Волчий рынок

Эта книга описывает реальные механизмы теневого бизнеса на постсоветском пространстве. Все описанные методы действуют или действовали. Некоторые имена и детали изменены, но механики — нет. Автор не даёт инструкций. Автор показывает анатомию. Если вы узнали себя — это не случайность. Если вы хотите применить прочитанное — учтите: знание метода не защищает от последствий. В реальном мире за каждую схему кто-то заплатил. Часто — собой.

ГЛАВА 1. РУКОПОЖАТИЕ

За полтора часа до того, как Берл Тавиев впервые пожмёт руку человеку, который будет методично разбирать его жизнь на части, он стоял у окна своего кабинета и смотрел, как дождь заливает парковку перед офисом. Стекло было тонированным в пол — дорогое напыление, почти зеркало снаружи, — и мир за этим стеклом казался приглушённым, как старая фотография. Дождь шёл третий день. Тавиев не любил дождь — он напоминал ему осень девяносто четвёртого, когда он сидел без света в арендованном подвале и считал патроны, оставшиеся после того, как его первый склад вынесли подчистую люди, которым он недоплатил за «крышу».

Сейчас у него было четыре завода, семнадцать складских комплексов, доля в портовом терминале и триста сорок человек персонала. Ещё у него были привычки, которые он не афишировал. Например, в нижнем ящике стола, под стопкой старых актов, лежал заряженный ПМ с затёртыми номерами. Он лежал там пятнадцать лет, и Тавиев ни разу его не доставал. Но каждое утро он открывал ящик, смотрел на него и закрывал обратно. Это было не суеверие — это была память о том, как быстро всё может кончиться.

Сегодня ему предстоял ужин. Не деловой в том смысле, в каком это понимают наёмные менеджеры. Ужин, на котором решалось, будет ли его холдинг жить дальше или начнёт медленно умирать, отдавая по куску тем, кто умеет ждать.

Он вызвал водителя.

Пинхас Гольдштейн приехал в ресторан первым, хотя его никто не ждал так рано. Он вообще делал всё немного раньше, чем нужно, — на пять минут, на семь, на пятнадцать. Это была привычка, выработанная за сорок лет в бизнесе, где опоздание иногда стоит не контракта, а жизни. Он сидел в дальнем углу зала, за столиком, который не просматривался ни с улицы, ни от входа, ни от барной стойки. Спиной к стене. Лицом к двери. Место он выбрал сам — ещё утром его человек заехал в ресторан и договорился с администратором, чтобы именно этот столик держали свободным вне зависимости от брони.

Гольдштейн заказал чай. Чёрный, без сахара, в фарфоровом чайнике. Он не пил алкоголь на таких встречах уже двадцать лет — не из принципа, а из понимания, что голова должна быть ясной до последней секунды. Пьяный партнёр — управляемый партнёр. Пьяный ты — мёртвый ты. Простая арифметика.

Официант принёс чай, поставил на стол, спросил, будет ли что-то ещё. Гольдштейн посмотрел на него — не резко, без вызова, просто поднял глаза — и официант почему-то решил больше не подходить к этому столику без вызова. Такое случалось почти со всеми, кто видел Гольдштейна впервые. Он не был крупным. Не был шумным. У него было лицо человека, который знает, сколько стоят почки на чёрном рынке, — не потому что торгует ими, а потому что однажды ему предлагали купить. И он отказался. Но цифру запомнил.

Сегодня он сводил двух людей. Берла Тавиева — человека старой школы, который строил бизнес на связях и терпении. И Зораха Мейлаха — финансиста новой волны, который строил бизнес на том, что умел считать быстрее других и не испытывал потребности в партнёрах дольше, чем это было выгодно.

Гольдштейн знал обоих. Знал про Тавиева то, что Тавиев думал, будто никто не знает. Знал про Мейлаха то, что Мейлах сам про себя предпочитал не вспоминать. Именно поэтому он сводил их — не для того чтобы помочь, помогать ему им было незачем, а для того чтобы посмотреть, что будет, когда старый хищник встретится с молодым и оба будут считать, что контролируют ситуацию.

Тавиев вошёл ровно в восемь. Без опоздания, но и не раньше — он тоже понимал цену времени. Одет был дорого, но без крика: тёмно-синий костюм, сшитый на заказ у портного, который обшивал ещё его отца; запонки без камней, но с гравировкой, которую можно было разглядеть только вблизи; туфли, начищенные так, что в них отражался свет. Он выглядел как человек, который заработал деньги достаточно давно, чтобы перестать ими хвастаться.

Гольдштейн отметил про себя: Тавиев похудел. Не критично — килограмма на три-четыре. Но для человека его возраста и комплекции это могло означать две вещи. Либо он на диете, либо у него проблемы, которые не дают ему есть. Гольдштейн склонялся ко второму.

— Пинхас, — Тавиев протянул руку. Рукопожатие было сухим и крепким — ровно на три секунды, не дольше. Именно столько жмут руку люди, которые когда-то здоровались на рынках и помнят, что затянутое рукопожатие — это либо лесть, либо попытка прощупать дрожь в пальцах.

— Берл. Садись. Чай будешь?

— Пока нет. Мейлах приедет?

— Приедет. Он всегда опаздывает на четыре минуты. Говорит, что это его способ проверять, умеет ли партнёр ждать. Я думаю, ему просто нравится, когда его ждут.

Тавиев сел. Спиной к стене — нет, он сел лицом к двери, но справа от Гольдштейна, так что стена оказалась сбоку. Это была ошибка, которую Гольдштейн отметил и не стал исправлять.

Зорах Мейлах действительно опоздал на четыре минуты. Он вошёл стремительно — не так, как входят люди, которые спешат, а так, как входят люди, которые хотят, чтобы все обернулись. Высокий, поджарый, в костюме на полтона светлее, чем требовал сезон. Он носил очки в тонкой золотой оправе, хотя зрение у него было почти идеальное — очки были частью образа, как и привычка поправлять их указательным пальцем, когда он слушал собеседника. Это создавало впечатление, что он всматривается в суть сказанного.

За ним вошёл ещё один человек — моложе, лет двадцати девяти, в хорошем, но явно готовом костюме. Элиав Кац. Он не был представлен. Он сел за соседний столик, на расстоянии, с которого можно было слышать разговор, но нельзя было быть вовлечённым. У него было лицо человека, который привык ждать и запоминать.

Тавиев заметил его и ничего не сказал. У него самого был такой человек — Гецл Варшавский. Только Варшавский не сидел в зале. Он ждал в машине, и это было правильнее.

Мейлах поздоровался с Гольдштейном первым — короткий кивок, почти без прикосновения. Потом повернулся к Тавиеву. Протянул руку.

— Зорах. Много слышал. Приятно познакомиться лично.

Тавиев пожал руку. Сухо. Три секунды.

Гольдштейн смотрел на них, как смотрят на двух шахматистов, которые ещё не начали партию, но уже расставляют фигуры.

Официант принёс меню. Мейлах заказал воду без газа и стейк — прожарка medium rare. Тавиев заказал чай и салат. Гольдштейн не стал заказывать ничего — его чай ещё не остыл.

Первые пятнадцать минут разговора были ни о чём. О погоде. О пробках. О том, как изменился город за последние годы — строится, растёт, дышит. Это был ритуал, такой же обязательный, как мытьё рук перед едой. Настоящие переговоры начинаются не с главного — они начинаются с прощупывания.

Мейлах говорил легко, много шутил — негромко, сдержанно, но достаточно, чтобы создать впечатление человека открытого и неопасного. Тавиев слушал больше, чем говорил. Это была его старая тактика: дать собеседнику выговориться, позволить ему заполнить тишину словами, которые он потом не сможет взять обратно.

Гольдштейн не участвовал в разговоре. Он сидел чуть в стороне, пил чай и запоминал.

Первый сигнал прозвучал, когда разговор наконец коснулся дела. Тавиев заговорил о расширении. Ему нужно было финансирование под новый производственный комплекс. Сумма — двадцать три миллиона долларов. Обеспечение — часть акций холдинга. Доля в проекте — обсуждаемая.

Мейлах слушал, поправляя очки. Когда Тавиев закончил, он помолчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы пауза была замечена, но не стала неловкой.

— Двадцать три, — повторил он. — Это серьёзно.

— Поэтому я здесь, — сказал Тавиев.

— А почему не банк? Под такой проект банк даст деньги. Может, не под самый сладкий процент, но даст. У тебя активы, репутация, история. Банки такое любят.

— Банк — это долго. Мне нужно быстрее.

— Быстрее — это дороже. Ты же понимаешь.

Тавиев кивнул. Он понимал. Быстрее означало, что тот, кто даёт деньги сейчас, получает не только процент. Он получает рычаг.

— Как оценим? — спросил Мейлах. В этом мире не говорили «сколько стоит». Говорили «как оценим». Потому что цена — это то, что написано в прайсе. А оценка — это то, о чём можно договориться.

— Независимый аудит. Плюс двадцать процентов к рыночной за перспективу.

Мейлах улыбнулся. Улыбка была вежливой, но в ней читалось: «Ты думаешь, я куплюсь на это?»

— Плюс двадцать — это за риск. Но риск здесь, если я правильно понимаю, не только рыночный. У тебя есть партнёры, о которых ты не говоришь.

Тавиев не изменился в лице. Гольдштейн отметил это как хороший признак.

— У всех есть партнёры, о которых не говорят, — сказал Тавиев.

— Разумеется. Я только хочу понять, с кем я буду делить бизнес, если мы договоримся.

— Ты будешь делить его со мной. Мои другие партнёры — это мои договорённости.

— Которые могут стать моими проблемами.

— Не станут.

Мейлах отпил воды. Разговор подошёл к первой невидимой черте. Дальше нужно было либо наступать, либо отступать. Мейлах выбрал третье — обойти.

— Давай так, Берл. Я не говорю «нет». Я хочу посмотреть документы. Все. Не только то, что ты показываешь банкам. Я хочу увидеть реальную структуру, реальные обязательства, реальных бенефициаров. Если после этого меня всё устроит — мы говорим о деньгах.

— Это честно, — сказал Тавиев.

— Это бизнес, — поправил Мейлах. — Честность тут ни при чём.

Гольдштейн поставил чашку на стол. Звук получился чуть громче, чем нужно. Оба повернулись к нему.

— Когда будете готовы подписывать, — сказал Гольдштейн тихо, — позовите Нахмана. Он посмотрит бумаги. Я ему доверяю.

Нахман Дрейфус был юристом, который специализировался на корпоративных конфликтах. Он знал закон лучше, чем люди, которые его писали, и мог найти в любом договоре то, что другая сторона хотела спрятать. Он работал на того, кто платил, — принципиально, без эмоций, без лишних вопросов. Гольдштейн использовал его как фильтр: если Нахман говорил «чисто» — можно подписывать. Если говорил «есть нюанс» — нужно было читать мелкий шрифт.

Тавиев кивнул.

Дальше ужин покатился по накатанной. Еда, вежливые фразы, пара историй из прошлого, которые не значили ничего, но создавали видимость близости. Мейлах рассказал, как начинал в банке — без деталей, просто общий контур. Тавиев рассказал про первый завод — тоже без деталей. Оба понимали, что настоящие истории останутся при них, а то, что звучит сейчас, — это всего лишь смазка для механизма, который они запустили.

В какой-то момент Тавиев извинился и вышел в туалет. Мейлах проводил его взглядом и, не поворачиваясь к Гольдштейну, спросил:

— Он понимает, что через год его доли в проекте не останется?

Гольдштейн допил чай. Поставил чашку.

— Он понимает, что ты так думаешь.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что Берл строил бизнес двадцать пять лет. Он пережил три передела, две налоговые реформы и одну попытку рейдерского захвата. Он не дурак. Он устал. Это разные вещи.

— Усталость — это слабость.

— Усталость — это информация, — поправил Гольдштейн. — А информацию можно использовать по-разному.

Мейлах хотел ответить, но вернулся Тавиев. Он сел, посмотрел на часы — ровно полтора часа с начала ужина, можно закругляться, — и подозвал официанта. Счёт оплатил Тавиев. Это был его ужин, его приглашение, его жест. Мейлах не стал спорить. Он понимал, что оплата счёта в этом мире — не жест щедрости, а обозначение хозяина положения. Тот, кто платит, показывает, что может себе это позволить.

У выхода из ресторана Тавиева ждал Варшавский. Он стоял у машины — крупный, неподвижный, с лицом, на котором не отражалось вообще ничего. Мейлах мельком глянул на него и тут же отвёл взгляд. Он знал этот тип людей — бывшие силовики, которым не нашлось места в нормальной жизни, но нашлось в ненормальной. Они были удобны, пока платишь.

Элиав Кац подошёл к Мейлаху и что-то сказал ему на ухо — коротко, в несколько слов. Мейлах кивнул. Кац отступил на шаг назад, снова растворившись в фоне.

Машины разъехались. Первым уехал Тавиев — чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. За ним — Мейлах, на серебристом «Лексусе». Последним — Гольдштейн. Но прежде чем уехать, он набрал номер.

— Нахман, — сказал он в трубку, когда на том конце ответили. — Мейлах будет звонить тебе насчёт документов Тавиева. Ты проверишь их. Проверишь хорошо. И скажешь мне, что ты там увидел.

— А Мейлаху?

— Мейлаху скажешь то, что я разрешу.

Он положил трубку и поехал домой. Дождь кончился. На асфальте блестели лужи, и в них отражались огни фар — красные, белые, жёлтые, как сигналы системы, которая никогда не выключается.

Берл Тавиев сидел в машине. Варшавский вёл молча — он всегда молчал, когда не нужно было говорить. Город проплывал за окном, мокрый и равнодушный. Тавиев достал телефон. Нашёл номер. Нажал «вызов».

Гудок. Второй. Третий. На четвёртом ответили.

— Марк. Это Берл. Не спишь?

Марк Ландау на том конце провода помолчал. Это была его манера — пауза, которая стоила дороже слов. Пять секунд. Шесть. Когда он заговорил, голос был ровным и сухим, как протокол допроса.

— Слушаю тебя.

— Ты знаешь Мейлаха? Зорах Мейлах. Финансист. Мы сегодня встречались.

Ещё одна пауза. Короче, но тяжелее.

— Знаю.

— Что о нём думаешь?

Ландау не ответил сразу. Тавиев слышал, как он дышит — ровно, спокойно, как дышит человек, который привык контролировать не только себя, но и ситуацию вокруг. Наконец он сказал:

— Он умный. Слишком умный для человека, который не знает, где настоящая граница.

— Что это значит?

— Это значит, Берл, что он играет в игры, правил которых не понимает. Он считает деньги. Он хорошо считает. Но он не понимает, что некоторые цифры пишутся не в бухгалтерии, а совсем в других кабинетах. И когда он об эти цифры споткнётся, а он споткнётся, — он либо научится, либо его не станет.

Тавиев переварил это.

— Ты советуешь мне не работать с ним?

— Я советую тебе сказать ему спасибо за ужин. И не давать ему документов с синими чернилами.

— Что? — Тавиев не понял. — При чём тут чернила?

— При том, что синие чернила — это подлинник. Чёрные — копия. Если ты дашь ему документы с синими подписями, он сможет сделать с ними что угодно. Если дашь копии — он будет вынужден просить оригиналы. И ты будешь знать, что именно он просит. Это старая школа, Берл. Но ты же старую школу уважаешь.

Тавиев молчал. Он почувствовал себя идиотом — не потому что Ландау его унизил, а потому что он сам не подумал об этом. Двадцать пять лет в бизнесе, три передела, две попытки рейдерства, а он не подумал о цвете чернил.

— Понял, — сказал он наконец. — Спасибо, Марк.

— Не за что. И ещё, Берл.

— Да?

— Не езди на встречи с ним без Варшавского. Даже если встреча будет в ресторане днём. Даже если там будут дети и цветы. Мейлах — не тот, кого нужно бояться. Бойся тех, кто стоит за ним. Ты их не видишь. Я их вижу. И я тебе говорю: они есть.

Ландау отключился. Тавиев убрал телефон в карман. Машина въехала в ворота его дома — старого особняка, который он купил десять лет назад и который с тех пор оброс пристройками, бассейном, зимним садом и системой охраны, стоившей как небольшой завод.

Он вышел из машины. Варшавский остался в салоне — он всегда ждал, пока Тавиев войдёт внутрь. Тавиев поднялся на крыльцо, открыл дверь, вошёл в дом.

В доме было тихо. Жена спала. Сын, наверное, где-то гулял — у него была своя жизнь, которую он строил отдельно от отца и часто поперёк его воли.

Тавиев снял туфли. Прошёл в кабинет. Открыл сейф. Достал папку с документами, которые собирался отдать Мейлаху. Посмотрел на подписи. Синие.

Он закрыл папку. Положил обратно. Завтра он сделает копии. Чёрно-белые.

Он ещё раз прокрутил в голове разговор с Ландау. Совет про чернила был общим — старая школа, привычка страховаться от подлогов. Но Тавиев, зная себя, решил проверить вообще все бумаги. Не только те, что готовил для Мейлаха. Все, где стояла его подпись. Особенно те, что он писал от руки.

Где-то на другом конце города Зорах Мейлах сидел в своей квартире и смотрел на тот же дождь, который кончился. У него в руке был стакан с виски — одним кубиком льда, не больше. Он не любил разбавлять.

Перед ним на столе лежала тонкая папка. В ней было три страницы. Первая — биография Берла Тавиева: родился, женился, начал бизнес, разбогател. Вторая — структура его холдинга: компании, аффилированные лица, ключевые партнёры. Третья — список уязвимостей. Сын. Жена, у которой, по неподтверждённым данным, есть любовник. Старый партнёр, который обижен и хочет выйти из бизнеса, но не может, потому что Тавиев не отдаёт долю.

И приписка внизу: «Тавиев консультируется с Марком Ландау. Ландау — подполковник, действующий или списанный с сохранением связей. Рекомендация: не вступать в прямой конфликт до выяснения степени контроля Ландау над ситуацией».

Мейлах допил виски. Посмотрел на папку. Потом перевёл взгляд на телефон.

— Элиав, — сказал он, когда на том конце ответили. — Завтра начнёшь копать под Ландау. Мне нужно знать, что он ест, с кем спит, кому должен и кто должен ему. Всё.

— Понял, — сказал Кац и отключился.

Мейлах встал. Подошёл к окну. Город внизу жил своей ночной жизнью — огни, машины, люди, которые ничего не знали о том, что происходило в кабинетах и ресторанах над их головами.

Рукопожатие состоялось. Первый ход был сделан. Игра началась.

В это же время Пинхас Гольдштейн сидел у себя дома, перебирал старые фотографии и думал о том, что два хищника на одной территории — это всегда интересно. Интересно и кроваво. А кровь, как известно, лучшая смазка для любого передела.

Он убрал фотографии в стол и погасил свет. Завтра будет новый день. Новые звонки. Новые встречи.

ГЛАВА 2. ПЕРВЫЕ ДЕНЬГИ

Двадцать пять лет назад Берл Тавиев не носил костюмов. Он носил спортивные штаны с оттянутыми коленями и китайскую кожаную куртку, которая трещала на морозе и пахла рыбой — он тогда крутился на рынке, и рыба была его первым товаром. И дело было не в том, что он разбирался в рыбе, просто рыба портится. Это был его первый урок: товар, который портится, учит тебя быстро принимать решения. Если ты ошибся — ты выкинул деньги в мусорный бак, а не переложил на полку до следующего сезона.

Рынок находился на окраине города — бетонные ряды, крытые ржавым профнастилом, без отопления, с туалетом, в который нормальный человек не зашёл бы дважды. Торговали там все: старухи с укропом, кавказцы с мандаринами, дембеля с формой, которую они снимали с себя же и продавали, китайцы с пластмассовыми игрушками, которые ломались на третий день. И среди этого хаоса — Берл, двадцатисемилетний парень с экономическим образованием, которое ему оказалось некуда приткнуть, потому что экономика, которую он изучал, кончилась раньше, чем он получил диплом.

Он начал с одной точки. Арендовал её за наличные — не у хозяина рынка, а у бригадира, потому что прямых договоров тогда не существовало. Существовали понятия. Ты платишь бригадиру — тебя не трогают. Ты не платишь — у тебя сгорает точка. Не фигурально. Один раз при нём сгорела точка у парня, который решил, что он умнее всех и может договориться с администрацией напрямую. Парень пришёл утром, а там пепелище. Он постоял, посмотрел, плюнул и ушёл. Никто не вызывал пожарных. Никто не вызвал милицию. Никто даже не посмотрел в его сторону. Это был второй урок: есть правила, которые не записаны, но за их нарушение спрашивают быстрее, чем за записанные.

Тавиев платил вовремя. Он вообще всё делал вовремя — это была его стратегия, единственная доступная человеку, у которого не было ни связей, ни денег, ни физической силы. Он не мог наехать. Не мог подкупить. Не мог пригрозить. Он мог только быть полезным и не создавать проблем. И этого оказалось достаточно, чтобы через год у него было уже три точки. Через два — семь. Через три он уже вообще не торговал сам — он нанимал продавцов, а сам занимался логистикой, что на языке того времени означало: договаривался с водителями фур, чтобы они довозили товар и не воровали, договаривался с холодильниками, чтобы они не ломались в жару, и договаривался с бригадирами, чтобы они не поднимали плату за место каждую неделю.

Договариваться — вот что он умел. Не воевать. Не подавлять. Не запугивать. Он садился и разговаривал. Чай, сигареты, тихий голос. Он выяснял, что человеку нужно на самом деле — не то, что он говорит, а то, что у него внутри. Одному нужно было уважение — он получал уважение. Другому нужны были деньги — он получал деньги, но не сразу, а по частям, что создавало зависимость. Третьему нужен был покой — ему обещали покой, и он его получал, пока не мешал.

К тридцати годам Тавиев понял: рынок — это дно, с которого можно подняться, но на котором нельзя стоять. Слишком много людей, которые хотят кусок и не хотят расти. Он продал точки, взял деньги, добавил то, что скопил, и купил первый цех — полуразрушенный ангар на бывшей промзоне. Там он начал фасовать рыбу. Не продавать — фасовать. Разница была в том, что фасовка давала маржу втрое выше, чем перепродажа. Он нанял двадцать женщин, поставил конвейер, купил упаковочную машину. Через год он фасовал уже не только рыбу. Через два — строил второй цех. Через три — на него вышли люди, которые занимались не рыбой и не фасовкой, а тем, что называлось «обеспечением благоприятных условий для бизнеса». Проще говоря — крышеванием.

Это был четвёртый урок, самый важный. К Тавиеву пришли два человека. Они были вежливы — насколько вообще могут быть вежливы люди, у которых под пиджаком пистолет. Они объяснили, что теперь он будет платить им. Не за охрану — охрана у него уже была, он нанял отставных милиционеров. Он будет платить за то, чтобы его бизнес не трогали другие люди, у которых тоже есть пистолеты под пиджаками и желание заработать.

Тавиев выслушал. Задал три вопроса. Первый: сколько. Второй: кому именно он будет платить, фамилия и должность. Третий: что будет, если он откажется. На первые два вопроса ему ответили. На третий — нет. Ему просто показали фотографию его жены, снятую сегодня утром, когда она выходила из подъезда. Фотография была хорошего качества — значит, снимали не на мыльницу, а на профессиональную камеру с телеобъективом. Это означало, что за ним следят давно и серьёзно.

Он согласился платить. Но не просто так — он попросил встречу с тем, кто принимает решения. Ему отказали. Он попросил ещё раз — уже с деньгами, с первой выплатой наличными. Ему назначили встречу.

Так он познакомился с Пинхасом Гольдштейном. Тогда Гольдштейну было тридцать пять, он ещё не был старым игроком — он был молодым, но уже знал правила игры лучше большинства. Их первая встреча длилась двадцать минут. Тавиев сказал: «Я буду платить. Но я хочу понимать, за что именно. И я хочу, чтобы вы понимали: если мой бизнес вырастет, ваша доля вырастет вместе с ним. Вам выгодно, чтобы я рос». Гольдштейн посмотрел на него — не как на жертву, а как на партнёра, который ещё не понимает своего положения, но уже торгуется. Это ему понравилось. Он согласился.

С тех пор прошло двадцать два года. Тавиев вырос до производственного холдинга. Гольдштейн больше не брал с него денег за крышу — он вошёл в долю. Небольшую, но достаточную, чтобы иметь право голоса. И всё это время Тавиев помнил четвёртый урок: если ты не можешь победить систему — стань её частью так, чтобы система не могла победить тебя.

Но сейчас, стоя у окна своего кабинета на четвёртый день после ужина с Мейлахом, он чувствовал, что четвёртый урок перестаёт работать. Потому что система менялась. И он не знал, станет ли новая система считать его частью себя.

На столе лежали три стопки документов. Первая — аудит за последний год. Вторая — проект договора с Мейлахом. Третья — копии внутренних распоряжений, которые он пока не готов был показывать никому.

Документы с синими чернилами лежали отдельно. Он помнил слова Ландау и больше не делал ошибок.

Человек, который сидел в кабинете напротив него, не был Мейлахом. Это был Нахман Дрейфус — юрист, присланный Гольдштейном. Он приехал утром, без предупреждения, что само по себе было знаком: Гольдштейн не предупреждает, он ставит перед фактом. Дрейфус пил кофе — маленькими глотками, аккуратно, как всё, что он делал. Ему было тридцать восемь, но выглядел он старше: залысины, глубокие складки у рта, глаза человека, который слишком много читает и слишком мало спит. Одевался он в серое — всегда серое, разных оттенков, как будто не хотел привлекать внимание даже цветом.