Сэдзо: За гранью смерти. Том 1

Глава 1. Роковое Дитя

Молниеносный поток ударов теснил Магацу. Он отступал, полагаясь лишь на свою вторую пару глаз, которая позволяла ему видеть траектории атак, но не давала физической возможности парировать их все. Рэн использовал технику крови, разгоняя потоки по всему телу, и с каждым мгновением ноги Рэна двигались всё быстрее, становясь размытыми пятнами, оставляющими синяки и ссадины на теле Магацу.

Идея пришла как холодный и отчаянный расчёт. Техника простейшего барьера, но не для защиты. Он придумал заложить в её основу не ослабление вражеских ударов, а бесчисленные крохотные пламенные лезвия – технику пламенных-разрезов.

Следующий разящий удар Рэна пришёлся в челюсть Магацу. Раздался глухой хруст. Но следом – странный влажный звук, словно режут сырое мясо. Рэн отскочил с завыванием, глядя на свою ногу: от ступни до бедра плоть была исполосована кровавой обугленной сеткой, как будто он сунул её в невидимую дробилку.

В миг его непонимания и боли Магацу атаковал.

Два его правых кулака с размаху врезались Рэну в грудь с силой, ломающей рёбра, и отшвырнули того к каменной стене. Удар о каменную кладку прозвучал приглушённо и тяжело.

Рэн, захлёбываясь кашлем с кровью, инстинктивно попытался залечить изуродованную ногу. Но едва восстановление коснулось раны, над ним возникла тень. Левая рука Магацу молотом обрушилась на его лицо, за ней правая – под дых, вышибая последние силы.

Прежде чем Рэн успел понять, где верх, а где низ, нижняя рука Магацу уже сложила печать вытенув два пальца. Взмах верхней руки – и Рэн с диким криком ощутил пустоту ниже пояса. Его ноги, его главное оружие и гордость, остались лежать поодаль, бессмысленно подрагивая.

Магацу поднял поверженного врага за горло, поднеся к своему окровавленному лицу. В последние секунды жизни Рэн увидел не торжество и не злорадство. Он увидел в четырёх холодных серых глазах лишь бездонную пустоту и ярость.

И тогда монстр нанёс свой последний милосердный удар.

В тот же миг ледяной ветер прошёлся по улице. Воздух сгустился, тяжёлый и сладковатый, пахнущий озоном и гниющими цветами. Из тени за соседним зданием вышел человек. Вернее, нечто в облике человека, облачённое в безупречные белые одежды Инквизитора Верховного Совета. Его глаза, сияющие холодным светом, безразлично скользнули по телу Рэна, а затем уставились на Магацу.

— Нарушение Кодекса Седзино, статья седьмая: несанкционированное убийство шамана на подконтрольной территории, — голос был ровным, как поверхность озера перед бурей.

— Ты портишь статистику, Отверженный. Совет не любит, когда его цифры портят.

Магацу почувствовал, как по его спине пробежал разряд, который он тут же подавил яростью. Это был не просто страж порядка. Это был Охотник. И его добычей был он.

Вид безупречно белых одежд Инквизитора на мгновение выжег в его памяти другой образ – такой же белый, чистый и беспощадный.

Снег, падающий на пепелище его дома. И окровавленное лицо матери – последнее, что он видел, прежде чем мир поглотила тьма.

Тогда, много лет назад, холод был единственным, что он чувствовал.

Колючий снег забивался под его грязную рубашонку, но этот ледяной укус был ничто по сравнению с холодом внутри. Он сидел, прижавшись к ещё тёплому телу матери, и смотрел на догорающие балки того, что ещё утром было его домом. Её кровь, тёплая и липкая, уже начинала замерзать на его щеке.

— Не плачь, мой мальчик, — прошептала она тогда, её голос был хриплым от боли. Её пальцы дрожали, вытирая с его лица слёзы, которые он сам не ощущал.

— Они боятся тебя. Потому что ты особенный. Ты — правда, которую они не могут скрыть. — Юмико крепко обхватила сына.

Он не понимал этих слов, но понимал ненависть в глазах воинов, ворвавшихся в их покои. И теперь понимал пустоту в своём сердце.

Её пальцы внезапно обмякли.

Тишину зимней ночи нарушал только треск огня и его собственное прерывистое дыхание. Он был один. Один со своими четырьмя руками, которые не смогли ничего удержать. Со своими четырьмя глазами, которые видели, как умирает всё, что он любил.

В тот миг его сердце, уже окаменевшее от горя, покрылось последним непробиваемым слоем льда. Льда, который однажды он вернёт этому миру.

Холодный пепел забивал горло, а в ушах всё ещё стоял звон от криков и треск пламени. Магацу, не останавливаясь, наклонился, сгрёб в ладони снег и растёр его в пальцах, пытаясь согреть. Вода, смешиваясь с копотью и потом, стекала грязными ручьями, но он упрямо продолжал, пока не получилось ледяная кашица.

Осторожно своими многочисленными неловкими пальцами он протёр лицо матери, смывая с её щеки запёкшуюся кровь. Та морщилась от холода, но не сопротивлялась, её взгляд был пуст и устремлён куда-то вдаль, в прошлое, которое уже никогда не вернуть.

Он молча поднял свой плащ – грубый, пропахший дымом, – и накинул на себя, стараясь укутать все четыре руки. Мать, словно очнувшись, прошептала:

— Не показывай их... Никогда не показывай...

Её голос был беззвучным шелестом, но для него он значит многое.

Они шли, не поднимая глаз, прижимаясь к стенам домов. Город, чужой и безразличный, просыпался вокруг. В конце концов они нашли то, что искали, – полуразвалившуюся лачугу на отшибе, где старуха-хозяйка, не глядя на них, указала на крошечную каморку под самой крышей.

Комната пахла плесенью, бедностью и отчаянием. Именно здесь, сидя на голом полу, они впервые за долгие часы позволили себе просто отдохнуть. Они были изгоями в логове врага, и Юмико понимала: это лишь передышка. Приговор над ними всё ещё висел в воздухе, и палачи уже искали их след.

На следующее утро, с первыми лучами солнца, они снова растворились в толпе, на этот раз направляясь в порт. Воздух гудел от чужих голосов, запахов рыбы и пряностей. Мать, сжимая в потёршемся кошельке последние монеты, купила два билета на уходящий на юг корабль.

— Мы затеряемся, среди южан, в их вечной суматохе, — сказала она, больше убеждая себя, чем его.

Магацу лишь кивнул, чувствуя, как под грубой тканью плаща сжимаются его лишние кулаки. Он увозил на юг не надежду, а пепел своего дома и холодную ярость, которая согревала его лучше любого плаща.

На корабле они с матерью устроились на корме, подальше от любопытных глаз. Семилетний Магацу смотрел на бескрайние свинцовые воды океана, чувствуя их безразличную мощь. Его детство, по сути, закончилось там, в огне. Он понимал: впереди только борьба и без его помощи мать не справится.

Обдумывая это, он прилёг и провалился в тревожный сон, полный теней и запаха гари, а где-то там стояла громадная белая фигура.

Проснувшись, он узнал, что мать, пока он спал, успела познакомиться с пожилым добродушным мужчиной по имени Дзиро, владельцем лавки специй в Акэноми. Тот, тронутый их фальшивой историей, предложил работу и кров.

Прибыв в город, они ахнули. Акэноми был не просто большим. Он был чудовищем, которое пожирало людей, перемалывало их в своей суетной утробе. И именно это давало им надежду – затеряться в этом муравейнике.

Первые дни они жили в крошечной комнатке над лавкой Дзиро, пропахшей корицей и куркумой. Со следующего же дня началась их новая жизнь. Официально работала только мать, но Магацу не мог смотреть, как она надрывается. Пока она, улыбаясь, обслуживала покупателей, он, закутанный в плащ, трудился в подсобке.

Его четыре руки оказались невероятным преимуществом – он таскал огромные тюки и ящики, справляясь за пятерых. Он старался не попадаться на глаза, но плащ не мог скрыть его лица. Вторая пара серых бездонных глаз, под его основными заставляла людей замирать на мгновение, а затем спешно отворачиваться с бормотанием или откровенной бранью.

Южане были жестоки в своей прямолинейности, но отвечать им было нельзя. Они жили здесь на птичьих правах.

Спустя три месяца им удалось скопить на крошечное жилище на окраине и переехать туда. А ещё через четыре месяца случилась беда – старика Дзиро нашли мёртвым в переулке. Официально – несчастный случай. Новый владелец без лишних слов уволил мать и продал лавку.

Отчаяние заставило её пойти на роковой шаг – занять крупную сумму у клана Куромару, известного своими ростовщическими операциями. Заняв денег, мать устроилась в другую лавку, а Магацу, понимая серьёзность положения, пошёл в порт.

В семь лет он стал грузчиком. Его четырёхрукая стать стала легендой доков, источником насмешек и суеверного страха, но он терпел. Терпел ради матери и чтобы они смогли выжить.

Так прошло три года, а жизнь превратилась в рутину унижений и каторжного труда.

Скромно отмечая его десятилетие, мать рассказала, что познакомилась с торговцем, который предложил им перебраться на север, подальше от этой суеты и долгов.

— Там мы сможем отдохнуть, — сказала она, и в её глазах Магацу увидел проблеск надежды.

Он конечно же согласился.

Через неделю в их дверь ворвались люди, их было трое. Впереди стоял Горо, сборщик долгов из клана Куромару, мужчина с лицом, на котором навечно застыла гримаса презрения.

— Птички нашептали, что кое-кто собрался улететь, — его голос был сладок, как яд. — А сбегать с незакрытым долгом, голубка, нехорошо.

Мать, бледная как полотно, пыталась объяснить, что их не так поняли, что они сначала закроют долг. Горо, не слушая, с силой ударил её по лицу.

— Меня твои сказки не волнуют.

Для Магацу мир сузился до этого момента. Он бросился на обидчика с рёвом, но Горо был шаманом. Лёгким движением руки он отшвырнул мальчика энергетическим импульсом, отбросив его к стене.

— А гнилой плод и падаль плодит, — усмехнулся Горо, и в его руке появился кинжал из рукава.

Он не собирался их убивать. Это было бы слишком милостиво от него. Быстрым движением он нанёс ей на щёку клеймо – символ должника. А затем, с той же неспешной жестокостью, оставил порез на её животе.

Удар не был смертельной раной. Это был лишь акт глумления и скорее урок непослушным должникам.

Магацу увидел, как исказилось от боли лицо матери и услышал её тихий стон. И в его сознании что-то оборвалось. Три года унижений, страха и ярости – всё это слилось в единый бешеный поток.

Он вовсе не думал. Его тело среагировало само. Четыре руки схватили первое, что попалось, – два тяжёлых мясных ножа с разделочного стола. Его два небольших рты на щеках издали рык, от которого кровь стыла в жилах.

И он тут же атаковал.

Он был вихрем из плоти и стали. Четыре руки, работающие в чудовищной синхронности, наносили удары с таких углов и с такой скоростью, с какой Горо не сталкивался никогда.

Это не было боем, лишь грязной, животной атакой.

Когда это закончилось, он стоял, тяжело дыша, над бесформенным телом. В комнате пахло кровью и смертью. Его дополнительные рты беззвучно шептали, повторяя проклятия.

Он посмотрел на свои четыре ладони, залитые багровой смесью.

Эти руки, которые всегда были его проклятием, сейчас стали его спасением.

Путь назад был окончательно отрезан.

"Шаманы - отдельная ветвь эволюции человеческого вида. Ныне не известна причина зарождения шаманов, как и причина эволюции. Шаманы отличаются от обычных людей повышенной выносливостью, прочностью тела и сверх естественной силой."

Глава 2. Цена спасения

Тишину в разорванной лачуге внезапно пронзил голос с улицы – раздражённый и нетерпеливый:

— Горо! Сколько можно там копаться? С этими нищебродами нельзя церемониться! — второй голос, хриплый, флегматично добавил:

— Наверное, опять свою методику убеждения применяет. Сейчас закончит, и пойдём.

Лёд пронзил жилы Магацу. Они ждут прямо за дверью. Его взгляд метнулся к матери. Она, прижимая рану на животе, с ужасом смотрела на него: на ножи в его руках, на окровавленный пол и в её глазах читался приговор: «Что ты наделал?»

Мысли пронеслись вихрем, но тело уже действовало. Он сунул ножи за пояс, сорвал с вешалки грубый плащ и мгновенно оторвал от подкладки длинную полосу ткани. Не глядя на мать, почти машинально, он перевязал её рану, туго стянув окровавленную ткань рубахи. Его пальцы работали быстро и точно.

— Не..., — начала она, инстинктивно отшатнувшись.

— Молчи, — его голос прозвучал хрипло и не по-детски. В нём не было просьбы.

Он подхватил её на руки. Верхние конечности обхватили спину, нижние – под коленями. Она была лёгкой, как пустой мешок, и от этого на глаза наворачивались предательские слёзы. Он грубо смахнул их плечом. Нужно избегать двери и окно – это единственный путь.

Он рванулся в подсобку, к маленькому заколоченному окну, выходящему в узкий переулок. Прижимая мать двумя руками к груди, двумя другими он с силой вышиб раму вместе с гнилыми досками. Гнилая древесина с хрустом поддалась. В тот же миг с улицы донёсся настороженный возглас:

— Слышь, а откуда этот сладкий запах?..Горо!

Магацу прыгнул в переулок, едва удерживая равновесие. Где-то сзади уже раздавались крики и звон разбиваемого стекла. Погоня началась, а позади, на полу лачуги, осталось лежать не просто тело – там оставалась его прежняя жизнь.

Он бежал, не разбирая дороги, прижимаясь к стенам. В ушах стучала кровь, а в груди пылало пламя. За спиной крики нарастали. Свистки стражников подняли на ноги весь квартал. Он видел цель – городские ворота, забитые вечерним торговым потоком. Толпа, телеги – это был идеальный шанс затеряться. Всего пару сотен шагов.

— Сынок... отпусти..., — едва слышно прошептала мать, её лицо было мертвенно-бледным. — Спасайся один...

— Нет!, — его ответ был резким. Он прижал её ещё крепче к себе, а глаза стали заплывать слезами.

Магацу нырял в самые грязные и узкие переулки. «Собью их со следа, оторвусь в узких улицах...» – стучало в висках. И вдруг, выскочив из очередного прохода, он чуть не врезался в того самого шамана с хриплым голосом. Тот стоял, тяжело дыша, с торжествующей ухмылкой перегораживая проход.

— Думал, мы по тем же путям будем за тобой, как щенки, бегать? Я тебя ещё с крыши приметил!

Магацу, не раздумывая, двумя руками прижал к себе мать, а двумя другими обрушил на шамана груду ящиков сбоку. Пока тот пытался выбраться, Магацу уже бежал далеко вперёд. Но едва он вылетел на следующую улицу, воздух перед ним вздрогнул. Возник второй шаман, уже заканчивающий складывать руки перед собой. Уйти не было возможности.

Магацу всей массой побежал на него и врезаясь, сбивал его с ног. Но падая, шаман успел выбросить руку. Сгусток искажённой ярко зелёной энергии, острый как бритва, со свистом пробил плечо Магацу насквозь. Горячая волна боли пронзила тело. Стиснув зубы, он подавил крик и вновь рванулся вперёд, к воротам. Уже перед ним была толпа. Он почти достиг её...

Но толпа впереди всколыхнулась и расступилась с испуганными возгласами. Погоня за спиной остановилась. Преследователи замерли в двадцати шагах, их лица выражали почтительное напряжение. Из тени под аркой медленно вышел он.

Молодой человек в безупречных тёмно-синих одеждах с белыми ремнями. Его лицо было спокойно. На поясе висели тёмный ножны, из которых выглядывала рукоять, оплетённая чёрной кожей. Перед Магацу предстал Нару из клана Акамо.

— Доложите, — его голос был тихим, но чётким, как гром среди ясного неба.

— Господин Нару!, — первый шаман вытянулся в струнку. — Этот уродец убил Горо!

Нару повернул голову. Его кроваво-красные глаза встретились с четырьмя глазами Магацу.

— Четырёхрукий, — произнёс он без гнева. — Отпусти женщину и сдайся. Твоё буйство окончено.

Магацу ответил низким, животным рыком, вырвавшимся из всех ртов одновременно. Он отступил к холодному камню. Ловушка захлопнулась. Нару сделал шаг вперёд. Его движения были плавными, почти ленивыми.

— Я её не отдам, — бросил он шаманам.

Магацу аккуратно опустил мать на землю и бросился в отчаянную атаку. Он выхватил два ножа, целясь в горло. И тогда Нару просто исчез. Фигура расплылась, как дымка. В следующий миг Магацу почувствовал сокрушительный удар в спину и рухнул на землю, а ножи разлетелись в разные стороны.

— Твоя ярость беспомощна, — произнёс Нару с оттенком разочарования. — Уродство, злоба - всё это лишь жалкая попытка компенсировать собственную неполноценность.

Эти слова вскрыли старую рану. Магацу поднял голову, его глаза залились багровым светом. В ушах прозвучал чужой, жадный голос:

— Убей их всех и спаси её. Его нижние руки сами сложились в замок, а рты на щеках прошептали:

— Рассекающее Пламя... — замок раскрылся.

Воздух вспыхнул таким же багровым светом, как и его глаза. Десятки ели видимых раскалённых лезвий покрытые огнём разлетелись во все стороны. Стражники падали, их доспехи расходились по рваным порезам. Нару возвёл энергетический барьер перед собой, окутывая им свои руки. Лезвия разбивались о него, осыпая всё искрами. Но барьер дрогнул. Одно лезвие проскользнуло сквозь защиту... и вонзилось в тело матери Магацу.

Всё замерло. На её плече зияла глубокая обугленная рана. Она смотрела на него с леденящим душу пониманием. Она видела, во что он превратился.

— Довольно, — Нару обнажил меч на дюйм. Из ножен брызнул ослепительный холодный свет. — Ты не только урод, но и осквернитель.

— БЕГИ! СЕЙЧАС ЖЕ!, — пронзительный крик матери разбил оцепенение Магацу. Инстинкт выживания вырвался на свободу. Магацу не стал бежать к воротам — он юркнул в узкую щель дренажного канала, вонючую и тесную. Вслед полетело рассечение клинка Нару, прорезав камни, но не достав цели.

Нару провожая его глазами, не стал бросаться в погоню.

— Она ранена его же техникой!, — крикнул стражник. Нару увидел тёмные прожилки, расползающиеся по её шее.

— Отвести её в камеру. Выяснить всё, что она знает. И избавьтесь от раны.

А в это время, далеко в канализационных туннелях Магацу бежал, не чувствуя боли. Перед глазами стояло лицо матери. Внутри него была лишь пустота и шёпот, ставший его вечным спутником. В этой темноте, залитый стыдом и чужой кровью, он перестал быть ребёнком. Он становился живым воплощением проклятия.

"Клан Акамо - один из древних и уважаемых кланов с многовековой историей. Под контролем клана находится один из самых больших и богатых городов королевства и юга. Последние три года Наоки Акамо, отец Нару Акамо заседает в Верховном совете шаманов. А его старший сын Нару управляет Акэноми.

Клан Акамо славится своей наследной техникой крови, которая позволяет выпускать кровь под контролем как для прямой атаки, так и для усиления прочности тела, повышения реакции, силы удара и прочим улучшениям тела шамана."

Глава 3. Жертва

Убегая по узким, петляющим улочкам Акэноми, Магацу не видел ничего, кроме размытых пятен стен. Воздух свистел в его ушах, смешиваясь с собственным прерывистым дыханием и криками погони. Он метнулся в очередной тёмный проулок, и под ногами у него внезапно возникла тьма – открытый люк, чёрная пустота, ведущая в нутро города.

Он не раздумывая, кубарем рухнул вниз, в зловонную пасть канализации.

Удар о мокрый камень отозвался во всём теле, заставив его задохнуться от боли. Но это было ничто по сравнению с тем, что обрушилось на него следом. Смрад – густой, физически осязаемый, как тухлое варево из человеческих отходов, гнили и химикатов – ударил в ноздри, обжигая слизистую и сдавливая горло спазмом. Из глаз ручьём хлынули непроизвольные, жгучие слёзы, смешиваясь с потом и грязью на его лице.

Он не знал, сколько бежал, спотыкаясь о скользкие камни и кости незнамо каких тварей. Тело, выжатое до предела, наконец предало его. Ноги подкосились, и он с глухим всплеском рухнул в ледяные, отвратительные сточные воды, успев лишь инстинктивно приподнять голову и перекатить своё бренное обессилевшее тело, чтобы не захлебнуться.

Лёжа на спине в липкой, мутной жиже, он окинул взгляд туда, откуда пришёл. Там, лишь беспросветная, абсолютная тьма, не рушимая ни единым лучом света. Преследователей не было слышно. Только тишина, нарушаемая мерзким бульканьем воды и отдалённым, похожим на стон, гулом города над головой.

Его одежда – некогда простая рубаха и штаны – превратилась в тяжёлые, ледяные тряпки, пропитанные насквозь потом, собственной кровью и зловонными сточными водами, вобравшими в себя всю грязь Акэноми. Каждая нитка впитывала холод и отчаяние, приковывая его к этому подземному аду тяжелее любых цепей.

Но цепь – это ведь то, за что можно и ухватиться.

Он застонал, пытаясь пошевелиться. Пробитое плечо пылало огнём. Он инстинктивно потянулся к нему верхней парой рук, в то время как нижние упёрлись в скользкое дно, пытаясь приподнять тело. Простреливающая, жгучая боль заставила его снова рухнуть в воду, захлебнувшись криком, который превратился в пузыри на поверхности.

Он лежал, тяжело дыша, ощущая, как яд энергии техники, пробившей его плечо, медленно разъедает его изнутри. Это было похоже на ржавые гвозди, ворочающиеся в ране. Но эта боль, как ни странно, и не давала ему потерять сознание. Она была якорем, цеплявшим его за реальность, не давая провалится на дно.

— Вставай. — Шёпот был едва слышным, идущим не извне, а из самых потаённых уголков его сознания. Грубый и такой чужой.

— Ты хочешь сгнить здесь, как ничтожная букашка?

Магацу зарычал в ответ – низким, животным звуком, вырвавшимся из всех трёх его ртов. Он снова упёрся руками, но уже всеми четырьмя – в дно. На этот раз его тело, дрожа от напряжения. Он поднялся на колени, потом на ноги, пошатываясь, как подкошенный.

Тьма была абсолютной. Но на удивление – не для него. Его вторая пара глаз, та самая, что все называли уродством, начала медленно привыкать. Они не видели света. Они видели тепло и движение. Смутные очертания тоннеля проступали в виде размытых пятен холода – камни, вода. И кое-что ещё... маленькие, юркие сгустки энергии, мелькавшие вдали. Мелкие бесы, порождения страха и отчаяния, которые чуют раненую добычу.

Один из них, похожий на расплывчатую тень с длинными когтями, метнулся к его ногам с шипением.

У Магацу не было сил увернуться. Не было сил даже на сложный удар. Но у него ещё оставалась воля к жизни.

Инстинкт сработал быстрее. Основные глаза следили за приближающейся тенью – вторая пара уже искала слабину. Он собрал остатки сил в левые руки, а правые выставил щитом, игнорируя боль. Уродливое нечто впилось когтями в его правые руки, но не успело опомниться: левые, сложенные в единое копьё, с силой спрессованной ярости вонзились в подобие его головы.

Раздался противный, хлюпающий звук. Пробив голову падшего духа и впечатав её в водосток, правой парой он сдавил, не давая вырваться, пока левая не закончила дело. Воздух тут же пропах гнилой плотью и тлением.

Магацу сидел рядом с врагом, тяжело дыша, с окровавленными руками. Впервые за этот бесконечный день ему дало дать отпор, а не бежать.

Его рты на щеках беззвучно шептали сами по себе, без его воли:

— ...Ещё...

Он посмотрел на свои четыре руки, залитые липкой тёмной субстанцией, оставшейся от падшего духа. Руки, из-за которых его презирали, только что спасли ему жизнь. В гнетущей тишине подземелья, отравленный, истекающий болью, он сделал свой первый вывод.

Моё уродство поможет мне выжить в этом аду.

Собрав волю в кулак, он поднялся и побрёл туда, откуда явилась тварь. Вода упрямо текла вперёд, словно зовя за собой. Движимый смутной надеждой, он последовал за ней, пока тоннель не вывел его в обширный сточный коллектор.

Это была квадратная комната – достаточно тесная, чтобы давить, достаточно пустая, чтобы кружилась голова. В её центре зияло круглое углубление, уходившее в непроглядную глубину, обнесённое ржавой стальной перилой. Место, забытое не только богом, но и самой надеждой. Воздух был неподвижным и спёртым, пахнущим не текущей грязью, а вековой пылью и плесенью. Следы людей здесь стёрло не время – их поглотило само подземелье. Он прислонился спиной к шершавой, влажной стене и грузно рухнул на каменный пол.