Волчий рынок

— Хорошая собака, — сказал Мейлах, когда они пошли по аллее. — Давно у тебя?

— Пять лет. Он не кусается. Если не давать команду.

Мейлах оценил шутку — уголок рта дрогнул.

— Я прочитал твою заметку, — сказал он без перехода. — Ты хочешь, чтобы я знал, что у тебя есть материал.

— У меня нет материала, Зорах. У меня есть понимание. Понимание того, как некоторые люди решают некоторые проблемы.

— Это угроза?

— Это констатация. Ты занимаешься бизнесом. Я занимаюсь информацией. Иногда наши интересы пересекаются. Когда они пересекаются — я хочу, чтобы мы понимали друг друга правильно.

Мейлах остановился. Они стояли у старого дуба, мокрого после дождя, с облетевшей наполовину листвой. Ривка отпустила поводок — Ашер отошёл на несколько шагов и сел, глядя на хозяйку.

— Чего ты хочешь? — спросил Мейлах. Голос его стал суше.

— Я хочу, чтобы ты помнил: есть вещи, которые я знаю. И есть вещи, которые я могу узнать. Твоя сделка с Тавиевым — это твоё дело. Меня она не касается. Но если в какой-то момент ты решишь, что твои интересы распространяются на мои медиа — например, тебе понадобится, чтобы какая-то публикация не вышла или, наоборот, вышла, — ты придёшь ко мне. Не к моим редакторам. Не к моим владельцам. Ко мне. И мы договоримся.

— А если я решу, что могу обойтись без тебя?

Ривка посмотрела на него. Взгляд был прямым, без вызова, но и без страха.

— Тогда я выпущу материал, который у меня есть. Не тот, о котором ты думаешь. Материал о женщине, которая умерла семь лет назад. О Дине Рапопорт. О том, как её подпись оказалась на платёжке, которую она не подписывала. О том, как исчезли две страницы из экспертизы. И о том, кто был её начальником в тот месяц.

Мейлах не изменился в лице. Он был хорош — Ривка отметила это про себя. Большинство людей при имени «Дина Рапопорт» побледнели бы или начали бы спорить. Мейлах просто стоял и смотрел на неё, как смотрят на шахматную доску, когда противник делает неожиданный, но не смертельный ход.

— У тебя нет доказательств, — сказал он. — Официальная экспертиза уничтожена, дело закрыто.

— Официальная — да, — ответила Ривка. — Но ты же умный человек, Зорах. Ты же не думаешь, что старый эксперт, которого заставили лгать, не оставил себе страховку? Попробуй догадаться, о чём речь.

Мейлах промолчал, но Ривка увидела, как дрогнул желвак на его щеке.

— У меня на руках то, что он спрятал перед смертью, — продолжила она тихо. — Две страницы. Его личные выводы и образцы для сравнения. Для прокуратуры этого хватит, чтобы поднять дело из могилы и назначить новую проверку. А для тебя... это может стать концом. Подумай сам.

— Это блеф, — сказал Мейлах, но голос его звучал уже не так уверенно.

— Информация — это рынок, Зорах. Ты покупаешь. Я покупаю. Иногда я получаю что-то, что не покупала, — просто потому что мёртвые люди хотят быть мне полезными. Я не собираюсь ничего доказывать тебе. Я профессионал своего дела, и ты это знаешь.

— Чего ты хочешь сейчас? — повторил он. — Конкретно.

— Сейчас — ничего. Я хочу, чтобы ты знал: я храню твой скелет хорошо. Он лежит в надёжном месте. Но если ты когда-нибудь решишь, что мои медиа — это твои медиа, если ты попытаешься давить на моих людей или заходить ко мне через административный ресурс, я отпущу этот скелет гулять. Он пойдёт в прокуратуру. В прессу. В Интерпол. И тебе придётся долго объяснять, почему женщина, которая работала под твоим началом, выбросилась из окна через три дня после того, как её вызвали на беседу. И почему экспертиза, которая могла бы тебя оправдать, исчезла из дела.

Мейлах смотрел на неё. Она не отводила взгляда. Ашер, почувствовав напряжение, тихо зарычал — не на Мейлаха, а просто в воздух, как собаки рычат на грозу.

— Ты играешь в опасную игру, Ривка.

— Я играю в единственную игру, которая здесь есть. Ты играешь в неё же. Просто у тебя деньги, а у меня — информация. Что из этого опаснее, пока неясно.

— Ты понимаешь, что я могу сделать так, что твои медиа закроют за неделю?

— Понимаю. А ты понимаешь, что за эту неделю я успею опубликовать всё, что у меня есть? Не только на тебя. На многих. И тогда проблемы начнутся не у меня, а у тех, кто тебя прикрывает. Им это не понравится. И они спросят с тебя.

Мейлах отвёл взгляд первым. Это была маленькая победа, но Ривка не обольщалась. Она знала: он не сдался. Он просчитывает варианты.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, мы поняли друг друга. Что дальше?

— Дальше — ничего. Ты занимаешься Тавиевым. Я занимаюсь своими делами. Мы не мешаем друг другу до тех пор, пока это выгодно обоим.

— А когда станет невыгодно?

— Тогда мы встретимся снова. И обсудим новые условия.

Мейлах коротко кивнул — не соглашаясь, а принимая к сведению. Потом развернулся и пошёл к выходу из парка. Ривка смотрела ему вслед. Она знала: этот разговор ничего не решил. Он только отложил конфликт. Мейлах не из тех, кто прощает давление. При первой возможности он попытается убрать её — не физически, а через медиаполе, через административные рычаги, через её партнёров. И она должна быть готова.

Она наклонилась к Ашеру, потрепала его по холке. Пёс лизнул ей руку. Они пошли по аллее дальше — мимо мокрых скамеек, мимо пустого фонтана, мимо редких прохожих, которые не знали и не могли знать, что только что перед ними прошёл разговор, от которого зависело много больше, чем казалось со стороны.

Вечером Ривка сидела в своём доме и просматривала почту. Среди обычного мусора — пресс-релизы, приглашения, счета — было одно письмо без подписи. Она открыла его. Внутри — одна фотография. Её дочь, семнадцатилетняя Лия, стояла у входа в свою школу. Рядом с ней — молодой человек, которого Ривка не знала. Он улыбался. Лия тоже улыбалась. Под фотографией — короткая подпись: «Мама, познакомься, это Давид. Он такой заботливый».

Ривка смотрела на фотографию три минуты. Потом закрыла ноутбук. Потом открыла снова. Переслала фотографию человеку, который занимался её безопасностью — бывшему оперативнику из отдела по борьбе с киберпреступлениями по имени Шимон Гурфинкель.

«Найди, кто это. Всё, что можно. Вчера», — написала она.

Ответ пришёл через сорок минут: «Парень — студент, двадцать один год, учится в том же городе. Работает официантом в баре. Никаких связей с кем-либо из известных нам лиц. Чистый. Слишком чистый».

Ривка откинулась на спинку стула. Слишком чистый. В её мире это означало только одно: парень был инструментом, который подготовили заранее. Кто-то знал о её дочери. Кто-то выстроил знакомство так, чтобы она узнала об этом не сразу. И этот кто-то не был Мейлахом — у Мейлаха пока не было времени на такую операцию. Это был кто-то ещё. Кто-то, кто наблюдал за ней давно и ждал момента.

Она не спала двое суток.

На третьи сутки она приняла решение. Дочь она заберёт из школы. Не сейчас — это вызвало бы подозрения и спровоцировало бы ответные действия. Она выждет паузу и сделает это тихо, под предлогом семейных обстоятельств. А пока — она будет играть в игру, которую ей навязали. Играть так, как умела: собирая информацию и ничего не показывая.

Тем же вечером Элиав Кац докладывал Мейлаху о результатах наблюдения за Ландау.

— Он встречался с Гольдштейном, — сказал Кац, стоя у стола в кабинете Мейлаха. — Третьего дня, в «Орле». Я видел их вместе в окне. О чём говорили — неизвестно. Но после встречи Ландау уехал на закрытый объект, а Гольдштейн остался в ресторане ещё на сорок минут. Один.

Мейлах слушал, откинувшись в кресле. Он думал о том, что Гольдштейн и Ландау — это связка, которую он пока не понимал. Гольдштейн был старым игроком, Ландау — силовиком. Они могли обсуждать что угодно: от передела рынка до конкретной операции против Мейлаха. То, что Кац не знал содержания разговора, было плохо. Но сам факт встречи был достаточной информацией, чтобы насторожиться.

— Что по Ландау? — спросил Мейлах. — Есть слабые места?

— Пока нет. Он живёт как монах. Жена, если есть, не светится. Детей я не вычислил. Любовниц нет. Алкоголь не пьёт. Единственная зацепка — он регулярно бывает в закрытом спортзале. Там охрана, не пройти. Но я узнал, кто владелец зала. Это бывший сослуживец Ландау, некто Гуревич. В отставке.

— Это не слабое место. Это его силовое окружение.

— Возможно. Но я продолжу.

Мейлах кивнул. Он знал, что Кац найдёт что-то рано или поздно. Всегда находится. У каждого есть что-то, что он прячет. Просто нужно время.

— И ещё, — сказал Кац. — Тот партнёр Тавиева, с которым должен был говорить Варшавский. Разговор состоялся. Партнёр готов подписать отказ от претензий. Но он попросил гарантий.

— Каких?

— Чтобы его не трогали после того, как он уйдёт из бизнеса.

Мейлах усмехнулся.

— Гарантии даёт страховая компания. Я даю только обещания. Скажи Варшавскому, пусть передаст партнёру: он будет в порядке, пока будет молчать. Как только откроет рот — гарантии кончатся.

Кац записал это в свой блокнот — бумажный, который он сжигал каждый вечер. Потом вышел.

Мейлах остался один. Он думал о том, что его собственная информационная страховка становится слишком тонкой. Ривка знала про Дину Рапопорт. Ландау и Гольдштейн встречались за его спиной. Тавиев, судя по всему, начинал что-то подозревать. А он, Мейлах, пока контролировал только деньги. Но деньги в этом мире — не главный актив. Главный актив — информация. И по этому показателю он проигрывал.

Он вызвал Финкельштейна.

— Эфраим, — сказал он, когда старый бухгалтер вошёл. — Ты помнишь схему, которую мы обсуждали? С долговой ямой для Тавиева.

— Помню.

— Ускорься. Мне нужно, чтобы через две недели у нас был готовый механизм. Не на бумаге — в действии. Тавиев должен начать чувствовать, что у него под ногами горит земля. И пусть горит не сильно — так, чтобы он дёргался. А когда человек дёргается, он ошибается.

Финкельштейн кивнул. Он не спрашивал, зачем нужна спешка. Он просто записал задачу в свой внутренний реестр — тот, который хранился не в компьютере, а в голове.

— Ещё одно, — добавил Мейлах. — Ты знаешь кого-то, кто работал в банке «Инвесткредит» семь лет назад? В кредитном департаменте.

Финкельштейн задумался.

— Там работала Дина Рапопорт. Она умерла.

— Это я знаю. Кто ещё? Кто мог видеть документы?

— Был один человек. Но он уже на пенсии, живёт за городом. И он вряд ли захочет говорить.

— А если с ним поговорит не следователь, а человек, который предложит ему хорошие условия?

Финкельштейн помолчал. Он понял, что Мейлах ищет способ нейтрализовать компромат. И понял, что его снова втягивают в то, о чём он предпочёл бы не знать.

— Я узнаю, — сказал он наконец. — Но без гарантий.

— Гарантии даёт только страховая компания, — повторил Мейлах. — Я даю деньги. Этого достаточно.

Финкельштейн вышел. Мейлах посмотрел ему вслед. Старый бухгалтер был ценным активом — знающим, молчаливым, лояльным. Но именно такие люди, подписывающие фиктивные документы по указанию начальства, потом сидят в тюрьме за то, что не смогли сказать «нет». И Мейлах знал, что если когда-нибудь придётся выбирать между своей свободой и свободой Финкельштейна, он выберет себя. Не потому что он жестокий. Потому что это бизнес.

Где-то в городе Менахем Гурвич заканчивал параллельный учёт. Он сидел в своём кабинете, за закрытой дверью, и писал от руки — как условился с Тавиевым. Никаких файлов. Никаких копий. Только бумага и ручка.

Список получался длинным. Займы от партнёров, не отражённые в балансе. Поручительства, выданные под честное слово. Расписки, о которых Тавиев забыл. И одна запись, которая насторожила Гурвича больше всего: три года назад Тавиев подписал поручительство за компанию, которая принадлежала его старому знакомому, почти другу. Компания была мелкая, занималась перевозками. Тавиев подписал поручительство по просьбе знакомого, не вникая в детали, — просто чтобы помочь человеку получить кредит. Сумма поручительства была небольшой — триста тысяч долларов. Но Гурвич, проверив цепочку, обнаружил, что эта компания месяц назад перешла к новому владельцу. А новый владелец был аффилирован с одной из структур, которые контролировал Зорах Мейлах.

Гурвич отложил ручку. Посмотрел на запись. Потом перевёл взгляд на телефон.

Он должен был позвонить Тавиеву. Должен был предупредить его, что Мейлах, судя по всему, уже начал строить долговую яму. Но он знал, что если он позвонит Тавиеву прямо сейчас, тот начнёт действовать — нервно, резко, возможно, сгоряча. А это было именно то, чего ждал Мейлах.

Гурвич решил подождать до утра. Он убрал бумаги в сейф, закрыл кабинет и поехал домой. Он не знал, что утром его вызовет к себе человек, которому он не сможет отказать, — Марк Ландау. И разговор этот изменит всё.

А в доме Тавиева в этот час было темно и тихо. Сам он сидел в кабинете, перед раскрытой папкой с документами. Он читал проект договора с Мейлахом — того самого, который они должны были подписать завтра у Нахмана Дрейфуса. Он читал его в пятый раз и всё больше убеждался: юридически договор безупречен. Но что-то в нём было не так. Не в тексте — в контексте. Мейлах согласился на все условия. Не торговался. Не спорил. Только попросил добавить пункт о праве первоочередного выкупа дополнительной эмиссии. Тавиев тогда не придал этому значения — стандартная формулировка, защита интересов инвестора.

Но сейчас, перечитывая этот пункт, он вдруг понял: если Мейлах получит право выкупа дополнительной эмиссии, а Тавиев по каким-то причинам не сможет выкупить её сам — например, из-за финансовых проблем, — Мейлах сможет увеличить свою долю с двадцати процентов до контрольного пакета. И сделает это без единого выстрела. Просто предъявит право и деньги.

Это была ловушка. Не на сейчас — на перспективу. Мейлах строил коридор, по которому Тавиев должен был сам зайти в угол.

Тавиев закрыл папку. Открыл сейф. Достал пистолет, посмотрел на него и убрал обратно. Стрелять было не в кого. Враг был не из тех, в кого стреляют. Враг сидел в документах, в договорённостях, в непрочитанных пунктах и в забытых расписках. И этот враг был опаснее любого человека с оружием, потому что он был терпелив.

Тавиев встал и подошёл к окну. За окном стояла ночь. Где-то вдалеке горели огни города — миллион окон, за каждым из которых жили люди, не знавшие ни о Мейлахе, ни о Ривке, ни о Ландау. Они жили своей обычной жизнью, платили налоги, ходили на работу. И даже не представляли, что в этот самый момент несколько человек, имена которых никогда не появятся в газетах, решали судьбу активов стоимостью в миллионы долларов. И судьбу людей, которые зависели от этих активов.

Тавиев задернул шторы. Завтра будет тяжёлый день. Завтра он подпишет договор. Или не подпишет. Это решит Нахман Дрейфус — человек, которому Гольдштейн доверял, но который работал на того, кто платит.

А это означало, что Тавиев до сих пор не знал, на чьей стороне Дрейфус на самом деле. И узнает он это только тогда, когда будет поздно.