских посредников, а клиенты пока платят копейки, которых хватает только на аренду коворкинга и реактивы. Денег на жизнь хватит на четыре недели. Потом — финансовая пропасть.

— Потом — новые заказчики, — сказал Илья. — Сарафанное радио работает. У нас три клиента сейчас. Через месяц будет пять. Через три — десять. Это не миллионы, но это позволит нам продержаться.

— А если нет? — спросила Ася.

— Тогда мы вернёмся к Ушкову, — сказал Илья. — Но на своих условиях. С конвертируемым займом и потолком оценки. Если он откажется — найдём других инвесторов. Мы доказали, что технология работает. Три клиента — это не ноль. Это старт.

Ася записала в блокнот: «Вопрос: что страшнее — остаться без денег или продать контроль? И почему мы уверены, что первое страшнее второго?» Она перечитала написанное и добавила: «Мы отказались от денег. Мы выживем. Главное — не переставать верить, что то, что мы делаем, имеет смысл».

Ночью Матвей остался в коворкинге один. Ася уехала с Лизой в их съёмную квартиру. Илья ушёл проверять какую-то деталь для системы охлаждения — у него была мастерская в гараже на окраине Новосибирска, куда он возвращался, когда не спал в коворкинге. Чегодаев уехал к себе в контору, забрав копии документов и оставив после себя запах старой бумаги и машинного масла.

Матвей сидел перед терминалом «Резонатора». На мониторе тихо обновлялись метрики — показатели свободной энергии, пластичности контуров, карта активаций фотонного сопроцессора. Карта была красивой — переливалась синим и фиолетовым, как северное сияние в миниатюре. Где-то в этих переливах система искала аттракторы для завтрашних задач — не спеша, как опытный шахматист, продумывающий партию на десять ходов вперёд.

Он достал рабочий журнал и записал:

«Первый запуск "Резонатора 0.1". Система показала способность решать NP-сложные задачи оптимизации методом релаксации в пространстве вероятностных весов. Время решения задачи, сопоставимой по сложности с задачей коммивояжёра с тремя агентами и ограничениями, — одиннадцать минут. Сравнение с классическими методами пока невозможно — нет аналогов. Зафиксировать: экономия пробега 17% — это практический результат, а не лабораторный. У нас три клиента. Это не деньги. Это доказательство принципа».

Он остановился. Перечитал. Открыл новую страницу — ту, где на полях, почти машинально, написал когда-то про сознание и физику. Ничего не добавил. Просто перечитал и закрыл журнал.

За окном коворкинга лежал ночной Новосибирск — редкие огни в окнах, тёмные громады заводов на том берегу Оби, длинные цепочки фар на Димитровском мосту. Где-то там, в этих заводских корпусах, работали склады, логистические центры, диспетчерские. Они пока не знали, что через несколько лет их будет оптимизировать система, рождённая в этом углу с алюминиевой стойкой и помпой от кофемашины. Но Матвей, глядя на эти огни, чувствовал странное — как будто мир уже изменился. Просто ещё не знал об этом.

Он выключил свет. «Резонатор» продолжал работать — тихо, без участия человека, пересчитывая что-то своё, недоступное пониманию даже создателей. Завтра им предстояло решать новые задачи, искать новых заказчиков, бороться с новыми трудностями. Но сегодня, сейчас, в тишине ночного коворкинга, они выиграли первый раунд. Не у конкурентов. Не у рынка. У собственного страха перед будущим.